Annotation

Если вас вернули в мир живых, значит, это кому-то нужно. Во всяком случае, у меня самой не было ни малейших причин воскресать. Впрочем, жаловаться я тоже не собираюсь, хотя родственники, уже поделившие мое состояние, возвращению не обрадовались. И не только они. Мое воскрешение милостью Плясуньи, покровительствующей нашему роду, неожиданно затронуло слишком многих. В числе их и давний враг нашего рода, почти истребивший его, и члены таинственной секты «Черного лотоса», проповедующей право сильных убивать, и даже древние такхары, желающие извести всех, кто поклоняется моей богине.

И что мне делать?

Смириться с нынешним моим состоянием.

Выжить.

Найти и наказать виновных, исполняя божественную волю. А дальше… будет видно.

Карина Демина

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ГЛАВА 55

ГЛАВА 56

ГЛАВА 57

Эпилог

notes

1

2

Карина Демина
ПО ТУ СТОРОНУ ЖИЗНИ

ГЛАВА 1

Воскрешение — процесс долгий, это я не только осознала, но и прочувствовала сполна. В первый день сознание возвращалось рывками. Даже не сознание, а скорее способность воспринимать происходящее…

Окно в спальне небрежно завешено темной тканью.

Кто-то с кем-то шепотом спорит, что гроб из белого дуба — это непозволительная роскошь. Наверняка тетушка Фелиция, которая и в прежние-то времена славилась редкостным скупердяйством. Помнится, она в гостях сахару в чай вдвое больше клала, нежели дома…

Песни заунывные и невпопад.

То ли тетушка взяла дело моих похорон в собственные руки и плакальщиц наняла самых дешевых, то ли пели они уже давно и изрядно успели подустать, главное, голоса их звенящие раздражали куда более прикосновений. Их я тоже ощущала.

Вот чьи-то ручки обшаривают платье — белое, свадебное, кто ж знал, что и вправду пригодится, как по мне, на редкость глупый обычай, — норовя добраться до жемчужных пуговок. И тетушка Нинелия сопит, ибо ростом она мала, а позвать кого-то совесть мешает. Или жадность?

Я не определилась.

Главное, что в следующее возвращение ясно поняла — пуговицы заменили. Даже не так, просто срезали, а рукава прихватили на живую нитку. Со стороны вовсе незаметно… а так… куда мне ходить?

Кто ж знал, что я воскресну?

Явление это не то чтобы вовсе невозможное, особенно в семье, прапрадед которой умудрился и себя и всех потомков своих посвятить Плясунье, — подозреваю, досталось ему от родственников знатно, — но последний подобный случай был отмечен лет этак двести тому… из достоверных.

Пятка чесалась. И туфли слетели.

Купили в магазине подходящие, бумажные. Помнится, та же тетушка Нинелия в прошлый свой визит очень подробно объясняла, что у мертвецов ноги отекают, а потому обычными туфлями никак не воспользуешься…

Тетушка держала небольшую похоронную контору. Интересно, сделала мне скидку или, напротив, навернула процентов сорок-пятьдесят сверху, рассчитывая, что наследство покроет?

О нем они большей частью и говорили. Рядились, оставила ли я завещание, а если и так, то получится его оспорить? Зная меня, родственнички ничего хорошего не ждали, оно и верно, если бы я планировала умереть и озаботилась завещанием, им бы достался кукиш. Возможно, с маслом.

А так… непредусмотрительно, конечно, но в двадцать пять лет о бренном и вопросах, связанных с переходом в мир иной, как-то не задумываешься.

Может, я потому и воскресла?

Кто знает… Дедушка, будь он жив, несомненно, сумел бы объяснить, но он отошел в чертоги покровительницы нашей еще тринадцать лет тому, прихватив заодно и моих родителей, — эксперименты над темной материей крайне опасны. Я же осталась на попечение бабушки и многочисленной родни, горевшей желанием пригреть сиротку. Благо характер у бабули был кремень, даром, что ли, ведьма темная потомственная. Главное, что родне она скрутила жирную фигу, а мне, по всеобщему мнению, изрядно испортила характер. Это они зря, он у меня от рождения был не самым лучшим.

А бабуля…

Она любила деда, пусть и ругалась на него… додумался работать на открытом полигоне… упустил, недосмотрел… главное, ушел раньше, а обещал, мол, в один день. И когда бабуля поняла, что я вполне способна справиться своими силами, она ушла. Тихо. Во сне.

Вот тут-то родня и зашевелилась… Как же, шестнадцатилетняя кроха и одна в большом темном доме. Ей, небось, страшно и неуютно, и вообще, пусть оная кроха согласно эдикту и считается совершеннолетней, а также имеет полное право распоряжаться имуществом, всем же очевидно, что это издержки прошлого. Современные дети взрослеют позже, а девочкам, даже очень хорошеньким, семейные состояния доверять нельзя…

Достали они меня своей опекой и требованиями подписать генеральную доверенность преизрядно. А потому родню я выставила. Не без помощи адвокатов, благо Аарон Маркович дело свое знал, да и клятва его признала меня истинной наследницей… и понеслось.

Приглашения на чай. Визиты в гости… особенно тетушка Фелиция старалась, которая была не просто теткой, но двоюродной и в запасе имела двоих сыновей весьма смазливой наружности и подходящего характера. То есть ей казалось, что если мальчики слушают маму, то подходят мне, глупенькой… а что я своего счастья не разумею, на то и приворотные имеются.

Правда, когда я напоила таковым Юстасика, тетушка устроила скандал. Я пригрозила расследованием и полным отлучением от финансовых потоков, была обозвана бессердечной стервой и…

А не они ли меня отравили?

У тетушки Фелиции лавка, правда, не знаю, чем они там торгуют, но своих кузенов я имела возможность созерцать в игровом доме, да и не только там. Все же Дъюстерештадт, как ни крути, пусть и осененный благодатью короны — кто бы еще объяснил, в чем она проявляется, — городок маленький. В нем сложно не пересечься, особенно людям, ищущим, где бы потратить деньги. И сомневаюсь, что лавка тетушки Фелиции приносит доход, которого бы хватило на веселую ночь в «Зеленом петухе».

Или не она? Не то чтобы я вовсе отвергала эту возможность, духу у тетушки, невзирая на всю ее набожность и грамоту, врученную в прошлом году советом как самой благочестивой особе пресветлого Салецкого прихода, хватит… а вот с возможностью сложнее.

После того скандала она в гости не заглядывала. Да и я наносить визиты не стремилась. С кузенами мы пересекались, но делали вид, что друг с другом не знакомы. Согласитесь, отравить кого-то на расстоянии довольно сложно. Не говорю, что вовсе невозможно, но… тетушка не особо умна, а кузены и вовсе.

Нет, это не они…

Самое противное, что я совершенно ясно осознавала, что мертва, но в то же время не могла вспомнить, как это произошло.

Болезнь? Наверное, я бы запомнила. Несчастный случай? Убийство… но чужих здесь нет, а если бы меня убили, расследование проводилось бы. В этом случае присутствие штатного мага на похоронах обязательно, не говоря уже о некромантах. Скоропостижная кончина? Меня определенно не вскрывали… значит, все-таки несчастный случай. Обидно.

На третий день, когда тело мое вместе с гробом — все-таки не белый дуб и вовсе не дуб, но обыкновенная подкрашенная сосна, которую изнутри даже не потрудились почистить от заусениц, — спустили в склеп, ко мне вернулась способность видеть.

Причем в кромешной темноте. Оно и понятно, на кого в склепе световые шары тратить?

Крышку заколачивать не стали, спасибо Кхари за традиции, которые я только теперь смогла оценить в полной мере. Не думаю, что мне бы понравилась кремация, а ведь дядюшка Фердинанд о ней упомянул. Вскользь, конечно… мол, на Островах принято… избавляет от многих проблем… да, он провел на Островах двадцать лет, но это еще не повод тащить сюда все благоприобретенные дурные привычки.

Тетушка Фелиция отвергла предложение с гневом, о чем, подозреваю, она не единожды еще пожалеет… дайте только встать в полной мере. Пока же я лежала тихо, радуясь, что была единственной одаренной в нашем захиревшем роду. Как-то вот… очень сомнительно, что родственники обрадуются моему возвращению. А с ним и факту, что наследство ускользнет…

У Нинелии дочь. От первого брака. Если подумать, то она к нашему роду относится весьма условно. Будучи родной сестрой моей матушки, Нинелия в свои шестнадцать сбежала из дому, дабы сочетаться браком с личностью подозрительной, которая затем проявила себя во всей красе, оказавшись четырежды многоженцем, мошенником и беглым каторжником, что уж ни в какие ворота не лезло. Это мне бабушка рассказала, чтобы я не слишком близко принимала к сердцу тетушкины стенания о моей недостаточной религиозности. Мол, сама нагулялась, а теперь готова лоб о храмовые плиты разбить, демонстрируя Светозарному рвение.

Ага…

Второй раз она вышла замуж благодаря матушке, вернее, немалой сумме, которую положили в приданое. И подозреваю, что тот мужичок болезного вида, которого я встречала то ли дважды, то ли трижды, не слишком-то устраивал ее в роли мужа, но выбора, как говорится, не было…

А ведь он тоже скончался в прошлом году. Скоропостижно. И тетушка запретила вскрытие, а ее репутации идеальной прихожанки хватило, чтобы отвести всякие подозрения. Правда, штатный некромант все равно на похоронах присутствовал, породив изрядно сплетен, которые, подозреваю, крепко репутацию подпортили…

Нет, одно дело мелкий торговец и совсем другое — последняя из рода Вирхдаммтервег.

Хотелось бы думать, что к моей смерти отнеслись серьезней…

— Как живая… — Этот голос принадлежал дядюшке Мортимеру, который с виду был личностью на редкость безобидной. Лысоватый толстячок с пухлыми щечками. Мне всегда хотелось за эти щечки ущипнуть, но…

Дядюшка был известным в городе ростовщиком. И репутацию в определенных кругах имел такую, что связываться с ним рисковали лишь в самых безнадежных случаях.

Этот бы, пожалуй, смог и яду плеснуть или нанять пару-другую молодцев, чтобы проучить зазнавшуюся девчонку, как пару лет тому назад, когда я, не выбирая выражений, выставила его из дому.

Не люблю лицемеров.

А та парочка… доказать ничего не вышло. Мне еще повезло, что нестабильная моя сила — а дядюшка знал об этом маленьком недостатке, помешавшем получить мне нормальное образование, — соизволила очнуться и прийти на помощь.

От тех двоих осталась кучка праха.

А мне пришлось полгода посещать участок, доказывая, что в действиях моих не было злого умысла. И подозреваю, что эта внезапная пристрастность — к ведьмам в обществе относились с пониманием — тоже была следствием дядюшкиных стараний.

А теперь? Мы давненько не пересекались. Он предпочитал держаться в тени, играя в примерного семьянина… Правда, четвертая жена его была моложе меня, а куда подевались предыдущие три, не знал никто, но это еще не повод подозревать такого милого человека в дурном.

Тем более в тот раз мы друг друга поняли. Или, скорее, ощутив на своей шее жгут отсроченного проклятья, дядюшка счел за лучшее не связываться…

Нашел способ снять? Или… если жив, то он к моей смерти отношения не имеет.

— Не понимаю, зачем это все, — тетушка Нинелия поежилась и поспешила запахнуть манто.

Норковое. Мое. Из последней коллекции, которое я и при мерить не успела… вот же, добралась до гардероба. И не она одна, если Фелиция манто не содрала. А кузина моя бледная жемчуга нацепила. Это еще ладно, жемчуга я никогда не любила, но все равно обидно. Может, я их на благотворительность отписала.

Следовало бы.

— Обычай… — Дядюшка погладил по ручке хрупкую свою женушку, которая производила впечатление слегка блаженной. Стоит. Улыбается. Взгляд отрешенный… и течение жизненных потоков нарушено.

А вот, кажется, и отгадка. Дядюшка их пьет.

То-то он всегда бодр и весел, и здоровьем своим прихвастнуть любит… ай, до чего нехорошо. И незаконно, если подумать…

Почему никто не заметил? Не обратили внимания? Или… поговаривают, что дядюшка мой когда-то крепко выручил нынешнего начальника жандармерии, и тот преисполнился благодарности, но не настолько же… или… зрение мое было немного странноватым, расплывчатым. Я не видела лиц, точнее, воспринимала их этакими белесыми пятнами, а вот энергия — дело другое… Вот это синее пятно, вызывающее дрожь и частично рассеивающее потоки, не амулет ли?

— Все равно это глупо, торчать здесь семь дней, — проворчала тетушка.

— Полтора миллиона марок на четверых — достаточный повод…

Несколько больше, что бы они себе ни думали, но с семейным состоянием я управлялась вполне прилично, за последние годы изрядно его приумножив. И тем обиднее отдавать будет этим…

Обойдутся.

— На четверых, — тетушка Фелиция не стала скрывать раздражения. — В конце концов, я не понимаю, почему мы должны делить на четверых…

Я тоже.

Мое состояние останется со мной, ибо согласно Кодексу вернувшиеся силой Кхари уравнивались в правах с живыми и, что гораздо актуальнее в моем положении, наследовали собственное имущество…

— …в ней нет нашей крови…

Тетушка Нинелия поджала губы и сложенными щепотью пальцами коснулась лба, мол, прощаю тебе подобные речи и помыслы мои светлы…

Эти двое всегда друг друга тихо ненавидели. Слишком уж похожи были.

— В книге есть запись, — отступать Нинелия не собиралась, что весьма разумно, поскольку одно дело меха, а другое — больше четверти миллиона марок, которых хватило бы, чтобы выдать мою дебелую кузинушку замуж, да и на домик у моря осталось бы.

— Твой брат, Морти, совершил очередную глупость, а мы должны мириться… — Фелиция поправила белые розы, которые поставили у моего гроба. Вот тоже странность, я прекрасно вижу, что цветы ненастоящие, наверняка взяты в конторе Нинелии и на своем веку, весьма, подозреваю, немалом, видели не одни похороны.

Все-таки скупая у меня родня. Могли бы и свежих срезать…

— Не обязательно, не обязательно… — Голос моего дядюшки источал мед.

Зато теперь понятно, почему у него детей нет. И не в невезении дело, а в том, что беременность требует хорошего запаса жизненных сил, а они все на кормление дядюшки уходят.

Ничего. Вот воскресну окончательно, тогда и поговорим… не то, чтобы я такая уж поборница справедливости и закон блюду, но есть вещи, на которые нельзя закрывать глаза.

Мои закрыты.

Я только сейчас это сполна осознала. Труп с открытыми глазами внушал бы определенное подозрение, да и не по обычаю это… главное, что, кажется, еще и воском залили. Нет, что-то там такое тетушка рассказывала, но мне это представлялось выдумкой. А на деле… если этот их воск с ресницами отдирать придется, я им всем…

— В суд подам! — взвизгнула Нинелия, почуяв, что долгожданное наследство может пройти мимо.

Это они еще все не знают…

— Дорогая, зачем нам суд? — Дядюшка переместился по ближе. — Ты же прекрасно понимаешь, что эти деньги принадлежат семье… и должны в семье остаться…

Ага, только сам он об этой семье вспоминал, исключительно когда возникала необходимость взять взаймы. Правда, случалось это задолго до моего рождения, ибо позже дядя кардинально пересмотрел жизненную позицию, предпочитая деньги копить, нежели тратить, но…

— Есть закон…

И закон на стороне Нинелии. В родовую книгу ее внесли, причем вместе с дочерью, ибо тогда над ней еще довлело клеймо незаконнорожденности, а следовательно, в род приняли со всеми вытекающими последствиями. Уж не знаю, с чего это дедушка так расщедрился, обычно он проявлял куда больше здравомыслия.

— А есть правда… ты женщина благоразумная… ты не захочешь проблем…

Он потянул Нинелию за собой, а до меня донеслось:

— …ты же понимаешь, что в этой жизни все неоднозначно, и бывает, что сиюминутная выгода приносит…

Интересно, а к ней он кого подошлет?

Все-таки мерзкие существа, мои родственники. Тетушка Фелиция пробормотала что-то, и отнюдь не молитву, помянув и меня, и матушку мою, которая чем-то ей насолила, поправила грязные розы и удалилась, оставив меня наедине с дядюшкой Фердинандом.

Вот уж кого я не понимала. Точнее… мы встречались дважды. Первый раз, когда он вернулся на родину и наносил череду обязательных визитов, являя себя обществу, — тогда мы очень нудно и без малейшего удовольствия пили чай, беседуя о погоде. А второй, когда я, поддавшись любопытству, отправилась на его лекцию, посвященную особенностям островной магии.

Было интересно. Очень.

Если бы дядюшка еще не полагал женщин существами низкими, неспособными к мышлению и вообще к самостоятельной жизни, мы бы, пожалуй, подружились. Но на меня он смотрел с недоумением, явно не понимая, как вышло, что особа столь сомнительных интеллектуальных качеств оказалась во главе рода.

Если бы дядюшка был магом, если хотя бы спящим даром обладал, он бы, несомненно, сделал все, чтобы восстановить справедливость, но… боги явно были против.

С божьей волей спорить бессмысленно, но и любить меня он не был обязан.

— Интересно, — сказал дядюшка, склонившись над гробом. А я ощутила запах сигар и бальзамической жидкости. — Очень интересно… надеюсь, дорогая племянница, вы не станете затягивать…

Он поправил галстук.

— …хватает, знаете ли, своих дел…

Догадался? Понял?

Но… главное, вмешиваться не станет… а ведь мог бы… я сейчас беспомощна, достаточно отрубить голову и… не стоит думать о грустном. Я уже мертва, а второй раз умереть, конечно, обидно, но и только.

Меня оставили в тишине.

ГЛАВА 2

Склеп… Я заглядывала сюда раньше.

День рождения матушки и белые камелии. Бабушка предпочитала азалии. А дед вообще цветов терпеть не мог. Ему я приносила солодовый виски, лед и свежую газету. Мало ли… я бы вот сейчас от свежей газеты не отказалась, все не так тоскливо лежать.

Надеюсь, за прошедшие дни рынок акций не рухнул, а Южная Колониальная приросла за счет монополии на какао-бобы, которую им удалось пропихнуть, уж не знаю, какой ценой, строительство канала продолжается, а ферейская компания наладила поставки чая… Надо было бы прикупить еще акций Мальтийского союза. В последний год они хорошо прибавили для молодой компании, которая только-только влезла в колониальную торговлю, умудрившись отхватить себе неплохой кусок ее. Полагаю, во многом благодаря родственным связям основателя ее с французской короной. Конечно, родство это отрицали, но… знающему довольно портретов — горбатый нос и вялый подбородок подделать куда сложнее, чем родословную…

Тоска… И ни души… Оно и логично, что им здесь делать? Ушли на перерождение, поскольку, помнится, даже звезда некромантов не сумела докричаться до деда. А может, и докричалась, но была послана в полном составе… никто так и не понял, что тогда произошло.

Эксперимент с темной материей, чтоб его…

Но какой? И почему проводили его на полигоне открытого типа? Куда смотрела служба безопасности?

Лабораторию, помнится, тогда не просто зачистили от бумаг, они и панели сняли, и стены бы вынесли, не будь эти стены частью дома. Кажется, мы с бабушкой тогда вынуждены были переехать в городскую квартиру, и теперь я понимаю, что не по собственному желанию, но…

Что бы там ни нашли, это было объявлено государственной тайной, похоронено и забыто. А мне, когда возникло желание понять, что же, собственно говоря, произошло, ибо весьма сомнительной показалась версия, что два опытных некроманта и темная ведьма допустили одну ошибку, которая и привела к выбросу — было настоятельно рекомендовано не лезть в дела, слишком сложные для разума девичьего.

Я отступила. Зря.

Вот… есть у меня ощущение, что воскресла я не просто так.

Все равно тоска. Тело мертвое, неудобное. Я попыталась пошевелить пальцем… и кажется, получилось. Мизинец дернулся и, видят боги, это было неприятно. Боль? Отнюдь, скорее ощущение, что кожа вот-вот треснет, а мышцы рассыплются прахом. Я их ощущала вполне явственно.

Надеюсь, временное явление…

А склеп, оказывается, преинтересное местечко. Раньше как-то вот не обращала внимания, а… ладно, то что находится он не на кладбище, как принято, а в катакомбах под домом, еще можно объяснить странностями владельцев, но почему круглый?

В центре возвышение, на которое полагалось ставить гроб с мертвецом…

От отца, деда и мамы почти ничего не осталось, но бабушка, помню, много ругалась с кем-то… обычай… правила… души не найдут успокоения… Мы потом спускались к этому постаменту, и я прекрасно помню три закрытых гроба, которые с трудом вместились на один камень.

Свечи вокруг.

Бабушка сама их расставляла, а я помогала. Помню теплый воск, который льнул к пальцам, и горьковатый привкус дыма. Свое желание уйти…

Мне свечей не поставили.

Конечно, это ведь в родовой книге не написано, а значит, утруждаться не стоит.

Я вздохнула… и задышала. И вновь же ощущение не самое приятное, будто что-то внутри раздирается, расползается по кускам. Сердце ухнуло и застыло. Вновь дернулось. Забилось, но гораздо медленней, чем у живых. Тяжелее.

А вместо крови у меня, получается, энергонасыщенная плазма…

Стало теплее. По ощущениям, а на потолке проявился узор. Нет, он всегда там был, завитки и линии, в которых прятались твари удивительного, а порой и уродливого вида. Но теперь стало очевидно, что этот рисунок был призван скрыть иной, настоящий.

Идеальная шестиугольная звезда.

Старые руны, которые вспыхивали одна за другой, заставляя нити силы тянуться, складываясь в огромную печать. Она была мне знакома. Да и любому, кто когда-либо давал себе труд заглянуть в храм Плясуньи, но… эта печать несколько отличалась.

Она была… полнее?

Логичней?

А мое тело наполнялось силой. Легкой и звенящей, свежей, что вода в ручье… это было, пожалуй, больно. И еще невероятно. И… невозможно?

Нити силы уходили в пол, на котором, отражением верхней, появлялась другая печать. Она отличалась лишь парой символов. И те были мне неизвестны, хотя, видит покровительница нашего рода, в том, что касалось науки, я была куда как усердна…

Забытые знаки.

Запрещенные?

Та ли легендарная потерянная сила, некогда возвысившая Империю над другими странами? Если так, то неудивительно, что ее спрятали средь других узоров.

Дышать стало легче, пусть и дыхание это было менее глубоким, чем у живых. Зато я смогла пошевелить рукой… и второй тоже… и почти приготовилась сесть в гробу, когда дверь хлопнула.

К счастью, на рисунок силы это нисколько не повлияло. Линии, дрогнувшие было, выпрямились, а вливавшийся в меня поток не ослабел. Тело мое медленно, но верно изменялось под действием этой силы, мне же оставалось расслабиться и представить, что я все-таки мертва. А то мало ли…

— Ты уверен? — не узнать блеющий голосок кузины было невозможно.

Честно говоря, мы с ней не слишком ладили.

Да и как… она была тихой. Смиренной. И незаметной, но при этом обладала удивительнейшей способностью раздражать одним фактом своего существования. Стоило вспомнить потупленные глазки и шепоток, которым она отвечала на чужие вопросы, как меня передернуло.

— Здесь нас точно не станут искать, — а это уже кузен.

Полечка.

Вообще в миру его нарекли Аполлинарием, уж не знаю, чья это больная фантазия обрела жизнь, но имя свое Полечка тихо ненавидел, как, подозреваю, и матушку, заставлявшую держаться приличий.

Сама она в молодые годы немало погуляла. А что? Бабушка про всех рассказывала, и если сыновей своих хоть как-то щадила, выдавая лишь ту информацию, которая могла быть полезна, то тетушкам досталось по полной… В годы юные Фелиция крутила роман за романом, а порой и одновременно, несмотря на то что общество в далекие те времена к подобным штукам относилось с куда меньшим пониманием. Нет, она пыталась блюсти тайну, но…

Городок наш, как говорится, еще та дыра… а дуэль, случившаяся из-за прекрасных глаз юной Фелиции и вовсе событие из ряда вон выходящее. И ладно бы просто дуэль, но ведь со смертельным исходом, а это уже дело уголовное, пусть и смерть приключилась исключительно ввиду глупости одного дуэлянта и невезучести другого, но…

Тетушку отослали, в город она вернулась через несколько лет солидной замужней дамой, обремененной двумя детьми, в которых души не чаяла…

Смачный звук поцелуя заставил меня скривиться.

Вот уж…

Денег на открытие лавки ей выделили, дом в пригороде приобрели, но почему-то тетушка все равно решила, что ее глубоко обидели, не дав открытого доступа к семейному кошельку. Обида ее росла год от года, крепла и окончательно оформилась, когда еще бабуля моя отказалась купить Полечке корабль. В том аккурат проснулась жажда путешествий заодно с уверенностью, что в северных колониях не озолотится лишь последний дурак. Само собой, себя Полечка дураком не считал. Для исполнения гениального плана не хватало лишь малости, в коей бабуля взяла и отказала.

В самом деле, чего ей стоило? Я бы, например, пожертвовала парой тысяч талеров, только бы спровадить Полечку за моря дальние. А то бабушка пожалела дурака, мне теперь мучайся…

Но каков хват… И кузина хороша, куда только скромность былая подевалась. Я даже подвинулась, слегка поменяв положение, чтобы видно было лучше. А что, если места другого в доме не нашлось, то кто виноват? Здесь, между прочим, с полсотни комнат. И чердак есть. И подвалы… а его в склеп потянуло. Охальник.

Меж тем парочка частично лишилась одежды, и кузина уточнила:

— Ты ведь расскажешь маме теперь…

— Расскажу, — пропыхтел Полечка, выпутываясь из штанов. А носки с подтяжками оставил, и свитерок с рубашкой…

— Нам больше нет нужды скрываться… — Она впилась в Полечку поцелуем и повисла на шее, не замечая, как тот скривился. Конечно, кузен жениться не намеревался, во всяком случае в обозримом будущем. Интересно, он по дури с ней связался или с братцем поспорил?

В любом случае так просто добычу кузина не упустит. А про скрываться она зря. Даже если бы я не собиралась в ближайшее время воскреснуть окончательно — нити силы изрядно ослабели, а значит, процесс двигался к завершению, — деньги в любом случае получила бы тетушка Фелиция. И сомневаюсь, что она настолько великодушна, чтобы отказаться от наследства в пользу безголовых своих сыновей.

А кузина у меня не так уж безнадежна, судя по фигурке. И зачем только она себя прячет в этих безразмерных свитерах и мешковатых платьицах, длиной до середины голени? Коленки круглые. Чулочки шелковые. Поясок для подвязок кружевной. Надеюсь, не в моем ящике для белья прихватила. Хотя я посубтильней буду, особенно в бедрах. Значит, собственный, что радует несказанно.

— …мы купим корабль…

Я вам даже два выделю, если уберетесь, а то как-то чудо воскрешения происходит в обстановке совершенно к тому не располагающей.

…и волосы распустила. Рыжие. Ишь ты. А лопатки у нее веснушчатые. Кузен сопит, возится чего-то… определенно, не герой-любовник.

— …отправимся на Винейские острова… — Она запрокинула голову, этакий отработанно-картинный жест. — И будем жить там вдвоем…

В хижине из пальмовых листьев. Похоже, подобная мыслишка и кузену в голову пришла, потому как он изволил скривиться.

— …в любви и согласии…

Она устроилась сверху и ручку на шее пристроила. А что, пальчики у кузины музыкальные, с детства она играет на клавесине, репетирует много… такими если вцепиться хорошенько, то и гортань выдрать можно. А двигается вполне себе.

И вопрос, кто кого действительно соблазнил… Правда, ответ мне не так уж и нужен, потому что нити рассеялись, а я ощутила в себе необычайное желание действовать.

Кузен постанывал и похрюкивал. Кузина скакала, уже не фантазируя на тему счастливого будущего. И кажется, оба в достаточной мере увлеклись процессом, чтобы не обращать внимания на происходящее вокруг.

Это зря. Определенно.

Я села в гробу. Проморгалась. Покрутила руками, убеждаясь, что и руки меня слушаются, и вообще новообретенное тело не спешит развалиться на куски. А после хрипловатым таким чужим в звучании голосом сказала:

— Бу!

Кузина повернулась. Замерла.

Открыла рот… и право слово, лучше бы заверещала, как я на то надеялась, ибо в следующее мгновенье произошло то, что в медицине именуется скромно спазмом нижних мышц.

Сюрприз семейству удался.

ГЛАВА 3

Спустя два часа мейстер Виннерхорф покидал наш дом, отягощенный новым знанием, против которого он никогда не возражал, и весьма солидным чеком. Подозреваю, последний был выписан дядюшкой не столько из желания отблагодарить мастера, приехавшего по вызову незамедлительно, сколько обеспечить его молчание.

— Это все он. — Тетушка Нинелия в сотый раз вознесла взгляд к потолку и руки картинно заломила. Обычно унылое выражение ее лица исчезло, и тетушка, оставшаяся без привычной маски, радовала прочих разнообразием гримас.

И обида. И злость. И гнев, и еще что-то… страх?

— Соблазнил мою девочку…

— Твоя девочка сама ему проходу не давала! — взвизгнула тетушка Фелиция, и я поморщилась. Слушать одну и ту же песню третий час кряду, признаться, надоело. Могли бы проявить больше уважения к покойной и не устраивать разборок.

Я отщипнула виноградинку и закинула в рот. Зажмурилась.

Признаюсь, были некоторые опасения… Скажем, те же личи, согласно научным данным, несмотря на развитый мозг и явные способности не только к мышлению, но и к обучению, и даже к весьма сложным действиям, напрочь лишены чувства вкуса. И я вовсе не о том вкусе, который заставляет их рядиться в гнилое тряпье… Об упырях и прочей низшей нечисти и упоминать не следует. Я, к счастью, упырем не была, да и от лича, крепко подозреваю, отличалась и в лучшую сторону — во всяком случае желания немедля вонзить клыки в шею дядюшки не возникало.

Виноград был кисловат. А местами и темноват. Подмороженный взяли… или это кухарка, решив, что в этой суматохе все равно не до нее, решила сэкономить, а сэкономленное сунуть в карман? Надо будет разобраться. Живая я или не очень, но беспорядка в доме не потерплю.

— Теперь она опозорена…

— Сама виновата. — Я забралась на подоконник и потрогала веночек из флердоранжа, который не просто водрузили на голову, но и закрепили дюжиной шпилек. Главное, что волосы залили лаком и столь густо, что просто взять и избавиться от украшения не представлялось возможным.

— Именно! — взвизгнула Фелиция.

Но Нинелия заломила руки.

— А твой сынок вообще трахает все, что движется…

…а вот клубнику я зимой не брала. Во-первых, тепличная почти лишена и вкуса, и аромата, а во-вторых, деньги за нее дерут совершенно неприличные.

Магия, мол… Земли…

Может, в столице где-то и тратят силы на такую ерунду, как клубника, у нас же теплицы стоят на теплых ключах, отсюда и профит, а что приезжим впаривают, мол, от этой воды она полезной становится, так это старое развлечение. И стабильный доход. У нас, в отличие от иных курортных городков, свое направление…

— А ты… ты… — Тетушка Фелиция вытянула дрожащую руку. — Ты… даже помереть нормально не смогла!

— Ага, — согласилась я, выбрав клубнику покрупнее. С виду та была хороша, темно-красная, глянцевая, с россыпью желтых семечек… а на вкус… Сомнительно. Хрустит, что огурец. И пресная… может, если в сахар обмакнуть, лучше станет? Я поискала глазами сахарницу… Ага, стоит на кофейном столике, рядом с пустыми чашками. И что характерно, кофе уже давненько выпит, а посуда не убрана.

Вот тебе и умри на пару дней, слуги моментально распустятся. Ничего. Я порядок наведу… Доев клубнику из принципа, я облизала пальцы и поинтересовалась:

— Когда вы уберетесь?

— Куда? — Дядюшка Мортимер, который разглядывал меня столь внимательно, что право слово становилось неудобно, вытер испарину платочком.

— Не куда, а откуда… отсюда, — я махнула рукой на двери. — И из дома вообще…

Похоже, эта мысль в головы родственников не приходила. Тетушки, вполголоса продолжавшие переругиваться, замолчали, дядюшка же насупился и запыхтел. А ведь до меня доходили слухи, что у него проблемы возникли, какие-то там брожения в верхах намечались волей славного нашего монарха, подмахнувшего, не иначе как с недосыпу, указ о борьбе с коррупцией. То ли комиссию ждали. То ли кресла делить собирались. Главное, что всем стало весьма и весьма неспокойно, а начальник жандармерии и вовсе в отставку подавать собрался…

Если так, то не факт, что с новым выйдет подружиться. Тем более что кроме дядюшкиных друзей наверху есть и те, кому он здорово в свое время нагадил. А эти не упустят случая расквитаться. Как бы там ни было, жизнь грозила изрядно осложниться, и некая сумма денег весьма облегчила бы возможные неприятности…

Или вот титул. Признаюсь, не думала, что с ним будет… Мортимер старше Фердинанда, и весьма возможно, что согласно праву Конрада титул отойдет к нему…

— Я не думаю, что нам стоит спешить, — произнес дядюшка.

— Отчего же? — А вот Фердинанд был на моей стороне, вернее на своей собственной, но пока она вполне с моей совпадала. — У меня, между прочим, в университете дела…

— Можешь ехать…

— И оставить ее без присмотра? — Фердинанд преодолел расстояние, нас разделявшее, в два шага. Ноги-то у него длиннющие, что циркули. Пальцы перехватили руку, сдавили, крутанули… Перед глазами что-то мелькнуло, а дядюшка с немалым раздражением рявкнул: — Не крутись… стабилизация продолжается… и будет идти еще несколько дней.

Очаровательно.

— Или даже недель… данные рознятся, но сейчас ты весьма уязвима.

Я прикрыла глаза. Спасибо. Этого я не забуду.

— Поэтому постарайся не уходить далеко от… скажем так, центра…

— Какого центра? — поинтересовался Мортимер.

Но Фердинанд оставил его вопрос без ответа. Я выдержала долгий его взгляд. И позволила оттянуть себе веки и… в рот он, к счастью, не полез, хотя и желание испытывал. Я широко улыбнулась — клыки слегка выросли, это я и сама ощущала, но…

— И кровь… тебе нужна кровь… распорядись. — Он отступил, вновь сутулясь. — Лучше всего свиная… свиньи, как показывают последние исследования, наиболее близки к людям…

Тетушка Фелиция изобразила обморок. Это она зря…

— Прекратите паясничать, — строго велел дядюшка Фердинанд, разматывая тончайшую нить портативного анализатора. Камень на конце ее был прозрачен и прекрасен, что не укрылось не только от моего внимания.

— А ты, смотрю, стал многое себе позволять… — протянул дядюшка Мортимер, следя за движениями камня, что голодная кошка за мышью. Я прямо так увидела, как он напрягся, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватить заветный камень.

Алмаз такого размера потянет…

— А ты не оставил дурной привычки заглядывать в чужой карман…

Тетушка застонала.

Я пристроила ногу на подоконник и, сняв белую туфельку на картонной подошве — и ничего мои ноги не отекли, могли бы и в шкафу поискать что приличного, — кинула ею в тетушку. Попала в лоб.

Тетушка с визгом вскочила и… замерла, определенно, не понимая, что ей делать дальше. А я… я показала язык.

— А может, она все-таки лич? — поинтересовался Мортимер, и в тетушкиных мутных очах вспыхнула надежда. Но ее я пригасила, скрутив красивый кукиш.

Даром, что ли, дедов конюх меня тренировал… Пригодилось вот.

— Личи не умеют разговаривать. — Дядюшка Фердинанд крутил нитку, заставляя камень вращаться, и тот вспыхивал то алым, то синим, то зеленым… интересно, это у кого здесь такой целительский потенциал, что мои токи забивает.

— Это, между прочим, научно не доказано, — пискнула Нинелия.

А я удивилась: неужели она читает что-то помимо «Голоса праведника»? Оно, конечно, толика правды в сказанном имелась. Небольшая.

Говорить личи не то чтобы не умели, скорее уж за последнюю пару сотен лет не находилось счастливчиков, которые бы встретили лича и остались целы. Как-то то ли на беседы тварей не тянуло, то ли прав был Дитрих Норбурнский, утверждавший, что речь есть дар божественный, присущий лишь существам душным, а потому являющийся основным признаком таковых, на коий надлежит опираться Церкви Светозарного и Инквизиции…

— Посмотрим, — произнес дядюшка, что-то черкая в блокноте. — Вызов уже отправлен.

— И когда ты успел? — Мортимер вытянул короткую шею, пытаясь заглянуть в блокнот. Это он зря. Я, помнится, после лекции стянула эту вот записную книжечку, то есть не конкретно эту, а другую, которую дядюшка носил при себе постоянно. Тоже надеялась полезненьким разжиться, но оказалось, что почерк дядюшкин столь замысловат, что родезские каракули Мертвых проще прочесть, чем его заметки.

— Еще вчера.

— Вчера? — Вот теперь Мортимер не скрыл своего возмущения. — Ты… выходит, ты знал?!

— Подозревал. Стихии были не стабильны.

Мортимер засопел. А на тетушкиных лицах появилось одинаковое выражение тихой злости. Конечно, скажи он вчера, что знает о моих коварных планах воскреснуть, мне бы тихо и мирно отрезали голову, избавляя мир и главным образом себя от нового чуда.

Никто бы ничего не узнал.

А если и узнали бы, в кодексе о профилактическом отрезании голов мертвецам ничего не сказано.

Спасибо, дядя, я этого не забуду.

— Ты… ты мог бы… слов нет!

Мортимер ушел, громко хлопнув дверью, а я, дотянувшись до блюда, забрала последнюю ягоду. Надо же, кислые-кислые, а пошли… Клубника, чтоб ее… Впрочем, если со взбитыми сливками и шоколадом… Я зажмурилась.

А жизнь хороша. Даже если не совсем и жизнь.

Ночью какой-то идиот попытался разрушить склеп. То есть, почему какой-то… Юстасик, старшенький из моих кузенов, конечно, молоток додумался убрать, но меловая пыль на его рубашке и брюках, а заодно несколько утомленный вид и острый запах пота выдавали его с головой.

— Заставлю реставрировать за свой счет, — произнесла я, пнув камень. И халатик запахнула. Не то, чтобы прохладно, холод я как раз и не ощущала, но вот взгляд у дядюшки сальный.

А склеп защищали хорошо. Теперь я видела дремлющие сплетения силовых нитей, укрытые за слоем штукатурки. Они вросли и в место это, и в дом… и молот, конечно, оставил пару-тройку царапин, да статую снес из новых, поставленных моим прадедом… Если подумать, заказывал он их у известного мастера, а потому в денежном выражении потянут они изрядно…

— Сгинь, тварь нечистая! — взвизгнул кузен, плеснув мне в лицо чем-то мокрым и вонючим.

Водой освященной?

Если и так, то носил он ее с собой давненько, испортиться успела, протухнуть.

— Точно идиот. — Я лицо вытерла.

Нет, что еще сказать… я вот честно уснуть пыталась. Лежала, разглядывала балдахин и еще немного потолок, раздумывая, насколько в моем нынешнем состоянии нормальна бессонница, и вообще, где про это состояние почитать, кроме как в хрониках…

А тут снизу удар. И еще один.

И такие мощные, что стены задрожали… и кажется, он тут заклятье активизировал, а когда не сработало, точнее сработало — штукатурку со стен сняло, как посмотрю, — но вовсе не так, как кузену хотелось, за молоток взялся.

— Слушай ты, дитя осла. — Я только коснулась узенького плечика, как кузен заверещал и мешком осел на пол.

— Не трогай ребенка! — Тетушка Фелиция, облаченная в широкую ночнушку, замахнулась на меня зонтом. Откуда только взяла?

— Да нужен мне ваш ребенок… — На всякий случай я отступила. Не то чтобы зонт мог причинить мне какой-либо существенный ущерб, но вот… боюсь ненормальных.

— Что случилось?

У тетушки Нинелии тоже ночнушечка имелась.

Коротенькая.

Едва прикрывающая толстую ее задницу, но зато густо расшитая кружавчиками.

Дядя Фердинанд прикрыл глаза и благоразумно отвернулся. Вот он ночевал в байковом спальном костюме пыльно-синего окраса, и даже блестящие медные пуговки не могли придать наряду бодрости. Судя по виду, куплен он был еще до экспедиции на Острова и времена знавал всякие.

Может, ему и вправду деньгами помочь?

Я как-то не особо интересовалась его жизнью, полагая, что чем меньше рядом любящей родни крутится, тем целее нервы. Но он единственный из всех держался в стороне от моей жизни, и уже за это я была ему немало благодарна.

— Она съела Юстика! — то ли с ужасом, то ли с восторгом произнес Аполлон, который в дверях показался-таки, хотя и рекомендовано ему было лежать.

Двигался он скованно. Ноги расставлял широко. А заодно держал у паха массивную грелку.

— Кто?

Тетушка Нинелия на всякий случай прижала руки к груди, правда, правой. Потом сообразила и торопливо поменяла, а то мало ли…

— Мышь, — сказала я, переступив через идиота, который по-прежнему лежал на полу, притворяясь мертвым.

— К-какая?

Ресницы черные накладные. Пудра. Румяна… что-то не похоже, что тетушка ко сну собиралась, во всяком случае, тому, который в постели и одиночестве. И кажется, она сообразила, что не следовало покидать комнату.

— Огромная, — я принюхалась. Так и есть… пудра из моих запасов определенно, и духи… правда, средней паршивости, я подобные густые ароматы терпеть не могу. А присылают всякие… — Пришла и сожрала…

— Д-да?

— Нет, — рявкнула я и сдвинула тетушку. И уже на лестнице крикнула так, чтобы услышали даже треклятые мыши, если они тут водятся. — Но если кто и дальше будет разрушать дом, то оплатит работу реставраторов из собственного кармана!

— А она точно не лич? — без особой, впрочем, надежды поинтересовалась тетушка Фелиция, а Мортимер ответил:

— Инквизитор скажет.

Проклятье… не было печали.

ГЛАВА 4

Я не слишком часто заглядывала в храмы, тем паче Светозарного, ибо посвящение обязывает, а Плясунья не любит иных богов. И пусть говорят, что все они суть отражения одного, но…

Некроманты точно знают — не любит.

Ее храмы всегда стоят наособицу. Ее жрецы прячут лица за масками, хотя, подозреваю, последнее исключительно из здравых побуждений, ибо Плясунью в мире не любят. Боятся. Почитают. Но не любят.

К ней не приходят без особой нужды, а порой и суеверно прячутся за якобы действенными амулетами, но…

Было время, когда, движимые этим страхом, люди заколачивали двери храмов. Сваливали у стен их вязанки хвороста, лили масло и жгли. Со жрецами и теми, кто смел заикнуться, что богиня не простит.

А следом доставалось и слугам ее… Некроманты пусть и наделены немалой силой, но отнюдь не бессмертны. Камень в голову, пуля в сердце. Пули-то к тому времени научились делать правильные, пробивающие защиту… огонь и вода, и иная сила, ибо маги тоже не слишком-то нас любят. В то время, пожалуй, впервые объединились пятеро цехов, образовав Великий анклав, ублюдочное порождение которого существует и по сей день. И неплохо существует, я вам скажу, при поддержке императора и монополии на раздачу желтых блях, без которых ни один маг права колдовать не имеет.

Но мы не о том…

В те времена, ныне в учебниках благоразумно названные Смутными, поголовье некромантов изрядно проредили. Чего стоила одна резня при Уттерштоффе, где располагалось большое цеховое училище. Там не пожалели ни наставников, ни учеников, хотя штурм стоил им немало крови.

Горели библиотеки. Громились поместья. Семейные погосты разбивались в пыль… а она смотрела. И ждала. И… это отчасти было наказанием нам за гордыню, как говорила бабуля. Возомнили себя всесильными, вот и получили… когда же общество вздохнуло с облегчением: как же, избавили великую Империю от заразы, пришли две сестры.

Имя первой — Чума и носила она алые одежды. Ее лицо было бело, ее губы — алы, а волосы — темны, и обличье столь невинно, что никто не способен был поверить, будто это дитя несет угрозу.

Она появлялась у городских ворот. И ворота открывались. Она ступала на улицу, и камни становились ядом. Она просила воды, и стоило коснуться ее губами, как колодцы разносили заразу. Она танцевала на пустых улицах. И собирала телеги мертвецов. И целители, как крысы, бежали, не способные справиться с болезнью. А она хохотала…

Так пишут, что рожденный ее смехом ветер пробивался сквозь защиту воздушников, а легкий поцелуй покорял пламя огневиков, и не оставалось стихии, как не оставалось надежды, и даже храмы оказались бессильны перед нею.

Имя второй — Проказа.

Она любила старушечьи одежды и была медлительна, а еще, пожалуй, милосердна. Она предпочитала дворцы и дома людей состоятельных, минуя крысиные бараки, в которых ютилась чернь. О нет, Проказа долго выбирала жертв, а потом водянистыми глазами смотрела, как мучаются они, как покрываются тела их волдырями, как превращаются те в гниющие язвы, как…

Она садилась на плечи. И ходила следом. Она смотрела, как избранника в страхе выставляют из дому, а после и из города, и тот, кто еще вчера был велик и славен, оказывался вдруг изгнан…

Поговаривают, что и Его Императорское Величество не избежал потерь в своей семье, и лишь тогда, глянув на изуродованное язвами лицо сына, одумался, издав эдикт, который позже назвали Молящим.

Он вернул Плясунье ее храмы. И построил новые, сделав их столь великолепными, сколь это возможно было. Он принес ей жертву. И дозволил лить кровь на алтарь, причем не только животных, как было до этого. Он повелел схватить тех, кого назвал мятежниками, и предал казни…

Проказа отступила. Единственный достоверно известный случай излечения, ныне вызывающий множество споров. Находятся умники, утверждающие, будто наследнику престола в страхе поставили неверный диагноз, а проказа как таковая имеет происхождение обыкновенное и с божественными силами в исконном их понимании не связана.

В общем, это я к чему…

Некромантов не любили. И не любят.

Эдикты там или запреты, императорская воля с нею связанная, но… людям можно запретить убийство, а вот изменить отношение к кому бы то ни было — проблематично. Честно говоря, некроманты и сами к обществу относятся без особых симпатий.

Люди раздражают. И… мешают.

Бабушка утверждала, что это естественно, мир мертвых не может не оказывать влияния на психику, поэтому в большинстве своем некроманты — люди крайне скверного характера и, к счастью для обывателей, крепких нервов.

Не знаю.

Главное, что визита инквизитора, в нынешнем положении обязательного, ибо чудеса без присмотра Церкви происходить не имеют права, я ждала с настороженностью. А вот родственнички, подозреваю, весьма надеялись…

Он появился на третий день.

Стало быть, к дядюшкиному извещению отнеслись в высшей степени серьезно. Правда, инквизитора выбрали какого-то, мягко говоря, замученного.

Невысокий. Пожалуй, ниже меня будет, а я не скажу, что ростом удалась. Худой, если не сказать, что болезненно худой. Смуглокожий… Значит, не чистой крови, и тетушка Фелиция это поняла, ишь, до чего скривилась, она у нас чужаков не любит и даже комитету церковному внесла предложение не пускать нечистых кровью в храм. Правда, его не поддержали к величайшему тетушкиному огорчению.

Всяк ведь знает, что чужаки — смутьяны.

И вообще…

Она подняла лорнет и сделала шаг назад. А вот тетушка Нинелия, та, напротив, потянулась, вперившись взглядом. И чую, ощупывает бедолагу, отмечая и потрепанную одежонку его — такую в нашем городе не каждый бродяга примерить согласится, и ботинки со сбитыми носами, и, главное, уродливейшего вида кофр на колесиках. Колесики продавили ковер, а ботинки оставили следы на паркете.

Дождь, стало быть, начался. В наших краях зимний дождь явление частое, весьма способствующее развитию всякого рода меланхолий и прочих благоглупостей.

— Диттер, — представился хозяин кофра, на его ручку опираясь. И поморщился.

А ему больно. Больно-больно-больно… и кровушкой попахивает, причем дурною, порченой. Ах ты… это они мне дефектного инквизитора всучили? Обидно, право слово…

— Диттер Нохкприд, — уточнил он, обводя мою семейку добрым взглядом.

А глаза синие… Волосы вот с рыжиной явной, правда, не морковного пошлого колера, а этакой благородной бронзы. Уши неодинаковые. Левое прижато к голове, а правое изуродовано, то ли рвали его, то ли мяли, главное, что осталось от ушной раковины немного. И в эту малость он умудрился серьгу вставить. Непростую.

— Старший дознаватель милостью матери нашей Церкви, — произнес он, правильно оценив молчание. И руку вытянул, позволяя разглядеть круглую массивную печатку на мизинце. Силу я издали почуяла, и такую… неприятную, да.

Определенно, прикасаться к подобным вещам мне не стоит. А вот наши потянулись.

— Позволите, — дядюшка Мортимер носом уткнулся. — Как интересно… в высшей степени… да…

Будь его воля, он бы печаточку на зуб попробовал. И оставил бы себе, для экспертизы, да… Воли не было.

Диттер руку убрал и снова огляделся. На сей раз и меня заметил. А что, я не прячусь. Устроилась на подоконнике? Вот… что-то потянуло меня к ним. Высоко. Удобно. И родственнички любимые как на ладони…

А смотрит-то… И смотрит…

И я смотрю. Красавчик? Нет. Может, когда-то и был, но с той поры минуло пара десятков лет и столько же шрамов. А нелегкой у него жизнь была. И сейчас…

Вот он дернулся. Скривился. И не справился-таки с приступом кашля, который согнул Диттера пополам. Ах ты… хоть по спинке похлопай, но, подозреваю, он будет протестовать, из той упрямой породы, которым чужая помощь костью в горле.

Поэтому я отвернулась и потрясла колокольчик.

— Пусть чай подадут… — сказала я, когда в комнате появилась горничная. — Тот, из старых запасов… в наших краях с непривычки сыро.

— С… спасибо.

От чая он отказываться не стал.

— И к чаю. Господин инквизитор с дороги проголодался…

— Я не…

— В Тортхейм поезд прибывает в шесть пятнадцать. Лавки еще закрыты, да и вы кажетесь мне достаточно благоразумным человеком, чтобы не покупать там еду…

А губы платком вытер, глянул украдкой и убрал в карман. Надеюсь, у него не чахотка. Мне-то она уже не повредит, но наш климат для чахоточников, что последний гвоздь в гробу.

— …потом пока добрались до города…

— Я понял.

Отрезал жестко. Глазом синим сверкнул. Ага, а я взяла и испугалась…

— Мы ждали вас, — наконец тетушка Фелиция соизволила расклеить губы. — Еще вчера… вы не слишком спешили.

Ну… с учетом того, что из столицы поезд идет тридцать часов, да и те при везении, прибыл он весьма быстро. Но, видимо, затрапезный вид Диттера ввел нелюбимую тетушку в заблуждение.

Зря. Но я помолчу.

Чем больше они поговорят, тем легче будет мне найти понимание.

— Фелиция хочет сказать, что мы все очень волнуемся, — влез дядюшка Мортимер, куда лучше представлявший себе, что такое есть Церковь и Инквизиция. — Вам стоило предупредить, и мы бы отправили машину…

Он это знал. Именно поэтому добирался сам. И готова поклясться, у дома он объявился час-другой тому назад… вон, вымок весь. Я глянула на окно: дождь идет, но не такой уж сильный. А на ботинки грязь налипла… надеюсь, ведомый любопытством и желанием проломить защиту дома, он не сильно газоны потоптал.

Все равно ничего не добился.

С севера дом защищала стена колючего терна, высаженного моей бабушкой и лучшей ее подругой, которая еще той ведьмой была. В общем, терн получился с непростым характером. Чужаков он не любил, а к регалиям относился с полным равнодушием, которое наш гость, полагаю, успел прочувствовать.

Вон, какой дырищей на куртке обзавелся. Знакомо…

С юга жил виноград. Лишенный колючек, характером он обладал куда как мягким, но при том упорным, и пока ни одному вору не удалось подняться даже до второго этажа, не говоря уже о третьем. Последнего, помнится, жандармерия три часа извлекала из кокона. Как не задушился, ума ни приложу.

С запада почти сразу за домом начинались болота. Гулять по ним я бы не советовала, пусть и выглядели они зелено и нарядно. По весне шейхцерия зацветала, и от болотных пустошей вообще было глаз не оторвать, но… сколько там сгинуло народу, и думать не хочется. Несколько раз городские власти выступали с инициативой осушения, но я ее по понятным причинам не поддерживала. Нет, мешать не мешала — на муниципальной земле власти могут хоть сушить, хоть золотом расплавленным заливать, но и денег не дала. А без денег инициативы почему-то глохли.

В болота инквизитор не полез. Уже хорошо.

— Мы просто желаем узнать, — голос тетушки Нинелии был тих и полон смирения. — И вправду имело ли место чудо…

— Я… скажу… позже.

Инквизитор шмыгнул носом. И оглушительно чихнул. И снова чихнул.

— И… извините…

Он опять шмыгнул носом и совершенно неинтеллигентно вытер его о грязный рукав. Огляделся…

— Присаживайтесь… устали?

Устал. И готов не то что сесть, упасть в кресло, но треклятая гордость мешает жить.

— Боюсь, моя одежда…

— Бросьте, — я позволила себе быть любезной. В конце концов, от этого человека зависит моя судьба. Нет, я далека от мысли, что подобная мелочь заставит его наступить на горло долгу и полученным инструкциям, но… нам еще довольно долго терпеть общество друг друга, и в отличие от родственников его я из дому не выставлю.

А потому зачем портить отношения?

— Садитесь. Потом почистят… Может, стоит послать кого-то за целителем? Наш климат коварен, не стоит обманываться теплом…

— Тепло? — возмутился Диттер.

Ну… как для кого, для местных сегодняшний день был скорее теплым, хотя бы ввиду отсутствия пронизывающего ветра. Да, курорт у нас специфический.

— Вполне, — заверила я. — Но все равно промозгло, а это, знаете ли, весьма способствует всякого рода простудам.

— Я заметил.

— Они уже спелись, — зашипела тетушка Фелиция, пихая Мортимера в бок. — Сделай что-нибудь!

— Что, например?

Ссориться с Инквизицией дядюшка не будет, а потому поостережется лезть ко мне… во всяком случае, пока не будет всецело уверен, что это сойдет ему с рук. А он приготовился. И амулетик свой снял. Надо же, я и не сразу заметила. Правильно, старший дознаватель — лестно, что птицу столь высокого полета не пожалели — это вам не начальник местной жандармерии.

Мои губы сами собой растянулись в улыбке.

А ведь не знают… ни начальник упомянутый, ни мэр, ни прочие особы положения высокого… достаточно высокого, чтобы время от времени портить жизнь одной милой девушке.

Подали чай.

И черный хлеб с паштетом и карамелизованным луком. Все-таки за фантазию нашей кухарки я готова была простить ей прочие мелкие недостатки, вроде склонности к воровству…

Тетушка Фелиция пила чай, манерно отставив палец. В ее представлении это подчеркивало ее аристократизм и утонченность, а я не спорила. Смысл?

Тетушка Нинелия от чая отказалась.

Дядюшка устроился у камина, вытянув короткие ноги. Он вздыхал и покряхтывал, словно опасаясь, что, если замолчит, мы забудем о нем.

Фердинанд застыл, уставившись в раскрытый блокнот.

Все молчали.

А кузенов моих как-то давненько не видать. Они не из той породы, которая умеет быть незаметной, следовательно, меня ждет очередной сюрприз и, сомневаюсь, что приятный. Кузина же с того самого неудачного свидания старалась не покидать своей комнаты, что было разумно.

— Как ваше самочувствие? — вежливо поинтересовался Диттер.

— Спасибо, неплохо. — Я откусила кусок тоста, щедро намазанного чесночным маслом.

Прелесть. А фирменный соус с волчеягодником вышел просто отменным… Голода я по-прежнему не ощущала, что, однако, нисколько не мешало мне получать удовольствие от еды.

— Крови не хочется?

К чаю подали портвейн из старых запасов, что свидетельствовало о немалой симпатии старика Гюнтера к гостю. На моей памяти никто этакой чести не удостаивался… Что ж, мне следовало присмотреться к инквизитору получше. Дворецкий, доставшийся мне в наследство вместе с домом, обладал отменнейшим чутьем на людей и полным отсутствием пиетета перед чинами.

Помнится, нашему мэру он подал молодое вино, которое ко всему слегка перебродило и потому изрядно отдавало уксусом и почему-то пованивало рыбой. Его обычно наливали рабочим, которых нанимали привести сад в порядок… Рабочим оно нравилось, а вот мэр обиделся. Зря.

— Нет.

— Совсем?

И прищурился. Ага, знакомый взгляд… Не было у него бабули с гибкою линейкой, которая выправляла не только осанку, но и прищур.

Менять поле зрения надо без гримас. Вот так.

— Совсем, — я широко улыбнулась и пригубила портвейн.

А про кровь он зря сказал. Я вдруг представила ее, такую горячую, тягучую, слегка солоноватую… представила и содрогнулась.

Мерзость какая!

А Диттер моргнул.

Его шуточки?

— Полегче, — я постучала коготком по бокалу. — Я ведь и жалобу подать могу.

— Только после того, как будете признаны истинно воскресшей…

Это мне вежливо намекали, что в случае, если я вдруг откажусь сотрудничать, то воскрешение не признают, а меня объявят нежитью? Вон как дядюшка встрепенулся.

— Мне кажется, этот вопрос требует отдельного… обсуждения…

Ага, и в глазах надежда пополам с сомнением. Небось, прикидывает, стоит ли подходить со взяткой, и если да, то сколько предлагать, чтобы не оскорбить столичного гостя, а заодно уж и не переплатить.

— Что вы чувствуете?

— Желание выставить их из дома, — я обвела рукой свою семейку. — Надоели несказанно… а в остальном, ничего особенного…

Я вновь прислушалась к себе. Вяло шелохнулась жажда мести и утихла. Кому мстить? За что? Незавершенные дела? Вот запись к цирюльнику пропустила, а мастер Отто терпеть не может женщин, которые не приходят вовремя. Это чревато отлучением от круга избранных, кому он делает укладку собственноручно. Надеюсь, он войдет в мое положение и посчитает смерть причиной достаточно веской.

Миссия?

Нет, никаких миссий… ни желания немедленно перекроить мир, ни откровений, которые бы рвались на волю, ни…

Ничего.

Диттер моргнул.

И мне почудилось, удивился. А что… я, между прочим, не просила меня возвращать… я жила… да нормально я жила… среднестатистически, как выразился бы любезнейший Аарон Маркович фихельшманц, мой поверенный…

Магазины. Кафе. Редкие вечеринки, которые я, признаться, посещала исключительно от безысходности. В нашем городе помимо вечеринок и сплетен заняться больше нечем. А одно рождает другое… нет, были еще дела биржевые.

Акции там…

Доля в местном проекте, которую удалось урвать, несмотря на сопротивление мэра…

И все.

В последний год у меня и любовника-то толкового не было… то ли сезон не задался, то ли требования мои стали выше, в общем, не жизнь, а тоска…

— Надо же, — протянул Диттер, засовывая в рот кусок утиной грудки. — Не понимаю…

— Сама удивлена…

Наверное, есть люди, которые куда больше нужны миру, чем двадцатипятилетняя блондинка, пусть и владелица небольшого состояния, но…

Я не подавала больших надежд. Не имела грандиозных планов. И семья моя, которая могла бы послужить якорем… нет, не эта семья, но с другой тоже не сложилось, подозреваю, отчасти ввиду поганого моего характера.

Тогда зачем?

— Разберемся, — пообещал Диттер.

И странное дело, я ему поверила.

ГЛАВА 5

Три дня… на редкость напряженные три дня.

У меня отрезали прядь волос. И отщипнули кусочек кожи, пусть с извинениями и объяснениями, в которых я не слишком-то нуждалась, понимая, что без проб не обойтись, но все равно неприятно. Не больно. Неприятно.

Боль… боль перестала существовать для меня, это я поняла, когда тетушка Фелиция случайно, конечно же, вывернула на меня чашку горячего чая.

Кожа не покраснела.

А я… ощутила некоторое неудобство, и только. Не знаю, как еще описать. Уже вечером, оставшись наедине с собой и заперев дверь, во избежание так сказать, я воткнула в руку иголку.

Ничего.

И даже когда игла пробила ладонь насквозь… пришлось постараться, но… по-прежнему ничего. Я помахала рукой. Пошевелила пальцами.

Не ощущать боли, конечно, в чем-то хорошо, но…

И во сне я тоже не нуждалась. Не испытывала усталости. Или вот голода.

Я прислушалась к себе. Да, чувства были какими-то… приглушенными? Сложно подобрать слова… зато магические потоки виделись ясно. Я и предположить не могла, что наш дом настолько особенный.

Темные токи деструктивной энергии устремлялись вниз, возвращаясь к источнику, который я воспринимала весьма ясно. Даже удивительно, что прежде я не знала…

Не предполагала даже… И не только я…

Отец? Дед? Бабушка? Дед знал наверняка и, значит, бабушка тоже… с отцом — вопрос, но… почему источник не почуяли дознаватели, когда проводили расследование?

Или…

Нет, в реестре известных силовых точек, который обновляется ежегодно, дабы все заинтересованные лица имели доступ к важной информации, наш дом не значится.

И не значился, готова поклясться, в последнюю сотню лет…

Хорошо это? Плохо?

Тайна была, и если меня в нее не посвятили…

Я потерла виски. Не стоит спешить. Времени теперь у меня много, возможностей тоже прибавилось, следовательно, разберусь. И вообще проблемы стоит решать по мере их возникновения. Главная на сегодняшний день — любимые родственнички, которые не слишком-то рады моему возвращению. Здесь я их в чем то понимаю. Правда, понимание это не настолько велико, чтобы вернуться в прежнее состояние.

И да, мне все более и более интересно, как я умерла.

Иголку я воткнула в подушечку для иголок. Ее же убрала в корзинку для рукоделия, подаренную заботливой тетушкой на Единение. Пригодилась-таки…

И дальше что?

Я легла в кровать. Закрыла глаза. Тоска…

И кроме деструктивных потоков есть и светлая сила. Она, напротив, течет снизу вверх. Мое перестроившееся зрение позволило увидеть, как истончаются потоки силы, распадаются на ручейки, а те вплетаются в камень, укрепляя стены. Надо же…

А бабушка рассказывала, что дом особенный… и что нельзя, чтобы попал он в чужие руки… и завещание составила таким образом, что ни продать, ни подарить особняк я не могу. Правда, подобные дикие мысли мне и в голову не приходили, и поначалу завещание это меня несколько оскорбляло, но теперь я ее понимаю…

Шорох. Не здесь. Слух обострился, правда, как-то избирательно. Звуки дома — скрипы, стоны и шелест воспринимались отстраненно. Сознание отмечало их и отбрасывало, как не представляющие интереса, а вот шорох… Тихий такой. И вздох.

Кто-то крадется? А это уже интересно… кому тут не спится в ночь глухую?

Я встала. Одернула шелковый пеньюар, запоздало подумав, что белый шелк — не самый лучший выбор для ночных прогулок, но как-нибудь.

Кто бы ни крался, теперь я слышала стук его сердца. Или ее? И запах… сладковатый аромат пота, из-за которого рот мой наполнился слюной. Тело же само прижалось к стене. А потом когти… и я моргнуть не успела, как оказалась на потолке.

Что характерно, мне не было неудобно. Непривычно, но…

Приличные девицы по потолкам не лазят, даже если они, то есть девицы, а не потолки, не совсем чтобы живые.

Безумие.

Но вид открывается неплохой, да… и сила тяжести не особо ощущается. И потолок вязкий, он принимает когти, а когда вытаскиваю их, сращивает шрамы.

Человек… Моя кузина? Крадется… И главное, как-то вот нелепо крадется… то и дело останавливается, кутается в шелковый халатик… Да уж, мою гардеробную они ополовинили. И все-таки этот оттенок алого ей не слишком идет. Да и халатик ей явно маловат, на груди не сходится, и ниже тоже… и куда она так спешит-то?

Я сглотнула. Нехорошо на кузин слюной капать.

И главное, реакция-то совершенно непроизвольная. Желания немедля свалиться жертве на голову не ощущаю. Более того, сама мысль о том, что в пухлую эту шею придется впиваться, рвать клыками… Вобщем, слюну я сглатывала старательно.

Мерзость.

И запах духов. Мои любимые, к слову… были… «Роковая ночь». Нет, они по-прежнему хороши, такой вот сладковатый аромат с резкими перечными нотами, но не в таком же количестве!

Я тихонько чихнула, прикрыв лицо ладонью.

Но кузина услышала. Остановилась. Закрутила головой.

— Кто здесь? — овечье ее блеяние утонуло в ночной тишине. Я же удержалась от ответа.

Кузина стояла. Я висела. И ждала. Нет, любопытство — это не порок, это способ сделать жизнь интересней. А комнаты кузена в другой стороне. И мнится, что отныне тетушка своего драгоценного мальчика на короткий поводок посадила к его огромной радости…

Она тронула волосы. Воровато огляделась. И сняла домашние туфли. Чулочки подтянула. Сетчатые.

Эти не мои, что душу греет… а ноги у нее неплохие, надо сказать… и задница, которую мой пеньюар едва-едва прикрывал — вот что за манера чужое белье тащить? — тоже в меру пышна и округла. Один мой приятель в минуту душевных откровений, которые с ним приключались в постели, сказал, что идеальная женская задница такой и должна быть… и еще мягкой.

Кузина ему бы понравилась.

Впрочем, о чем это я… ему нравились слишком многие, что и стало причиной нашего расставания. И не в ревности дело, отнюдь, но… при жизни, что бы там ни говорили, я отличалась разборчивостью. Как-то не было желания подхватить дурную болезнь…

А вот и дверь. Ага… И стучать не спешит, но из кармана появляется махонький флакончик. Интересненько…

Я перебралась поближе. Темное стекло. Плотная пробка… многогранник, причем явно ручной шлифовки. Сейчас подобные не выпускают. А главное-то стекло драконье и парой рун запечатано. И следовательно, содержимое флакона — сомневаюсь, что она там розовое масло хранит — не подвластно движению времени.

Капля жидкости. Резкий запах ее заставил отшатнуться, но он вспыхнул и сгорел, впитавшись в бледную кожу кузины. Вот же… а флакон исчез в кармане халата. Халат же был снят и бережно сложен на козетке… Гм, выходит, в них тоже есть какой-то смысл, а я убрать собиралась.

Кузина тронула волосы. Мазнула своим запястьем по губам. Покусала их. И надавила на ручку.

Ага… а инквизитор не дурак, закрылся. Причем не только на задвижку, но и пару заклятий повесил, вижу, расползлись по двери пауками… а ночь все интересней и интересней.

Кузина мучила ручку. Дверь держалась.

А я ждала продолжения, сглатывая слюну… Это что, я теперь на всех людей реагировать так стану? Или это только ночной рефлекс? Надо будет поэкспериментировать…

Кузина наконец сообразила постучать. И еще раз. И ногой… вот же, а упорства ей не занимать. Еще бы в мирных целях…

Ей открыли.

— Что случилось? — поинтересовался Диттер.

А без одежды он ничего. Тощеват. Жилист.

Но при этом сложен гармонично. И встрепанный такой после сна, измятый… теплый… Я торопливо мазнула ладонью по лицу. Твою ж…

— Случилось, — всхлипнула кузина, поспешно падая на обнаженную мужскую грудь. Правда, маневр не совсем удался, поскольку реакцией дознаватель обладал отменной и успел сделать шаг назад. Упасть кузине он не позволил, подхватил под локотки и втянул в комнату.

Эй, так не интересно…

А с другой стороны, приоткрытая дверь — это почти приглашение. И грех им не воспользоваться, тем паче, чую, что мое присутствие для дознавателя тайной не осталось. Впрочем… я ведь не прячусь, а что гуляю по потолку, так мало у кого какие странности. Правда, прежде чем войти, я соскользнула на пол и прибрала флакончик. Утром в лаборатории посмотрю, что за гадость такая. Тоже мне… соблазнительница.

Дом помог. Дверь отворилась беззвучно, и даже сквозняк, который мог бы выдать, не скользнул по ногам. А там уже знакомый маневр. Стена. Потолок. Надо же… а Диттеру отвели вполне приличные покои. Определенно, глянулся он старику.

— Это было так ужасно… так… — соблазнительницу устроили на софе.

Она сидела, как-то хитро выкрутившись, отчего короткий пеньюар стал еще короче. Бретельки опасно натянулись, край сполз, и пышная грудь вздымалась… а взгляд у Диттера к этой груди прикован. К родинке…

У меня похожая имеется, что интересно, на том же месте… Плевать.

— И теперь вы понимаете…

Белые ноги. Кружевной край чулок. Пот на смуглом лбу дознавателя… и взгляд плывет… плывет взгляд.

— …как тяжело одинокой девушке, за которую некому заступиться…

И подвинулась чуть ближе.

Протянула руку, коснувшись щеки инквизитора… этак она его изнасилует самым циничным образом. И не то чтобы мне было так уж жаль, в чужую жизнь я не лезу, но… сдается мне, что эта вот страсть, с которой он борется — борется, я вижу — слегка искусственного происхождения. А если я чего не люблю, так это подчиняющих зелий во всем их многообразии.

Когда кузина потянулась, явно желая приступить к активным действиям, я не выдержала.

— Бу, — сказала я, отпуская потолок.

Тело двигалось… легко двигалось. Кувырок в воздухе. Легчайшее касание пола пальцами и… Кузина отшатнулась. Орать не стала, уже хорошо… опыта набирается?

А Диттер моргнул и взгляд перевел. На меня… такой вот затуманенный, одурманенный взгляд…

— Я. — Я широко улыбнулась, только теперь вид клыков не произвел на кузину впечатления.

— И хорошо… — сказала она, ткнув в дознавателя пальцем. — Упокой ее. Видишь, она опасна…

Я? Да я при всей стервозности своего характера, во многом воспитанного дорогими родичами, никого никогда не убивала… а тут…

Белое облако возникло на ладони Диттера… и истаяло.

— Упокой, — нахмурившись, повторила кузина. И подскочив, обняла несчастного. Вот… а если у него сердце не выдержит? Или еще что… люди такие слабые, а этот и вовсе дефективным достался. Послали, кого не жалко, мне теперь переживай. Если штатный дознаватель скопытится, потом доказывай, что не по твоей вине…

— Разве ты не видишь? Она опасна… она нам мешает… мы будем вместе до конца жизни…

От подобной перспективы меня передернуло. И не только меня.

Диттер разжал губы и тихо произнес:

— Бегите… не уверен… что… справлюсь…

Бежать? Да Гретхен Вирхдаммтервег никогда и ни от кого не бегала. Я поступила проще. Шаг. Камин. И бронзовая статуэтка Плясуньи, на лице которой мне привиделась язвительная усмешка. Шаг. И затылок кузины.

Била я аккуратно: дура, но все равно родственница, да и уголовный кодекс опять же… Главное, что эта интриганка, чтоб ее, и глазом моргнуть не успела. Инквизитор моргнуть успел, но и только.

Потом извинюсь. Когда в себя придет… Если придет. Все-таки какой-то он хилый… но увесистый, никак кости тяжелые. Я оттащила Диттера в спальню и принюхалась.

Кровушка, мать ее. Сладкий терпкий аромат, настраивающий на весьма определенные мысли. Рот опять наполнился слюной. Вот же… слюну я сплюнула в фарфоровую вазу на редкость уродливого вида. Историческая ценность, чтоб ее…

Весь этот дом теперь одна большая историческая ценность… а вот на туалетном столике громоздились разного рода склянки. Что еще? Пошарпанный кофр за креслом… как его только не убрали? В гардеробной — пара костюмов, рубашки… белье нижнее крепко ношенное. Носки. Подтяжки для носок… ничего в общем-то интересного…

Я поморщилась. Не то чтобы я рассчитывала обнаружить что-то такое… но гость изрядно утратил загадочности. Вернувшись в спальню, я склонилась над телом. Живой. Сердечко стучит. А вот запах крови поутратил прежнюю сладость, теперь в нем чуялась весьма характерная горчинка. Болеть изволят… и надо, надо будет пригласить целителя, пусть глянет.

Дышал он ровно. А вот в груди клекотало… легкие, стало быть… ага, вон и платок со следами крови обнаружился. Его я сунула в карман — по крови знающий человек многое сказать способен. Мне почему-то казалось, что диагноз Диттеру известен, как и прогнозы, но делиться знанием он не захочет. Люди вроде него отличаются редкостным, порой просто-таки иррациональным упрямством.

Поцеловав инквизитора в лоб — не удержалась, признаюсь, — я перевернула его на живот и стянула запястья шнуром. Подумала, и ноги тоже стянула. А поверх кинула дымку темных пут. Так оно всяко надежней… а то мало ли, что в замороченную головушку взбредет. Как выветрится, отпущу…

Если выветрится.

Эту подлую мыслишку я отогнала: не знаю, на что рассчитывала сестрица, но приворотных зелий А-класса не так уж и много в современном мире.

Сестрицу я тоже связала. Благо портьеры старые, шнуров в них, формирующих правильный облик, хватит на всех родственничков…

И заклятье кинула. Тоже на всякий случай. Рот заткнула. Носком Диттера… а что, хороший, качественный, не простыни же в самом деле портить из-за этакой мелочи… прикрыла пледиком. Не из любви, но пеньюарчик мой несколько сбился, а потому вид у кузины был чересчур уж вызывающим.

Будем считать, что я о девичьей скромности беспокоюсь. Или о моральном облике дознавателя. И вообще…

Полог тишины получился подозрительно легко. И вообще сила стала тише, послушней. Она больше не стремилась выплеснуться, разрушая хрупкие контуры новорожденного заклинания… Красота.

Дверь я заперла на ключ. Вернулась к себе. Переоделась. А то ведь тоже… вид не тот… и пусть стыдливостью я никогда не страдала, но в лаборатории пеньюарам не место.

На рабочий костюм мой никто не покусился. Серенький. Невзрачненький. И парой-тройкой пятен украшен. И давно пора бы новый заказать, но я к этому привыкла. Зачарованная ткань пообмялась, утратила исходную жесткость, которая в первое время здорово меня раздражала.

Запахи… Дыма. И серы. И трав.

Я прижала костюм к лицу. Все хорошо… я ведь жива? Жива, в какой-то мере… и как надолго? Почему именно я? Не отец, не мать, не бабушка, в конце-то концов… а я… последняя из рода? В этом ли дело? Если так, то воскрешение лишено смысла, поскольку детей у меня точно не будет. Плясунья властвует над смертью, но бледноликая сестра ее крепко держит в руках нити жизни. И ночным созданиям…

Так, не хватало расплакаться. Вирхдаммтервег не плачут. И вообще у меня дело есть.

ГЛАВА 6

Черный флакон с плотной пробкой, которую украшало два знака силы. Сердце и разум. Очень интересно и… кажется, я знаю, в чем дело.

В лабораторию никто не заглядывал. И хорошо. Нет, дверь из железного дуба крепка, а троица замков не самого простого сложения надежна, как и допуск на крови, но кто их, родственничков моих разлюбезных, знает?

Дверь открылась беззвучно.

Пахнуло пылью. Травами. Гарью… Печь пора было бы почистить, но все руки не доходили, как и до уборки. Слугам сюда ход был заказан после того, как одна особо одаренная горничная решила смешать себе гламарии… Дура. И то, что кожа просто слезла — удача… и вообще, тех, кто печатает эти рецептики в газетенках, пороть надобно. Придумать тоже, использовать вытяжку из бычьей желчи вкупе с кровью и белодонницей…

Световые камни постепенно разгорались. Зарядить бы, все ж давненько я сюда не заглядывала. Все дела какие-то, а какие — и не вспомнишь уже… или не в них дело, а в осознании, что с бабушкой мне не сравниться. Она — талантливейший алхимик, а я… я и с даром своим не способна совладать. Не способна была. Я потерла переносицу.

Потом пострадаю, сейчас же… включить вытяжку. Активировать защитные контуры. И маску надеть. Нежить я или нет, это пусть богословы выясняют, вкупе с Академией наук, а техника безопасности для всех писана. Перчатки из шкуры виверны. Записывающий кристалл… на две трети пуст, значит, хватит. Итак… день, время… имя… говорить легко. Привычка — вторая натура… да…

Осмотр флакона. Никаких меток я не обнаружила, что и понятно: кто захочет светить свой талант… а вот потертости и царапины явно говорят, что флакону лет немало. Пробка потемнела. А в основании и пропиталась парами зелья, окрасившими пробковое дерево в темно-зеленый цвет. Подобный яркий и вместе с тем глубокий оттенок дает корень кладбищенской полыни, взятой с могилы девственницы-самоубийцы… интересный ингредиент, не сказать, чтобы запрещенный, но… сомнительный.

Чуть сдвинув маску, я понюхала пробку. Сладковатый аромат. И толика мяты. И… А вот эту резковатую ноту я узнаю. Чемерица бледная. Сама по себе нейтральна, но поглощает силу и при правильной концентрации — а я не сомневалась, что автор чудо-зелья знает толк в травах — способна многократно усилить эффект.

Флакон был почти пуст. Темная капля выкатилась на стекло. Довольно плотная консистенция. И цвет такой… с переливами. Значит, не обошлось без белокрыльника метельчатого. А вот он подпадает под первый список. Прелесть какая… я провела стеклом по стеклу, размазывая каплю.

Универсальный нейтрализатор, как полагаю, будет слабоват. Нагрев. И пары уходят в тонкую трубку анализатора. Камера окрашивается темно-алым. А вот это уже и не первый список, но нулевой — кордилия болотная, или бледнотравница, она же — поганица бледная, или сумеречная травка. Появляется только в местах с нестабильным магическим фоном, да и то не в каждых… а уж чтобы взять правильно, жертва нужна. Но если выйдет, то…

Мне доводилось читать прабабкины дневники об обращенных. Вытяжка кордилии полностью подавляет волю, а уж далее — дело техники… внушить любовь. Ненависть. Любое другое чувство… создать из человека идеального слугу, спутника, готового ради хозяина на все… отвратительно. А самое поганое, что нейтрализовать эту пакость не так и просто.

На панели загорались огоньки, а тонкие спицы самописца пришли в движение. С шипением вырвался пар из страховочного клапана, а я вздохнула и потерла виски.

Итак, кузина собиралась… что собиралась? Избавиться от меня? Определенно. Вряд ли она хотела просто взять и устроить личную жизнь с малознакомым типом. В любовь с первого взгляда не поверю, да и со второго тоже… Тем более что не так давно кузина оказывала, как это принято говорить, знаки внимания совсем другому кавалеру… Нет, дело не в любви…

А вот избавиться от проблемы чужими руками… и от рук тоже, поскольку расследования не избежать, а мертвецы… и от тела… пожар в доме? Или что-то в этом духе… главное, трагедия.

И если кто виновен, то проклятая нежить. Или обстоятельства.

Я постучала когтем по столешнице. И вот что мне делать?

Лента ползла, самописцы старались, раскладывая чужое зелье на ингредиенты. Ага… и вот слизь черной лягушки, еще один презанятный компонент запрещенного списка. Раньше на основе этого зелья готовили эликсир подчинения, говорят, крайне полезная была вещь… особенно при дознании… правда, разум уродовала…

Может, им обоим шеи свернуть? И представить, как неудачный эксперимент кузины… Решение самое простое, но вот… сдается, смерть моего гостя будут расследовать весьма тщательно, и расклад будет не в мою пользу. А значит, придется вытаскивать.

Мушиная пыль… ага… обыкновенные псиллоцибины… опиум… стимуляторы, чтобы сердце не остановилось… логично… а вот и дурманник решетчатый, чей аромат вызывает непреодолимое сексуальное влечение. Да уж… что-то мне бедолагу даже жаль. Не знаю, что он испытывал, но удар по голове в этом случае — проявление милосердия.

Осталось понять, как эту дурь вывести можно. Я присела. Развернула лист… Плохо, что анализатор лишь состав раскладывает, а вот понять концентрацию… нет, можно, конечно, но на это уйдет пара часов. Да и материала осталось мизер… значит, будем думать логически.

Сердце и разум.

Что-то подобное уже встречалось… Читала? Слышала? Вспоминайся, чтоб тебя тьма побрала… подчинение, но… сердце… это просто, приворот… кто на свете всех милее? Вот-вот… привороты сами по себе долго не держатся… а вот… ага… вытяжка из корня нетленника. Пролонгирующий компонент. А в сочетании с магической составляющей эффект будет длиться…

Эти два — стабилизаторы. Наполнитель. И накопители… а вот и сердце состава. Нет, зря я говорила, что я никчемный алхимик. Пожалуй, при случае надо будет попробовать воссоздать рецепт. Не то чтобы мне хотелось кого-то привязать к себе, но задача уж больно интересная…

Итак, если идти от противного. Кровохлебка красная… и кровь… кровь добавим потом. Пара капель донника белого… мельнский мед, который и не мед, и давно уже добывается за пределами Мельна, однако стоит ли заострять внимание на подобных мелочах? Главное, что лучшего адсорбента никто еще не придумал. Кахарская пыль.

Головная боль дознавателю обеспечена, но лучше этого праха — стоит он, к слову, целое состояние — навязанную волю ничто не снимет… Плохо, что пыль не стабильна, но ничего, добавим толику жидкого воска и тот же безвременник. Зелье получалось равномерно густым. Хороший признак.

И вот каплю яда вельены… надеюсь, сердце у него крепкое, ибо параличу, чувствую, Диттер не слишком обрадуется. Однако если зараза в крови, то яд ее выжжет. Полулунница для укрепления… или нет?

Бабушка говорила, что чем проще, тем лучше… Сделаю два зелья… да и делать не нужно, в стазисе, помнится, есть еще пара фляжек. А вот без темной крови не обойтись…

Я осторожно вскрыла запястье. Не больно. Совсем. А крови… на кровь это мало похоже, желтоватая мутная жидкость, которую пришлось выдавливать. И порез, главное, затянулся моментально. А вот зелье мое, приняв новый компонент, застыло… Магия. И… хорошо бы на крысе какой проверить.

Я с сомнением потрясла колбу. Содержимое ее приобрело темно-красный цвет, такой вот… характерный весьма. Оно было плотным. И тяжелым. И магией от него несло как от старого алтаря. Вот же… даже как-то… неудобно поить таким.

Ладно. Авось и выживет.

Кузина очнулась и остервенело жевала инквизиторский носок. Выражение лица у нее было соответствующим.

— А что я? — Я обошла ее стороной. — Сама вляпалась, сама и ответишь…

Она промычала что-то, явно матерное, и гордо отвернулась. Насколько шея позволяла. Ничего, вот откачаю душку-Диттера, тогда и посмотрим, кто здесь всех румяней и белее…

Он лежал тихо. Сосредоточенно, сказала бы. Дыхание ровное. Глаза закрыты, но ресницы — неприлично мужчине иметь настолько длинные и пушистые ресницы — слегка подрагивали.

— Вам… — он с трудом выдавил это слово. — Лучше. Уйти. Не знаю… что это…

— Заткнись, — ласково попросила я, присаживаясь рядом. — У тебя аллергии ни на что нет? Впрочем, не важно…

От отека я худо-бедно спасти сумею, а вот от кузининого чудо-зелья его корежило, что свежего лича от намоленной воды…

— Рот открой, — я попыталась подцепить пробку, но, похоже, на нервах — мертвым ничто человеческое не чуждо — слишком уж крепко загнала ее в горловину колбы. Твою ж… И главное, плотная такая…

Но зубами открывать все равно не следовало. Пробка вышла с противным всхлипом, и на губах стало мокро. Вкус зелье имело преотвратный.

Я мазнула ладонью, стирая капли. Будь бабуля жива, вновь бы за ремень схватилась… кожаный, отцовский… как в тот раз, когда я полезла варить любовный эликсир, не озаботившись активировать защиту. И была бы права. Безусловно.

Я сплюнула. Ну и гадость же сварилась… Нет, вреда оно не причинит, но вот эту вяжущую горечь я буду долго еще выполаскивать…

— Давай… глоточек за маму… — Я приподняла Диттера. За горло. А как иначе? Колбу не поставишь, а он, пусть и тощ, но увесист.

— За папу…

Он честно попытался глотнуть мое варево, но от запаха его скрутило…

— За доброго дядюшку…

— У… — он икнул. — У меня не было доброго дядюшки…

— У меня два. Могу поделиться. — Я прижала колбу к губам. — Будешь выпендриваться, нос зажму.

Он сделал глоток. Закашлялся, плюнув зельем… прелесть какая, я его тут спасаю, а он плюется… нехорошо, однако.

— Я… с-сирота…

— Я тоже. — Я рывком подняла его на ноги. Инквизиторская шея слегка хрустнула, но выдержала. А вот рот открылся, и я, воспользовавшись случаем, влила содержимое колбы в него. А потом резко отпустила шею и рот этот зажала. — Потом вместе пострадаем…

Диттер захрипел. Но зелье проглотил. Умничка моя… икнул. Срыгнул. И осел на пол… вот тебе и… живой? Живой… сердечко вон колотится так, что из груди выпрыгнет. Свежее, мягонькое… сладенькое…

— Т-сы… — раздалось сзади.

Надо же, носок сожрала. Или выплюнула? Не важно.

Главное, что дальше кузина высказалась от души… и какие обороты. Даже я кое-что новое узнала, а ведь полагала себя человеком просвещенным…

— Сама дура, — лениво ответила я, нащупывая пульс на инквизиторской шее. Пульс присутствовал, но слабенький. И сердце, не выдержав напряжения, срывалось.

Плохо. Если он загнется, то…

— На что ты вообще рассчитывала?

Кузина зыркнула на меня и, открыв рот, заверещала:

— Помогите!

— Полог, дура…

А в дверь вдруг постучали… как постучали… не будь она из заговоренного дуба, развалилась бы.

— Никого нет дома, — проворчала я, уже понимая, что так легко не отделаюсь.

Кузина завизжала громче.

Дверь задрожала, принимая на себя черное проклятье…

ГЛАВА 7

Вот ведь наглость, а реставрацию потом кто оплатит? Вон… завтра же всех вон… Или счет выставить? Пригласить любезнейшего Аарона Марковича… Уж он-то, как никто другой, умеет доносить до окружающих мысль, что чужое имущество не то чтобы неприкосновенно, скорее уж прикосновения несанкционированные могут вылиться в весьма внушительную сумму.

Диттер захрипел и выгнулся, явно собираясь душу к богам отпустить. Э нет, красавчик, я так просто не позволю…

— Она его убива-а-ает! — этот голос ввинчивался в уши, заставляя пожалеть, что слух у меня стал куда острей прежнего.

Может, поэтому высшая нежить людей недолюбливает? Встретишь такую вот в темном переулке, а она визжать…

— Заткнись уже…

Он задыхался. Посинел и… Сердце с перебоями, но выдюжит, а вот дышать… заставим дышать… иначе меня здесь же и похоронят. Я прижалась к инквизиторским губам, от которых отчетливо пованивало тухлым мясом — надо будет доработать рецепт, мяты там добавить или кошачьей травы… а пока дыши, зараза… я не могу, а ты вот будешь.

Вдох. И надавить на ребра, имитируя выдох. И вновь вдох… и выдох… кажется, дверь-таки рухнула… двести лет стояла, никому не мешая, а тут нате вам… родственнички…

Кто-то взвизгнул. Кто-то… кажется, в обморок упал… Громыхнуло… полыхнуло огнем… и я рукой поймала черный шар проклятья, которое впиталось в кожу, не причинив вреда. Напротив, я ощутила прилив сил… а инквизитор закашлялся и задышал. Прелесть ты ж моя неумиручая…

— Отойди от него, тварь! — раздался дрожащий и не слишком-то уверенный голос.

А вот и жандармерия…

Да, определенно, кузина неплохо подготовилась. Сама ли? Сдается, на этакий выверт ее куриных мозгов не хватило бы, но если вместе с тетушкой. Или дядюшкой.

У Мортимера аккурат в жандармерии знакомые имеются… и отнюдь не те, которые ныне к стеночке жмутся и в бедную девушку оружием тычут.

— Еще чего, — я вытерла рот ладонью, запоздала вспоминая, что цвет зелье имело специфический…

— Она его сожрала, — слабо всхлипнула тетушка Фелиция, хватаясь за грудь. Она и глаза закатила, но от обморока удержалась.

— Убийца! — охотно подхватила кузина. — Помогите… помогите мне…

Помогать почему-то не спешили.

Правильно, понимаю… Они рассчитывали обнаружить мои останки и, полагаю, не только мои, а тут целая я… активная, так сказать…

Я руку на грудь Диттера положила. Дышит. И ритм выровнялся. И вообще, кажется, кризис миновал, осталось дождаться, пока глаза откроет… Надеюсь, что откроет и пошлет эту благодарную публику лесом дальним.

— Руки вверх! — Молодой жандарм, на круглой физии которого читалась готовность к подвигу, взмахнул револьвером. — А то стрелять буду!

— Стреляй, — разрешила я, усаживаясь по-турецки. — Но, если ты мне тут что-нибудь разобьешь, возмещать будешь из своей зарплаты.

Жандарм сглотнул.

А то… понаехали тут… вон, ковры затоптали, двери выломали… и никакой управы.

— Сделайте же что-нибудь! — потребовал дядюшка Мортимер и попытался толкнуть второго жандарма, но тот был опытен, солиден и телом, и обличьем, а потому на провокацию не поддался.

— Не положено, — веско ответил он, отступая к двери.

С меня он не сводил настороженного взгляда, явно прикинув, что одной зачарованной пулей меня не остановить, а вторую выпустить я не позволю. И вообще, тише будешь себя вести, дольше проживешь.

Это нехитрое правило было понятно.

— Она же… она его пожирает! — тетушка Нинелия прижалась к стене. — Живьем!

Диттер дернулся. Закашлялся и открыл глаза. Живой, засранец… будет знать, как открывать двери подозрительного вида девицам.

— Целиком не сожрет, — веско заметил молоденький жандарм.

А револьвер у него не форменный. Где только раскопал этакую дуру? Или тоже романчиками Нового Света увлекся? Дух свободы, колоний и прерий… дикари, золото… Может, зря я отказалась поучаствовать в перевозках? Говорят, дело неплохо идет… еще и торговлю наладили спецтоварами для желающих немедля на золотые прииски отправиться?

Или все-таки… Сегодня золотая лихорадка есть, а завтра нет, и пошли убытки.

Я почесала кончик носа, мысленно одобрив принятое когда-то решение. Долго Остербойское товарищество не протянет… наверное.

— Но… но как же?

— Никак не сожрет, — уверившись, что прямо сейчас я нападать не стану, жандарм приободрился. — Даже у нежити желудок имеет ограниченный объем. Некоторые виды, правда, при наполнении его имеют обыкновение извергать свежесожранное…

Несожраннный инквизитор пошевелился и открыл второй глаз. В них мне привиделся немой вопрос.

— Однако и в этом случае остается немалый объем биологического материала для проведения экспертизы.

— К-какой, к матери твоей, экспертизы?! — вскипел дядюшка. А амулетик надеть не решился, благоразумный ты наш… поэтому и нервничает, привык к дармовой силушке.

— Криминалистической. — Жандарм сдавил серебряную ласточку на лацкане, отправляя сигнал в участок. Стало быть, не пройдет и четверти часа, как прибудет подкрепление.

Странно, что они вообще малыми силами сунулись. Или… два трупа и чем меньше свидетелей, тем лучше… а в толпе за всеми не уследишь, вдруг да заприметит кто лишнего?

— И что исследовать станут? — поинтересовалась я, поддержания беседы ради.

А заодно медленно наклонилась над Диттером. Медленно — ибо нервы у жандармика слабые, приключенческим чтивом расшатанные, еще пальнет… и попадет сдуру, а мне потом с заклятым серебром разбирайся. Может, для нынешнего моего организма особого вреда не будет, но рисковать не хотелось.

— Кости, — подумав, ответил полицейский. С меня он не спускал настороженного взгляда. — Степень погрызенности. И следы погрызов будут сличать со строением челюстей.

— Это важно, — поддела когтем шнур, но тот оказался довольно-таки прочным.

Диттер лежал тихонько, явно не совсем осознавая, где находится и что вокруг происходит.

— А еще концентрацию желудочного сока, — паренек слегка зарделся. — В последнем номере «Нежитиеведения» была статья уважаемого мэтра Крюнгерхдорфа…

А я номерок пропустила. Впрочем, доставляли почту исправно, значит, будет в библиотеке. Как раз и ознакомлюсь. Работы мэтра и в моей душе находили отклик…

— …что концентрация желудочного сока у ряда видов индивидуальна, к тому же различается содержанием некоторых белковых компонентов…

Шнур поддался. Путы и вовсе развеялись, стоило лишь подумать, и Диттер с немалым облегчением пошевелил руками.

— Он… двигается, — слегка запинаясь, произнесла Нинелия.

— Это агония.

— Двигается!

— Мэтр Брюхгирненнер, наш специалист по вскрытию, утверждает, что в некоторых случаях физическая активность тела сохраняется часами…

Диттер закашлялся.

— А… может, он того… — Нинелия сделала шажочек к двери.

— Невозможно, — веско заметил жандарм. — Способность к трансформации не передается ни через погрызы, ни через ослюнение…

— Я его не слюнявила! — Нет, это уже и не безумие даже, а дурная комедия. — И не грызла.

А то мало ли… пойдут слухи, потом не разгребешь. Знаю я местных сплетников, будут со смаком описывать, как я облизывала свежепреставившегося дознавателя с целью поднять оного из мертвых. И главное, что свидетели найдутся, а здравый смысл и даже вполне себе здравствующий Диттер — не аргумент.

— И половым путем тоже…

Может, этому умнику просто шею свернуть? А что, хрусь и все…

— Я жив, — Диттер соизволил подать голос.

— Это еще доказать надо! — Дядюшка Мортимер был настроен скептически. — Может, он тоже… и вообще, даже если жив, еще не значит, что в своем уме!

На редкость здравая мысль, жаль, что не в нашу пользу.

— Проверить просто, — Диттер коснулся пальцами плеча, потом что-то такое сделал, и мне стало неуютно.

Очень неуютно. Настолько неуютно, что я сама не заметила, как вновь на потолке оказалась.

Нет, я знала, что Плясунья и Осиянный не слишком-то ладят, но вот… ощущение, что с меня шкуру содрать попытались и, главное, не совсем безуспешно. А еще понимание, что знак, на долю мгновения вспыхнувший над головой Диттера, способен меня упокоить. Окончательно. И главное, ему ни кол не понадобится, ни пули зачарованные, ни… достаточно захотеть.

Я зашипела. Вот значит, на что кузина рассчитывала.

Знала? Откуда? Я ведь… я читала об инквизиции… приличный некромант должен знать, с кем его с высокой долей вероятности сведет судьба, но вот… в книгах писали о противостоянии, равновесии, договоре, который обе стороны блюдут с тщательностью завзятых бюрократов… Я знала, что есть у них способы остановить разгулявшуюся тьму, но вот чтобы… а кузина… ишь, поблескивает глазами.

— Убей ее! — велела она.

А Диттер стер знак и поинтересовался:

— С какой стати? Оружие уберите, будьте любезны…

В зеленой гостиной из зеленого были лишь шторы и коллекция нефритовых статуэток в стиле локхау. Вполне вероятно, статуэтки были настоящими и представляли немалую ценность, как и каждая вторая вещь в этом доме, но я к ним привыкла как к предмету интерьера…

— Я… я не знала… — Кузина старательно всхлипывала, прижимая то к одному, то к другому глазу кружевной платочек. — Я лишь… Что теперь будет?

Вот и мне интересно. За такие шуточки, говоря по правде, каторга грозила или, если у судьи случился приступ любви ко всему живому, вечная ссылка. Но что-то подсказывало, кузина выкрутится.

Диттер молчал. Тянул укрепляющий отвар, морщился, то ли от вкуса, то ли от слез кузины. Тетушка хлопотала, уверяя бедняжку, что все поймут… нельзя же из-за недоразумения жизнь девочке ломать.

Дядюшка Мортимер пыхтел и судорожно пытался сообразить, где выгода. На кузину с ее страданиями ему было глубоко плевать, но вот поодиночке у них шансов против меня не было.

— Я… мне… ромала встретилась… она сказала, что на мне венец безбрачия, — кружевной платочек замер в дрожащей руке. — Что поэтому ничего не складывается…

— А не потому, что ты мелкая потаскушка? — поинтересовалась я. И получила полный ненависти взгляд. — Что? Не так давно с одним кувыркалась. Я сама видела, что кувыркалась, так что не строй из себя оскорбленную невинность. А сегодня к другому полезла.

Даже я себе подобного не позволяла. Нет, любовники у меня были. Всякие. Но песен о любви я никому не пела и уж тем более не пыталась разум подчинять.

Кузина пошла пятнами и жалобно проблеяла:

— Это… это все зелье… — И новая мысль показалась ей на редкость удачной. Она прижала пальчики к вискам. — Я… я плохо помню, что со мной было…

— Разве можно покупать зелья у ромал! — воскликнул дядюшка, причем возмущение его было столь притворно, что, кажется, он сам себе не поверил.

— Бедная моя девочка… — Тетушка поцеловала дочь в макушку. — Ты так страдаешь… бедняжка тоже пострадала… будет совершенно бесчеловечно угрожать ей судом… любой поймет, что она не виновата.

Диттер прикрыл глаза. И тетушка замерла. А кузина и вовсе дышать перестала. Он пострадавшая сторона, и, чтобы эти курицы ни пели, как решит, так и будет. И судья разбираться не станет: кому охота ссориться со Святым престолом, особенно в ситуации столь однозначной.

Ромалы…

Да, ромальские шептухи еще та зараза. И заморочить способны, и внушение слабенькое навесить, чтобы потом за сня тие его стрясти последние гроши. И совести у них не особо, точнее, гаджо она не касается, но… их ворожба иного свойства.

Травы?

Да, используют, но в основном дорожные, обычные. И силу из них не тянут, скорее пишут свою… да и ни одна ромалка в здравом уме не рискнет делать что-то настолько противозаконное. Во всяком случае, не для чужака… максимум — любовный эликсир с легким возбуждающим эффектом…

— Она… она так говорила… говорила… простите, я не помню… — Кузина смежила веки и сползла на стуле. — Совершенно не представляю, как… я ведь никогда прежде… шла из храма… молилась Невесте… наверное, она там всех поджидает.

— И сколько вы отдали? — поинтересовался Диттер.

— Все… все, что было… двадцать марок и золотое кольцо… прости, мама, я не сказала… мне было так… так стыдно…

Я фыркнула.

Дядя Фердинанд постучал пальцем по записной книжке.

— Когда это произошло?

— Недавно… месяц назад…

Двадцать марок и золотое кольцо? Сомневаюсь, что оно имело хоть какую-то ценность, а значит, пошло бы по цене лома… Итого получается в сумме марок тридцать? Да одни ингредиенты потянут на сумму, в три раза большую…

Но я промолчала. Почему? Кузина… Судя по мрачному взгляду Полечки — что, не ожидал? — мальчик молчать не станет. А значит, пара дней и репутации милой крошки наступит конец.

Ей придется уехать. На год… два… десять. И если так, то смысл разбирательство затевать? Суд опять же… Она, как ни крути, часть семьи, а значит, трепать будут не ее имя, но мое… проклятье!

— Мамочка! — взвыла кузина, понимая, что дело пахнет каторгой. — Мамочка моя… я ничего плохого не хотела… чтобы на меня посмотрели… как на нее… чтобы меня тоже любили…

В разных позах.

— Суда не будет. — Диттер допил отвар и, отставив флягу, икнул. — Прошу прощения, но… у меня нет ни малейшего желания тратить время на судебные разбирательства.

Кузина бросила на него взгляд, весьма, как по мне, далекий от благодарности.

— Но леди Осборн придется проявить благоразумие…

Покаяние. И рекомендательное письмо настоятельнице Бернской обители… Что ж, полгода в монастыре, глядишь, и добавят кузине если не смирения, то всяко мозгов. Да и сплетни поутихнут. Большей частью.

ГЛАВА 8

— Почему? — этот вопрос я задала Диттеру, когда тот отвлекся от созерцания разгромленных покоев. Явно гадал, тут ему оставаться — кровать не пострадала — или же рискнуть и потребовать новую комнату.

Я не мешала. Мне даже было любопытно, что победит: здравый смысл или скромность.

— Простите?

— Почему вы ее отпустили? Эта сказка про ромалу… вы ведь понимаете, что не было никакой ромалы…

— Но при наличии хорошего защитника доказать этот факт было бы затруднительно.

Диттер тронул искореженную проклятьем створку. И носок поднял, пожеванный, обслюнявленный, но с виду вполне целый.

— Боюсь, новые правила и ограничения… не всегда способствуют процессу дознания.

Это да, раньше было проще. Иглы под ногти и никаких адвокатов.

— Ваша родственница сошлется на провалы памяти, слабое здоровье… Лекари подтвердят, что и она находилась под действием зелья… если наносила на кожу, то что-то проникло в кровь, так что остаточные эманации зафиксируют. А уже там…

Он обошел темные пятнышки. А мое противоядие паркет попортило. Да уж… повезло ему, что живым остался. Выходит, не такой он и заморенный, каким выглядит.

— Но ведь дело не только в этом?

— Не только. У меня тоже репутация есть и… не хотелось бы прослыть неудачником, которого едва не подчинила сельская недоучка…

Это он зря. Городок наш, пусть и не так чтобы велик, но не настолько же, чтобы деревней его обзывать.

— Понятно… в этом доме полно свободных комнат. Выбирайте любую.

Я развернулась.

— Спасибо, — донеслось в спину.

Да не за что…

Рассвет я встречала в лаборатории. Ждала даже. С любопытством и готовностью отступить в тень, если истории о непереносимости солнечного света окажутся правдой. Но нет. Огненный шар привычно показался над Гюртербродским лесом. Небо посветлело. Пошло пятнами — желтыми, розовыми, алыми… пожалуй, это было красиво.

В той моей жизни тоже случались рассветы. И пьяноватые. И дурманные. В компаниях сомнительного свойства. И были они красивы, в смысле, рассветы, а не компании, но не хватало им чего-то… покоя? Я сидела на подоконнике, любовалась солнцем и вертела в пальцах черный флакон с остатками зелья.

Инквизитор не спрашивал. Кузина молчала, проявив редкостное здравомыслие.

А я… я в жандармерии не служу, и раз уж дело решили не заводить, то… откуда он взялся у кузины? Зелья осталось не так чтобы много. Состав я расшифровала, а соотношение компонентов и, главное, магический рисунок не снимешь — материала недостаточно.

Что остается? Спрятать в сейф. Там у меня изрядно всякого хранится… а пока… пока подумаю, например, над тем, что делать с дознавателем.

Не то чтобы он меня раздражал, но… неприятно как-то иметь рядом с собой человека, способного упокоить щелчком пальцев. С другой стороны, ничего не дается даром, особенно если это касается божественного. И равновесие… если он может, то и я…

Как? Спуститься бы в храм, поговорить с Плясуньей… Она не ответит. Она редко снисходит до людей, но вдруг да в намоленных стенах здравая мысль забредет в голову?

Но я сидела. Любовалась солнцем.

И осмелев, открыла окно — толстое стекло, щедро сдобренное чарами, искажало мир — и подставила лицо рыжим лучам. Закрыла глаза. Вдохнула терпкий воздух…

Хорошо. Жить хорошо. Даже если ты умер.

Спустя три дня в городской ратуше при изрядном количестве народа, который у нас любит разного рода сборища, не делая особой разницы между ярмаркой и публичной казнью, состоялось торжественное оглашение. И мэр долго и восторженно вещал о воле богов. Чуде. И благодати, которая вместе с моей персоной снизойдет на город. Это он, конечно, зря… У Плясуньи, как показывают хроники, собственное понятие о благодати.

Левый глаз мэра подергивался, в правом виднелась тоска по упущенной выгоде: о некоторых наших проектах дражайшие родственники не знали, а следовательно, вряд ли додумались бы потребовать возврата долгов. Мэр то и дело хватался за грудь, кривовато улыбался. Кивал. И смахивал кружевным платочком притворные слезы. Городской казначей был куда более сдержан.

— Я рад за вас, — неискренне проскрипел он, сунув в руку мятый чек.

Вот это правильный человек. Пренеприятный, конечно, но к финансовым обязательствам относится крайне серьезно. Подозреваю, что исключительно благодаря его усилиям город еще не растащили.

Играл оркестр.

Родственнички кривились, верно, от избытка чувств. Дети, которым было глубоко наплевать как на богов, так и на причину праздника, хлопали хлопушками. Ветер носил конфетти. Дамы обсуждали мой наряд и моральный облик… Не то чтобы я подслушивала, но эти две темы в нашем захолустье всегда были актуальны. Некоторые поглядывали на инквизитора, однако ввиду замученного вида и на редкость дрянного костюма — где он только раскопал этакое убожество — особого интереса его персона не вызвала.

В общем… жизнь или недо-жизнь шла своим чередом.

Торжественный обед в ратуше порадовал канапе с подгулявшей семгой, свежими клубничными булочками и прилипшим ко мне мэром.

— Дорогая, я так рад… так безумно рад, — с хорошо отрепетированным восторгом щебетал он, ухватив меня за ручку. Было время, когда хватать он пытался за другие места — наш дорогой мэр еще тот сладострастник и известный прелюбодей, — но пара проклятий, и общение наше перешло сугубо в деловую плоскость. — Но вы же понимаете, что обстоятельства сложились… не самым удачным образом…

— Не хотите ли вы сказать, что я больше не ваш партнер? — я широко улыбнулась.

Очень широко. Так, чтобы клыки видны были. А что, раз уж выросли, то и от них польза иметься должна. Мэр отчетливо вздрогнул, но он был политиком в седьмом колене — род их давненько уже присосался к благодатным жилам городской казны — и поэтому быстро взял себя в руки.

— Что ты, дорогая… как можно… я только о тебе и думал… но дела… ты лучше, чем кто бы то ни было понимаешь, как промедление сказывается на бизнесе… а ждать твоего… гм… возвращения… мы никак не могли… как и включить в состав учредителей…

Все-таки он попытался меня обмануть.

Конечно, где-то я его понимала. Переписывать устав недавно созданного сообщества — еще та морока, однако это не значит, что я позволю сделать из себя жертву обстоятельств.

Я сама подхватила мэра под локоток и, наклонившись к самому уху, прошептала:

— Двести тысяч…

— Что?

— Двести тысяч… вернете в течение недели. Вы же тоже деловой человек, — я сбила пылинку с лацкана. — И понимаете, как сложно слабой девочке в таком запутанном мужском мире… всяк норовит обидеть, обмануть… и бабушка мне запретила верить кому-то на слово. А нет бумаг, нет и денег…

— Денег нет…

— Вот и я о том, — согласилась я, сжимая руку.

— Они в дело вложены…

— В чужое, заметьте… в совершенно чужую мне компанию… но у меня хотя бы расписки остались.

Он пыхтел. И сопел. И губа отвисла, а на высоком челе, в котором наши борзописцы усматривали признак благородства — писаки в городе уживались лишь с правильным, согласованным при городской управе зрением, — отразилась судорожная работа мысли. Само собой, расписки у меня имелись, я не настолько наивна, чтобы вкладывать деньги в сомнительного свойства проект, не оставив себе возможности получить их обратно. И в свое время мэр три недели маялся, не зная, как поступить: попытаться найти другого инвестора, что не так-то просто, или же согласиться с моими весьма скромными требованиями. И предъявить мне было что…

— Хорошо, — прошипел он, выдергивая руку. — Я исправлю бумаги… нужна будет подпись…

— Всегда рада.

Я не удержалась и поцеловала мэра в лысоватую макушку.

— Вы просто прелесть…

Он налился опасной краснотой. Совсем себя не бережет, на государственной-то работе… ему бы отдохнуть, тем более что есть где — на долю мэра приходилось около трети местных курортов… традиционно.

— А вы опасный человек, — заметил Диттер.

Как подошел, я не услышала, и мне это, пожалуй, не слишком понравилось. Как и тарталетка в его руке.

— Выбросьте эту пакость немедленно, — велела я и тарталетку забрала, пристроив на поднос проходившего мимо официанта.

— Но…

— Вы что, никогда на фуршетах не бывали? — с подноса я сняла бокал шампанского, который и сунула инквизитору. — Есть здесь можно, только если у вас запор…

Он хмыкнул. И шампанское пригубил… и проводил уплывшую тарталетку печальным взглядом. Бедолага… а ведь к завтраку не вышел. Он вообще ел как-то крайне мало, а любезный Гюнтер пожаловался, что и от виски наш гость отказывается. Солодового. Пятнадцатилетней выдержки. Сволочь этакая…

— Хотите, — настроение у меня было вполне благостным, — я вас в приличное место свожу?

— Нет.

— Почему?

— Да как-то не привык, чтобы меня девушки по ресторанам водили…

Я фыркнула. Забавный… но это даже мило… определенно, мило…

— Дорогая, не представишь нас? — Глава жандармерии с ходу производил самое благоприятное впечатление. Герр Герман был высок, статен и благообразно сед. Военная его выправка весьма гармонировала со строгим зеленым мундиром, который он, из скромности врожденной, не иначе, украшал лишь одною медалькой.

Серебряной звездой Акхара.

— Это Диттер. — Я подхватила инквизитора под ручку. Все-таки в местном обществе свое надо при себе держать. Это они внешне все такие распрекрасные, а глазом моргнуть не успеешь, как сопрут, присвоят и скажут, что так оно и было. — Дознаватель. Старший. А это герр Герман. Глава жандармерии, дядюшкин закадычный друг и большой шельмец.

Герман захохотал. Смеялся он громко, с большим энтузиазмом, показывая, сколь ему весело. Вот только взгляд оставался ледяным. Меня он не любил. Мягко говоря. И порой мне даже казалось, что он всякий раз прикидывает способ, каким будет избавляться от тела… или учить жизни. Учить жизни, по словам девочек, он любил. И делал это умеючи, всякий раз доводя до грани, но не калеча… Страшный человек.

— Она всегда была такой оригиналкой… — Он пожал Диттеру руку и тот рукопожатие выдержал. А хватку Германа не всякий вынести способен был.

Диттер даже не поморщился.

— К нам тут из вашего ведомства редко заглядывают, — доверительно произнес он и, прицокнув языком, добавил: — Что, черная чахотка? Это правильно, что к нам приехал… У нас тут климат подходящий. Источники. Грязи лечебные… Глядишь, и поживешь еще чутка…

— Спасибо.

А вот теперь Диттер злился. Я же задумалась. Чахотка — это плохо. А черная — очень и очень плохо. Если с обыкновенной целитель — не всякий, само собою, но благословенный, — справится, то против черной средства нет. Болезнь, усиленная проклятьем, медленно пожирает человека изнутри.

Смерть поганая. Медленная. Болезненная. Кости становятся мягкими, мышцы атрофируются. Тело отказывается принимать пищу. И лишь морфий приносит какое-никакое облегчение. Потом тело начинает гнить и… право слово, как по мне, то милосердней призвать Плясунью, чем милостью лекаря удерживать бедолагу в мире живых.

Герман отошел. А Диттер проводил его взглядом. Недобрым таким…

— И как давно? — поинтересовалась я, отбирая бокал. Шампанское? Виски… и как минимум из нижнего погреба, где еще дед мой собрал самые изысканные сорта.

Морфий… Надо будет Марку отписаться, у него, помнится, был лучший морфий в этом треклятом городе. А то ж с Диттера станется в аптеку пойти, там же порошок разбавляют безбожно. Аптечным морфием только детские колики унимать, это каждый знает.

Кроме моего бестолкового дознавателя.

— Год, — он не стал отнекиваться.

И притворяться, будто Герман ошибся. Поморщился слегка. А я… год — это много… для больного черной чахоткой почти неоправданно много.

— Благословение, но… и оно лишь отсрочку дает, — сказал он. — Мне куда интересней, как он узнал.

А ведь и вправду… Герр Герман у нас, конечно, мерзавец талантливый, но не настолько, чтобы с одного взгляда диагнозы ставить. Он вообще от целительства далек несказанно. И значит… значит, нашептали.

Кто?

Друзей у него, как и у дядюшки, много. Должников еще больше. И быть может, отыскался среди них кто-то, с ведомством Диттера связанный. Кажется, подобная мысль и дознавателю моему в голову пришла. Ишь ты, скривился. Или больно?

— Хочешь, уйдем? — предложила я, озираясь.

Тени-лакеи, закуски, выпивка. Яркие платья дам. Скучные мужские разговоры… Дела, которые решаются, раз уж случай выпал. Сплетни, что гуляют, обрастая новыми и новыми подробностями… Драгоценности, цветы, тоска смертная.

Фальшивят уставшие музыканты…

ГЛАВА 9

— Хватит! — резкий голос прервал почти-тишину. — Что ты будешь мне говорить? Это не мои туфли! Я тебе говорю, жмут они!

Старуха в темно-лиловом платье, украшенном аметистами, замахнулась веером на скучного типа.

— Мои не жали, а эти жмут… и веер подменили… ты посмотри, какого он цвета…

Мужчина с вялым лицом и разобранными на пробор волосами попытался подхватить старуху под локоток. Но вдова Биттершнильц отличалась не только склочным нравом, но и немалой для своих восьмидесяти девяти лет силой.

— Руки убери, поганец! — рявкнула она и к просьбе присовокупила шлепок веером по бледной ладони. — Будет он мне тут… я еще не в маразме…

На этот счет мнения в городе разнились, все же старуху здесь любили еще меньше, чем меня. Но я готова была поспорить на половину своего состояния, что фрау Биттершнильц до маразма далеко. Дела свои она вела сама и жестко. Помнится, единственный управляющий, который дерзнул обворовать бедную старушку, по сей день отрабатывал долг где-то в медных рудниках.

— Туфли не мои… подменили туфли… веер подсунули другой, — она говорила громко, а вот взгляд… взгляд ее был непривычно растерянным. Будто она прекрасно понимала, сколь нелепы ее претензии.

Веер подменили.

— Дорогая, — я потянула Диттера за собой, а он не стал сопротивляться. — Я так рада тебя видеть…

Я клюнула вдову в сухую щеку.

Она не пользовалась пудрой. И кремами от морщин. Не носила шиньонов, собирая поредевшие свои волосы в строгую гладкую прическу.

— Что случилось.

— Веер подменили, — старуха с несвойственной ей готовностью оперлась на мою руку. — Видишь? Он лиловый… а был цвета фуксии… не подходит… я подслеповата стала… тут только увидела… не подходит.

— Бабушка… — тип, которого, признаться, я видела впервые — впрочем, с недоброй старушкой мы пересекались нечасто, попытался отбить у меня добычу. Это он зря… веер, может, к платью и не подходил — странно, кстати, ибо в мастерской мейстера Гульденштрассе весьма ревностно относились к деталям, — но вот сделан был на совесть. И на макушку опустился с характерным стуком.

— Изыди, — велела вдова. А мне пожаловалась: — Совсем от него житья не стало… а ты деточка похорошела. Смерть тебе на пользу пошла.

— Попробуйте, может, и вам понравится.

Старушка хмыкнула и, вытащив из сумочки пачку цигарок, велела:

— Проводи меня до саду.

— Бабушка, там сквозняки…

— А ты, зануда, за шалью сгоняй… и заодно посмотри, где эту дрянную девчонку носит… Дорогая, не стой столпом. В твои года девица не только в постели двигаться должна… А это кто? Твой? Ты б его хоть приодела, право слово, прежде чем в приличное общество тащить…

Она, оправившись от приступа, старательно заговаривала мне зубы, правда, мы обе понимали, что слов недостаточно, дабы загладить инцидент.

На нас смотрели. С жалостью. И жадноватым любопытством.

— Ишь ты… повылуплялись, курицы… думают, я умом тронулась. Но ты же видишь? И туфли-то, туфли не мои… — в саду, окружавшем ратушу, даже летом было пыльно, заброшено и грязновато. Складывалось впечатление, что здешние розы, если и цвели не столько благодаря усилиям садовника, сколько вопреки им. Ныне же они щетинились колючками, угрожающе шевелили слегка подмороженными — укрыть их на зиму никто не додумался — ветвями и, казалось, стоит им дотянуться до несчастного, которому вздумалось прогуляться по саду, как жизнь его обретет безрадостный финал.

От роз я отодвинулась.

А старушка уселась на меченую птичьим пометом лавку, кинула веер и, наклонившись, с кряхтением сняла туфлю.

— Жмут… — Она пошевелила пальцами ноги. — И нечего говорить, что у меня ноги пухнут… это у них мозги пухнут.

Туфельки были бальными. И не совсем. Мягчайшая кожа изнутри, атласный чехол снаружи… камушки, бантики… и отпечаток стопы.

— Мне их когда-то на Островах стачали… взяла сразу две дюжины пар… нигде не делают больше такой обуви… а у меня ноги болят. — Старушка сняла и вторую туфлю, которую сунула Диттеру. — На вот… в городе вторых таких нет… Это меня еще моя бабка, чтоб ей посметрия легкого не досталось, редкостной тварью была, но дело знала… снаружи-то чего угодно навертеть можно. У нее обманок две коробки… под всякое платье. В атласе ноги стынут и вообще… будто босая…

От туфли резко пахло потом. И носили ее, пусть и по торжественным случаям, но не раз и не два… а главное, запах был старушечий. Неужели и вправду… деменция, сколь знаю, тем и опасна, что ее крайне сложно заметить вовремя. Сначала милые странности, легкая забывчивость, а глазом моргнуть не успеешь, и вот ты уже увяз в пучине склероза. И маразма.

И… интересно, а мне подобное грозит? Жизнь-то долгая, вернее, не совсем жизнь, но… хроники перечитать стоит. На всякий случай, так сказать.

— Дай сюда, — раздраженно велела вдова. — И послушай меня, деточка… я твою бабку хорошо знала… мы с ней дружили одно время, да… пока она у меня твоего деда не увела. Но то дела старые, кто их помянет… Она мне как-то конвертик принесла один. Велела отдать, если вдруг с тобой что-нибудь да случится… Когда случилось, я и припомнила, да только к чему мертвецам письма?

— Где?

Вдова прикрыла глаза.

— Веер подменили… и обувь тоже… думают, сделать из меня старушку убогую, но я-то знаю… и собаку подсунули другую… нашли шавку… куда Кики пропала? Я этому дуболому жандармскому говорила, а он только скалится… небось, взятку дали. Посади его.

Это было сказано Диттеру.

— А лучше на костер… Помнится, во времена моей молодости взяточникам руки рубили… действовало… ох как действовало… а теперь развелось… и почему? А потому что мотивация не та… в мотивации все дело. Так вот, дорогая… ты завтра навестишь старушку и глянешь, что к чему… а я тебе и письмецо передам.

Она вытянула ногу и велела:

— Надевай… испортить такую обувь. Последняя пара осталась…

— Бабушка… — на дорожке появился давешний белобрысый мужчинка под руку с девицей чахоточного вида. Бледна. Губы с синевой, глаза с поволокой. Платьице простое, как и положено компаньонке.

А вдова Биттершнильц дернула меня за руку и этак, предоверительно сказала:

— Еще та потаскушка… а у него в мозгах молочный пудинг… ах, дорогая, правда, от пудинга хоть польза есть…

— Простите, — девушка набросила на плечи старухи кружевную шаль сложной вязки. — Мне стало дурно… слишком душно…

— Забрюхатеешь, пойдешь жить на улицу, — старуха запахнула шаль. — Завтра жду… к обеду… опять кормят невесть чем… точно отравить пытаются. Что ты суетишься, бестолочь? Сколько раз тебе говорить, вести себя надо сдержанно, с достоинством…

Она шлепнула девицу по руке и на щеках той вспыхнул болезненный румянец.

Впрочем, она довольно-таки быстро взяла себя в руки.

— Извините…

— И хватит блеять… пойдем отсюда… сборище бездельников и лицемеров…

Мужчина, дождавшись, когда вдова удалится, произнес:

— Простите великодушно мою бабушку… Она никогда не отличалась добротой, но с возрастом некоторые черты ее характера стали воистину невыносимы. Теперь ей всюду чудится сговор… она вас пригласила? На вашем месте я нашел бы предлог отказаться от визита…

И лишиться письма, которое вредная старушка просто возьмет и швырнет в камин? Это вполне в ее духе. Правда, не факт, что письмо сгорит, бабуля должна была предвидеть некоторые особенности характера давней приятельницы, но…

Мне интересно. Очень интересно. Тем паче, что от девицы пахло «Страстной ночью». Аромат был слабым, изрядно выветрившимся, но все-таки… для скромной компаньонки странноватый выбор.

Кстати, пахло не только от нее.

Оказавшись дома, я с наслаждением упала в кресло и ноги вытянула, возложив на чайный столик… а ведь права старушка, нынешняя обувь, пусть и хороша, но до крайности неудобна. Каблуки в моде?

На кол того, кто эту моду придумал.

И пусть нынешнее мое тело не знает усталости, и боль, мною испытываемая ныне, весьма эфемерна, но…

— Мне необходимо будет наведаться в Ратушу. — Диттер не стал делать вид, что его в доме нет. Он присел на край другого кресла и поежился. Все же в фамильном особняке он чувствовал себя на редкость неудобно. — А затем на почту…

— У меня есть телефон и телеграф, — я махнула рукой. — Скажете Гюнтеру, он проводит… и почтовая шкатулка тоже, но исключительно для небольших объемов…

— Спасибо, но…

— Правила?

— Именно.

— Тебе нужен целитель.

Он пожал плечами: мол, конечно, целитель не помешает, но при черной чахотке его присутствие — скорее дань обычаю, нежели и вправду необходимость.

— Я напишу семейному… мало ли…

— Благодарю.

— Не стоит. — Я прикрыла глаза. — Больно?

— Пока нет.

— Если станет хуже, говори. Достану нормальный морфий.

Отказываться Диттер не стал, лишь слегка наклонил голову, выражая, надеюсь, благодарность, а не удивление.

— Что тебе рассказали?

— Кто?

— Брось… те чахлые девицы, которые тебя облепили… ты принес их запахи…

Он поморщился.

— Сказали, что я развратная особа?

Кивок.

— И что, связываясь со мной, ты рискуешь утратить душу?

Еще кивок.

Обидно, ничего нового… этак начну подозревать, что фантазия наших кумушек и вправду истощилась.

— И что я играю чувствами мужчин… и одного довела до самоубийства.

— Троих, — поправил Диттер и улыбнулся. Улыбался он редко, а потому выглядел на редкость очаровательным. Беззащитным… растерянным… так бы и…

— Уже троих…

— Еще двое вынуждены были покинуть город. Удалились в колонии, чтобы там залечить сердечные раны…

— Ложь, — я позвонила в колокольчик и поинтересовалась: — Обед у нас будет? Гость голоден.

— Я не…

— Голоден, — повторила я, и Гюнтер прекрасно меня понял: сытый мужчина во всем лучше голодного. А уж когда речь о дознавателе идет… не думаю, что он про бабушкино письмо взял да позабыл, скорее уж прикидывает, как самому навестить старушку и выцыганить послание. Шиш ему.

— Один проигрался и крепко задолжал, вот и сгинул, чтобы ноги не переломали… второго отец собирался женить, причем не на мне. Он предпочел колонии. И знаешь, я его понимаю… я бы тоже…

Осеклась. Щелкнула пальцами и предупредила:

— Письмо мое… моя бабушка ведьмой была. И старуха от нее не отставала… они вместе в Шпелехской школе учились, а тамошние проклятья хорошо держатся…

— Знаю.

Улыбка исчезла. Надо же… неужели…

Надо будет полистать бабушкин рабочий дневник тех времен, вдруг да и найдется что по теме. Нет, я сомневаюсь, что в бумагах меня ждет чудо-рецепт, способный избавить Диттера от чахотки, но… интересно же.

На обед подали сырный суп с гренками, перепелов, в белом вине тушенных, с сельдерейно-морковным пюре. Глазированный лук особенно удался, как и фруктовые корзиночки. Взбитые сливки. Персики. И хрустящее тесто… правда, ел Диттер крайне мало. То ли стеснялся, то ли аппетита не было…

— Мне взятку предлагали, — сказал он, расковыривая шарик пюре, украшенный семенами кунжута и льна. — За то, чтобы тебя признал опасной нежитью.

— А ты?

— Отказался.

— Сколько?

Интересно, во что мою голову оценили.

— Пять тысяч.

Скромненько. Даже обидно, что так мало…

— Зря отказался.

Что? Жизнь в городе дорогая, и вряд ли его дознавательской зарплаты хватит на более-менее сносное существование. И конечно, один тощий инквизитор дыры в моем кошельке не сделает, но что-то подсказывало, что в отличие от любезного Арчибальда, который не стеснялся перехватывать у меня в долг, над возвратом не особо задумываясь, Диттер деньги брать откажется. Наотрез. А приодеть его надо…

— Кто предлагал-то?

— Твой дядя. И мне показалось, что отказ его не удивил, но… тебе стоит быть осторожной.

Я пожала плечами: он и с живой-то со мною не справился, что уж говорить про нынешние мои возможности, которые я, признаться, и сама представляла плохо.

— Договор, — напомнил Диттер, наполняя свой стакан лимонной водой. — Если с тобой что-то случится, это может… вызвать определенные последствия.

Он позволил додумать самой. Договор гарантировал равновесие. А нарушение его… оскорбление Плясуньи… и повод к новой войне. Благо мир уже успел позабыть, что предыдущая едва не стерла его в пыль.

— Я поняла, — я склонила голову.

Похоже, нам придется присматривать друг за другом. И не скажу, что я возражала.

ГЛАВА 10

Ночь. Что сказать… ночь — такое время, когда надо себя чем то занять. И в прежние времена вопросов, чем же именно занять, как-то вот не возникало. Здоровый сон компенсацией не самого здорового образа жизни… А тут… Сижу на подоконнике, пялюсь в темноту. Дома пусто. Посапывает верный Гюнтер в своей каморке наверху. Нет, не сказать, чтоб совсем уж каморке — апартаменты дворецкому полагались приличные, но вот… я ему давно уже предлагала переселиться в гостевые покои. Все-таки возраст. Подагра. А теперь еще и храп, который доносился сквозь стены.

Кухарка на ночь удалялась к себе… дражайшие родственники, явственно осознав, что наследства не будет не то что в ближайшие годы — в ближайшие десятилетия, изволили наконец убраться. В результате дом опустел, а я…

Я вот на подоконнике устроилась. Сад виден. Огрызок луны. Деревья. Дорожка… собак бы завести, пару приличных волкодавов, а то и вправду как-то несолидно… в лабораторию наведаться стоит, полистать бабкины записи и… и я сижу. Смотрю. Дышу на стекло, которое не запотевает, малюю сердечки и рожицы. В голове пустота, на душе маятно. И главное, понять не могу причин. Все ведь хорошо… чудесно даже… я уже не мертва, а что не жива в полной мере… род жаль. Рано или поздно, но я уйду, и что тогда? Кому передавать наследство? Дядюшке? Теткам? Двоюродным братцам моим, которых я видеть не желала и в принципе… Вздох.

— Не спится? — Диттер появился в этом крыле не случайно. Одет. И что одежда дрянная и словно с чужого плеча, дела не меняет.

— Нет, — я отвернулась от окна и призналась. — Не знаю, чем себя занять…

В городе наверняка играли вечеринку. С саксофоном, золотой пыльцой и шампанским. Комнаты наверху… карты для тех, кому игра ближе… пошлые шуточки и необязательный секс. И меня бы приняли в ту пустую легкую компанию, которая когда-то — была и я юной да глупой — казалась единственно настоящей и живой в нашем тухлом городе.

Да я готова поклясться, что в череде вечного праздника они и не заметили моего отсутствия. Мертвая? Живая? Есть чем заплатить за марку с пыльцой и бокал шипучки? Добро пожаловать… Только что-то не хотелось.

— Тогда, — Диттер склонил голову на плечо, — может, покажешь дом?

— А ты еще не насмотрелся?

— Нет.

Он подал руку, а я приняла, замерла на мгновенье, до того теплой и мягкой показалась эта рука. Мертвое сердце не знает сожалений? Как бы не так… только в жизни никому не признаюсь. Я ведь Вирхдаммтервег. А они не плачут. И не жалеют ни о чем.

— И что тебя потянуло ночью?

Он пожал плечами:

— Мой наставник говорил, что солнечный свет скрывает многое… я уже был здесь однажды.

— Да?

Вежливые разговоры мне всегда удавались.

— Ты меня вряд ли запомнила… ты выглядела в тот день иначе. Серый свитер. Юбка в клеточку. И чулки… Я помню, что ты щипала себя за чулок, и левый постепенно сползал складками.

Твою ж… Я не хочу вспоминать. Не буду.

— Это не был мой первый выезд, но… дело серьезное… интересы короны и все такое, а еще наставник счел, что мне будет полезным…

В тот день я разодрала себе коленку до крови. У меня даже шрам остался, крохотный, полупрозрачный, но… И его не помню. Мало кого помню вообще, потому что слишком много их было, чужаков, заполонивших дом. И все двигались, говорили о чем-то друг с другом, будто не замечали меня. А я… я сидела в кресле и щипала себя, надеясь проснуться. Не вышло.

— Мне доверили присутствовать при допросе. И провести осмотр, — он вел меня по дому, а я шла, хотя следовало бы послать Диттера подальше. Столько лет прошло… Откипело. Отболело. И…

— Несчастный случай, — я слышу себя со стороны. Равнодушие. Легкая насмешка, которая скорее угадывается, нежели ощущается. — Их смерть признали несчастным случаем…

— Мой наставник считал иначе. Он умер спустя полгода после той истории… — Диттер остановился у лестницы. Лунный свет, проникая сквозь окна, красил ее белым.

Нет, это не мраморная белизна, разве не видишь? Вот мягкий легкий желтоватый оттенок… благородная кость… а вот узоры, которые складываются из трещинок… И кажется, надо лишь приглядеться, самую малость приглядеться, чтобы прочесть скрытое послание. Я приглядываюсь до рези в глазах, но… ничего. Пустота. Ночь издевается над дочерью своей.

— Еще один несчастный случай… вернее… не совсем несчастный, убийство, но… как бы тебе сказать… это было простое дело. Молоденькая одаренная, стихийная инициация. Выброс. И его смело этим выбросом. Не справился с ситуацией. У него сорок лет практики, а он не справился.

— Бывает.

— Он был одержим идеей доказать, что твоих родителей убили… дело велели закрыть. В интересах короны. Но интересы совести он ставил выше… и работал дома. Только после его смерти все материалы взяли и исчезли.

— Зачем ты вернулся?

Хороший вопрос. И мне стоит задать его прежде всего себе самой. Зачем вернули меня?

Диттер стоял, опираясь на перила, глядя вниз, в темноту, где вновь же мерещилось движение. И не стоит гадать, что за тварь прячется в древнем доме, построенном на костях и крови.

— Мне недолго осталось, — это признание далось ему с трудом. — Несмотря на благословение, на… лекарства и вообще, мне недолго осталось. И я не хочу уходить, оставляя долги. Слышал, долги здорово отягощают посмертие.

Тварь замерла. Она, будучи частью этого места, сотворенная из заблудших душ и непроизнесенных проклятий, из темной силы и боли, которую приносили сюда дети Плясуньи, выполняя свой зарок, любила слушать чужие разговоры.

— Меня давно списали… но когда ты вернулась… сообщение пришло двадцатого…

Как двадцатого? Я вернулась двадцать третьего. И здесь ошибки быть не может, поскольку эту дату не единожды обвели черным цветом мои разлюбезные родственники.

— У твоего дяди были… некоторые подозрения.

Полагаю, речь идет о Фердинанде, ибо Мортимер, появись у него хоть тень сомнения в моей кончине, собственноручно отпилил бы мне голову.

— Он давно сотрудничает с нами, и вот… он, к слову, тоже уверен, что твой отец погиб не случайно.

Уверен. Все тут, оказывается, уверены, но что толку-то… если ничего не нашли тогда… не захотели найти, то почему вдруг теперь? И Диттер молчит. А я вспоминаю. Я не хочу, но все равно… лестница. Перила. Я помню прикосновение к ним. Гладкость дерева, тепло его, нагретого солнцем. Все оттенки янтаря и бабушкин голос:

— На кого вы похожи, юная леди?

Юбка в клеточку… Я тогда еще ходила в школу. И там выдавали эти растреклятые юбки в клеточку, сшитые из тяжелой негнущейся ткани. Шерсть кололась, а еще с трудом разглаживалась, но мялась почему-то на раз… был еще жилет такой же и жакет, который надлежало носить, независимо от поры года. Блуза хлопковая. Заколка…

Я только вернулась из школы. Классная дама задержала нас. Фрау Брюннер отличалась редкостным занудством, а еще, помнится, тихо ненавидела учениц и меня особенно. И на сей раз нашла к чему придраться. Почерк у меня отвратительный. И поведение недостойное. А потому я должна двести раз написать фразу… проклятье, фразы не помню, что-то там о поведении и аккуратности. И я писала, с трудом сдерживая желание произнести вслух те слова, которые дедушка говорил, когда у него что-то там не получалось.

Но…

Потом была поездка в новом авто. И Йозеф, дедушкин водитель, позволил мне сесть впереди, хотя все знают, что леди надлежит занять место на заднем сиденье. Спереди было интересней. А еще он привез свежие булочки, которые я грызла всухомятку… Он всегда их привозил. А еще мы ненадолго останавливались у автомата с газированной водой, и я сама опускала монетку в прорезь, а потом маялась, выбирая сироп: клубничный или апельсиновый? Наш маленький секрет.

Этот день не отличался от прочих. Разве что… отец обещал взять меня в ресторан. Впервые… я ведь уже взрослая почти и могу… Только надо переодеться. Для ресторана мы с мамой выбрали одинаковые платья — из темно-зеленого шелка. Узкий лиф. Пышная юбка. Пояс, расшитый бисером… оно где-то пылиться в шкафу, так ни разу и не надетое. Не важно, главное, что я спешила к платью. И к чулкам.

Грета, мамина камеристка, обещала мне взрослую прическу, но на нее нужно время. Я почти успевала. А в дверь позвонили. Дин-дон… кто там? С тех пор ненавижу незваных гостей. Званых, впрочем, тоже не слишком-то жалую.

Что было потом? Я не помню… присутствовала ли я при беседе? Нет… а где была? Кто мне сказал, что родителей больше нет? Когда? Будто вырвали кусок из прошлого. Вот я на лестнице стою, а вот уже сижу в дедовом кабинете и щипаю себя за коленку. Чулки складочками. Красный плюш обивки.

— Мне жаль, — Диттер касается руки, разбивая зеркало памяти, а я испытываю огромное желание свернуть ему шею. Какого он полез… с сочувствием своим, с совестью…

Зверь внизу вздохнул. А я провела пальцами по холодным перилам и сказала:

— Ничего страшного. Но разговаривать лучше не здесь.

Бабушка заперла те комнаты уже потом, после того как из них вынесли все, что, по мнению короны, представляло опасность для окружающих и, что куда важнее, для самой короны.

Книги. Дневники. Шкафы, в которых книги и дневники хранились. А заодно и полки со всем содержимым, будь то колба или пара фарфоровых статуэток. Они забрали и ковры, и простыни с родительской кровати, вкупе с балдахином, покрывалом и бархатными шторами. Кровать тоже демонтировали. Пожалуй, они забрали бы и весь дом, но… не посмели. А комнаты бабушка обставила заново. Только закрыла, а меня забрала из школы. Почему?

Раньше я не задумывалась. Сперва… сперва мне было все равно, потому что былые проблемы разом перестали казаться проблемами. После… я привыкла и даже радовалась: учителей бабушка выписала отличных. И не знаю, во что ей это обошлось, но образование я получила хорошее.

Я толкнула дверь, и та отворилась. Пусто. Пыльно… а вопросом прислуги стоит озаботиться. Гюнтер давно жаловался, что дом приходит в запустение. Прав был… Огонек зажегся по хлопку. Да… помню прекрасно, что все было иначе… кресло похоже на то, в котором любил сиживать дед, но при этом другое. И шкаф. И… книги на полках его… темные обложки, слипшиеся страницы… некогда белые, и видно, что книги эти ни разу не открывали. Их поставили сюда в вялой попытке воссоздать место таким, каким оно было. Зачем? Бабушка моя никогда не отличалась излишней сентиментальностью, а тут…

Я присела. Провела по жирному дереву пальцами.

— Устраивайся, — предложила Диттеру.

Огромный стол. Пресс-папье из яшмы. Коробка со стальными перьями. Листы бумаги, сложенные в шкатулку. Белый речной песок… когда-то белый, а теперь окаменел. Впрочем, на этом столе никогда не было порядка.

Мусорная корзина пуста. А ящики стола заперты. В нижнем дед прятал карамельки. Мне их запрещали, уж не помню по какой причине, главное, что я приходила в его кабинет, доставала ключ…

Я присела у книжной полки и вытащила третью справа книгу. Так и есть, «Подробное описание тварей морских и верных способов их изничтожения, сделанное Петерсом Цимесским во славу Единого бога». Страница двести пятьдесят третья. История о гидре многоголовой, которая в далекие времена Петерса представляла собой немалую проблему… Я помню эту книгу. И гидру с оскаленной пастью. Серое унылое чудовище, которое вовсе не выглядело страшным. И ключ, спрятавшийся между страниц. Здесь он тоже был.

Не в сентиментальности дело, что бы ни думали другие… и если дед занимался запрещенной магией, если… Бабушка бы знала. А дед не такой дурак, чтобы хранить опасные вещи в доме. И потому, что бы ни искали после его смерти, оно находилось не здесь.

Тогда почему бабушка промолчала? Уже потом, когда стало понятно, что срок ее подходит к концу? Она ведь угасала медленно, окруженная целителями и моей неловкой заботой. Она до последнего ворчала, повторяя, что я без присмотра всенепременно пропаду и что не стоит верить тетушкам, как и дядюшкам… Она заставила поклясться, что я не выйду замуж, пока мне не исполнится двадцать три года… и да, эта клятва меня спасла в свое время, но…

Про ключ. И кабинет. И то время… ни слова, ни намека. Хотя… быть может, я как и сейчас, найду в ящике стола лишь пару лакричных карамелек, которые честно делила с дедом? А если и нет, то… стоит ли тревожить прошлое? Похороненное и забытое. Ключ лежал на ладони. А Диттер молчал. Если бы он попросил… или потребовал… именем инквизиции, верного стража интересов короны… если бы… а он стоял, скрестив руки на груди, и молчал. Я вздохнула. И вставила ключ в замок. Повернулся он с немалым трудом, все же времени прошло прилично, а даже хорошие замки нуждаются в смазке. Ящик же выдвинулся легко. Карамельки. Две.

ГЛАВА 11

И слезы подступили к горлу. Почему теперь?

— Леди не плачут прилюдно, дорогая, — голос бабушки шелестит ветром. — Даже если очень хочется… особенно, если очень хочется. Запомни, слишком много вокруг тех, кому твои слезы будут в радость.

Я дышала. Снова. И не сразу заметила слегка запылившийся конверт. Конвертов я не помню.

— Вы прочтете или мне стоит? — На сей раз выдержка подвела моего дознавателя. Правда, рук к чужому имуществу он тянуть не стал, что было весьма благоразумно с его стороны.

Стоило прикоснуться к конверту, как на его поверхности пошла мелкая рябь. Запахло полынью и базиликом… значит, проклятье, скорее всего настроенное на ауру… и отнюдь не безобидное.

Я понюхала пальцы. Еще и мертвоягодник? А остаточная аура, стремительно тающая, к слову, и вовсе указывала на то, что проклятье было смертельным. Прелесть какая…

— Сама.

Я отвернулась. И развернула лист.

Здравствуй, дорогая…

Здравствуй, бабушка…

…не скажу, что меня радует необходимость оставить тебе это послание, но иного выхода я не вижу. Ты еще слишком юна и горяча, а я не протяну и года. Мне безумно страшно оставлять тебя, и в глубине души я продолжаю надеяться, что это письмо не попадет в твои руки. Однако здравый смысл и интуиция подсказывают, что время нашей крови истекло.

Наш род всегда умел обзаводиться врагами, но худшими из всех были мы сами.

Сейчас, оглядываясь назад, перебирая события всей своей жизни, я вижу совершенные ошибки, но не могу ничего исправить, как и найти ответа на вопрос, кто виноват.

Мой супруг?

Я знала его заботливым и любящим мужчиной, но мой дед был эгоцентричен, резок и нетерпим к чужим слабостям…

Понимаю. Темная сила. Темная кровь. Темная душа. Подобные нам априори эгоцентричны и нетерпимы, а еще язвительны, злопамятны и изобретательны. Я ничем не лучше деда, разве что возможностей имею немного меньше. Или, правильнее будет сказать, лежат они в несколько иной плоскости.

Пожалуй, если разобраться, то недоброжелателей и у меня отыщется изрядно. Взять хотя бы того аристократишку, который затеял компанию, но не справился. Любит ли он меня за то, что прибрала к рукам и дело его, и семейное имущество? Хотя нет, семейное имущество мне без надобности, с молотка ушло с имением вкупе. Но не умеешь дела вести, не лезь… или вот рабочие с Первой спичечной, куда я закупила новые машины. Нет, машины — это хорошо и выгодно, а сокращение штата на треть — естественный ход, позволяющий быстро окупить затраты, однако…

И еще доходный дом, прикупленный по случаю. Его я снесла, а жильцы… о них не думала. Да и теперь думаю без особого сожаления, скорее подбирая факты в копилку бабушкиного предположения. Что-то я поторопилась, говоря, будто лишь у моих дорогих родственников есть причины желать мне смерти.

Твой отец совершил не меньше ошибок. Да и были ли они ошибками? Не мне судить. Я и сама, признаюсь, не без греха. Однако речь пойдет ныне о деяниях, которые так или иначе, но изменили жизни иных членов нашей семьи.

Диттер, которому я протянула лист, читал молча.

Нос хмурил, потирал. А надо сказать, что в старом кресле, позолота с которого слегка облупилась, смотрелся он вполне гармонично. Отец любил здесь сиживать, устраиваясь у окна и используя подоконник в качестве письменного стола. Он сдвигал шторы, придавливая их массивной статуэткой из бронзы, бросал отрез кожи, а поверх него — стопку листов. Рядом частенько ставил высокую кружку, в которую подливал из заговоренной фляги чай…

И мне плевать, кому он там жизнь поломал. Он мой отец. И я его любила, как и матушку…

…стоит начать с моего супруга.

Было время, когда он вел весьма свободный образ жизни, чего, впрочем, никогда не скрывал. И долгое время меня это смущало, не позволяло принять сделанное им предложение…

Дед со смехом рассказывал, как взбирался по плющу на третий этаж бабкиного особняка, а после мерз на балконе, не смея согреться магией, ибо охрана дома была уж очень изощренной. И однажды едва не замерз, но…

Время показало, что некоторые мои опасения были небезосновательны. Из троих его сыновей лишь твой отец является мне родным по крови и, что куда важнее, по духу. Мортимер появился на свет после непродолжительного курортного романа. Матушка его — провинциальная актриска, полагавшая, будто заявления о беременности будет достаточно, чтобы получить мужа. И когда надеждам ее не суждено было сбыться, она пригрозила пойти к газетчикам. Не то чтобы моего дорогого мужа беспокоила репутация — у нашего рода она такова, что ее не слишком испортит и десяток брошенных младенцев, но все же по ряду причин, первой из которых была ответственность перед родом, он предпочел заключить договор.

Она получила полное содержание и медицинское обслуживание, а после родов — определенную сумму денег, весьма, полагаю, приличную, если ее хватило, чтобы та женщина подписала отказ от ребенка. Ты знаешь, дети в нашем роду появляются крайне редко, а твой дед вошел в возраст полной силы, что еще больше усугубило проблему.

Мортимер рос, окруженный няньками и гувернантками, не испытывая недостатка ни в чем. В нем, на радость моему супругу, рано проснулся дар, что обещало немалую силу.

Этот лист я попридержала.

Да уж, на нашем семейном погосте, оказывается, изрядно скелетов зарыто. Почему бабуля помалкивала? Неужели и вправду опасалась, что я побегу к дядюшке, обвиняя его… в чем, собственно говоря, его можно было обвинить?

На момент нашей с Грегором свадьбы Мортимеру исполнилось полгода. Твой дед никогда и ни о чем не просил меня, а потому решение назвать Морти сыном я приняла единолично.

Благородство, не свойственное темным. Как-то вот… не знаю. Любовь? Или помутнение разума, ибо официальное признание чужого отпрыска родным ставит его в один ряд с наследниками, рожденными в законном браке. И получается, у дядюшки моего есть все законные основания требовать титул. Точнее были бы, обладай он силой.

Твой отец появился позже. К сожалению, беременность моя протекала тяжело, а роды и вовсе поставили под угрозу и мою жизнь, и жизнь твоего отца. Грегору пришлось прибегнуть к семейной силе, чтобы не позволить его душе перешагнуть тот рубеж, который отделяет мир живых от мира мертвых. Однако почти год мы не были уверены, что наш сын выживет.

По словам целителей, вероятность того, что я вновь понесу, была мизерна, да и если бы случилась беременность, то вряд ли бы я сумела разродиться. В тот же год — был он крайне тяжелым для нашего семейства и, полагаю, именно тогда мы задумались, что будет, если нить нашего рода оборвется — заболел Мортимер. Как нам сказали, его мать, вероятно, желая во что бы то ни стало забеременеть, принимала некоторые зелья. Сами по себе они относительно безвредны, но не в тех количествах, которые, видимо, были выпиты, и не в сочетании с темной силой. Увы, тот дар, на который мы надеялись, обратился против Мортимера, разрушая его разум и тело.

Все равно не жаль дядюшку.

Впрочем, я жалеть не умею. Я просто пытаюсь представить, каково это… род оборвется на мне? Пожалуй, что так… не сегодня и не завтра, а через сотню лет или, быть может, две сотни, но ничто не вечно. И почему эта мысль вызывает лишь некоторое сожаление?

Именно тогда Грегор и создал амулет, позволяющий замедлить, а после и вовсе прекратить распад. К сожалению, подпитывать его приходилось регулярно и, если поначалу Мортимеру требовалось малость, то постепенно он и его дар окончательно оформились, изменились, превратив его в существо, лишь условно относящееся к роду человеческому.

Ты, полагаю, теперь думаешь о его супругах.

Однако не спеши судить. Они знали, на что шли. Не сколько лет в браке против изрядной суммы, оговоренной в контракте, которой хватило бы на дальнейшую безбедную жизнь. Во всяком случае я настаивала, чтобы все было оформлено надлежащим образом, чтобы избежать проблем с инквизицией…

Инквизиция молча почесала переносицу.

Вообще это законно? В смысле, не нос чесать, а подписывать договор на передачу жизненной силы. И… тогда понятно, куда уходят немалые дядюшкины капиталы.

Если уходят.

Бабуля-то, знавшая его маленькую тайну, отошла в мир иной, а я… я до недавнего времени делами родственников интересовалось мало.

Однако возвращаясь в тот неудачный год. Наш сын находится на грани, иных детей у меня нет и быть не может, Мортимера сжирает его собственная сила… ты должна понять, чего стоило нам то решение, но оно было принято.

Мы нашли подходящую женщину, которая согласилась родить нам ребенка.

Затейники. И… вновь не понимаю. Должна, как бабушка пишет, а не понимаю. Отдать того, кого любишь, полагаешь своим ради какой-то мифической выгоды? Нет, если бы ради реальной, а ребенок…

Это была молоденькая ведьмочка из некогда славного, но ныне обедневшего рода. Юная, обладающая отменным здоровьем и, главное, той тональностью силы, которая не должна была вступить в конфликт с силой Грегора.

Она согласилась на сделку, получив взамен неплохие отступные и протекцию Грегора. И сколь знаю, ныне достигла немалого положения. К чести ее, она, произнеся однажды слова клятвы, не отступила от них. И после рождения сына передала его мне, чтобы навсегда исчезнуть из нашей жизни. Нам случалось встречаться после. И теперь я не могу отделаться от мысли, была ли она счастлива?

Мальчик родился здоровый и отмеченный даром.

Вот так сюрприз. А мне казалось, что дядюшка мой обыкновенный человек.

Диттер складывал листы, прижимая их ониксовым шаром. Так и дед делал, утверждая, что на большее этот булыжник, подаренный ему градоправителем, не годен.

Я не буду лгать, что появление третьего ребенка сделало меня счастливой. Я все-таки ведьма из темных, а потому время от времени испытывала преогромное желание взять подушку и придавить чужого младенца.

Я икнула. Откровенно… и она ведь все-таки не придушила.

Поэтому я передала Фердинанда нянькам и, признаюсь, не слишком интересовалась им. У меня имелось свое дитя, родное по крови и требовавшее немалых забот. Твой отец все же пошел на поправку, но, к сожалению, выздоравливал крайне медленно. Он плохо ел, был нервозен, часто и подолгу болел, и даже няньки его были уверены, что рано или поздно он умрет.

В то же время Мортимер сделался раздражителен и гневлив без меры. С ним тяжело было справляться и гувернеру, которого нанял Грегор. После гувернеров стало два. А позже к ним добавились и учителя. Надо сказать, мы подумывали отправить Мортимера в какое-нибудь закрытое заведение из приличных, но после отказались: все же болезнь его была такого свойства, что нуждалась в постоянном присмотре.

В то же время Фердинанд рос на редкость спокойным и здоровым ребенком. Вскоре он в росте и весе обогнал твоего отца. И дар его развивался весьма гармонично, что, как ты понимаешь, искупало само его существование, но не слишком меня радовало. Мне была неприятна мысль, что наследником рода станет чужак. Да, твоего отца никто не обидел бы, однако…

Диттер постучал пальцем по бумагам и заметил:

— А меня просто подкинули… говорят, мне было полгода уже. Наверное, стало нечем кормить.

— Бывает, — я провела пальцем по оставшейся стопке. Интересно, а дядюшка знает, или… дочитать и узнаю.

— Повезло, что подкинули, — он запрокинул голову и закрыл глаза, — в храм… Наверное, она хотела, чтобы у меня была неплохая жизнь.

Я понятия не имела, что принято говорить в подобных случаях. В моем кругу детей не подкидывали, и даже Лилиан, которой не повезло забеременеть, просто отправилась в заграничный вояж. Солнечная Спания или тихая горная Беллье, где расположены лучшие заведения для людей, которые хотят поправить здоровье или решить деликатную проблему с передачей младенчика в надежные руки приличной приемной семьи.

Стоит это немало, но…

Фердинанду исполнилось девять, твой отец был годом старше, но, право слово, он выглядел младшим и не совсем здоровым ребенком. Однако, если бы не угроза жизни, я бы не решилась обратиться к Ней. Он вновь заболел. Обыкновенная простуда, которая у других детей порой проходит сама, у моего сына обернулась пневмонией, а та полностью обессилила его.

Он устал бороться, мой мальчик. А чужой был возмутительно здоров. Умен. Признаюсь, ревность, обида и страх, смешавшись воедино, привели меня в храм. Я говорила с ней. И она ответила мне. Женщинам она отвечает куда чаще.

Я помню кровь, пролившуюся на алтарь. Я помню, как уходила из меня жизнь, и ощущение счастья, ведь мой сын будет жить. Почему она отступила? Не знаю. Знаю, что меня нашли там живой, хотя и обессиленной. А на следующий день Фердинанд заболел. Его сила, почти раскрывшаяся, ставшая уже привычной, покидала его, перебираясь в тело моего сына. Было ли ему больно? Да. И страшно. И муж мой впервые ушел из дома и не возвращался неделю, а после возвращения мы имели тяжелый разговор. Он был нужен нам обоим, ибо слишком много накопилось всего, способного изуродовать и без того уродливую нашу семейную жизнь.

Он нанял лучших целителей, и Фердинанд выжил, однако перестал быть магом. Твой же отец поправился, и, более того, его дар, прежде подобный слабой искре, раскрылся. Он стал ярче и сильнее того, который был у Фердинанда, и не знаю, была ли в том воля Ее, но я радовалась.

Пусть кто-то иной говорит о совести и чести, но я радовалась. Мой ребенок выживет. И получит то, что по праву должно было принадлежать ему.

И это тоже было вполне объяснимо. Свое мы отдавать не любили, а уж добровольно уступить кому-то… Интересно, не по этой ли причине дядюшка покинул родительский дом, едва ему исполнилось шестнадцать лет? Удерживать его не стали. Искать тоже. И теперь я, пожалуй, знаю почему.

А знает ли он? Я плохо разбираюсь в детях, однако почему-то мне кажется, что девять лет — уже тот возраст, когда происходящее вокруг худо-бедно воспринимается вполне адекватно. Вряд ли дядюшка сумел бы сделать глобальные выводы, но…

Утрата дара. Такое сложно пропустить или забыть. Дар — это… это нечто всеобъемлющее, ставшее твоей частью. И свой собственный, нестабильный, я ощущала ясно даже в те периоды, когда он внешне никак не проявлялся.

Забрать дар… Его блокируют преступникам, насколько я слышала. И слухи об этой процедуре ходят самые разнообразные, однако одинаково отвратительного толка. Главное, что все сходятся на одном: искусственное ограничение дара приводит к скорой смерти его носителя.

Дядюшка был жив. Относительно здоров, во всяком случае с виду. Дело в божественном вмешательстве? Или в юном возрасте, дети, сколь слышала, легче приспосабливаются к разного рода обстоятельствам… но забывают ли? И могло ли статься, что дядюшка, узнав о произошедшем, решил мстить…

ГЛАВА 12

Сейчас, дорогая, тебя мучит вопрос, знал ли Фердинанд о том, что случилось, и о моей роли в произошедшем? Я не могу ответить на сей вопрос однозначно, однако имею подозрения, что ему стало известно многое.

Я рассчитала слуг, которые были при доме в то время, исключая лишь тех, в чьей преданности я была всецело уверена, однако от прошлого не так легко избавиться. Слухи, сплетни и люди, которые порой видят то, что их совершенно не касается.

Иные обстоятельства и вовсе оказалось невозможно предугадать.

Незадолго до несчастья, которое разрушило нашу с тобой жизнь, в доме появилась девица весьма сомнительного вида. Некая Аннабель Искеро утверждала, что является родной сестрой нашего Мортимера. Его матушка, не удовлетворившись полученным состоянием, продолжила поиски мужа, которые, как ни странно, увенчались успехом. Ее избранник искал, правда, не любви, а возможности остаться в Империи и нравом обладал весьма тяжелым, как и представлениями о том, какой должна быть женщина. Не сказать, чтобы я вникала в перипетии чужой жизни, но она громко плакала и умоляла не возвращать ее к отцу.

Увы, перед смертью, которая, к моему великому сожалению, произошла не в одночасье, с души спадают оковы клятв. Именно тогда та невозможная женщина и рассказала дочери о сделке. Анабель же не нашла ничего лучше, нежели явиться в наш дом.

Не помню. Я морщу лоб, тру переносицу, но… не помню. Я ведь уже была? Была. И случись скандал, запомнила бы, но… скандала не случилось, а что бы ни происходило… далеко не на все события я в силу возраста и интересов обращала внимание.

Естественно, ее претензии и требования были смехотворны. Даже, связанная с Мортимером узами крови, она не имела прав на его состояние. Я так ей и ответила.

Она же умоляла спрятать ее. И признаюсь, я задумывалась, стоит ли вмешиваться в естественный ход вещей. Однако, подумав, я признала, что, если одна девица не сделает беды, то ее отец, фигура весьма одиозная, мог доставить множество не самых приятных моментов. Мы дали ей денег.

Да уж, единственное, в чем мой род никогда не испытывал недостатка, это деньги. И как выяснилось, они представляли собой неплохой способ решения проблем.

Как выяснилось, я была права. Ее отец, человек дурного нрава…

Если уж ведьма пеняет кому-то на дурной характер, стоит хорошенько подумать, нет ли возможности вовсе не общаться с этим человеком.

Он посмел обвинить нас в похищении дочери, а ко всему потребовал компенсацию за ее исчезновение. И аппетиты его были таковы, что мы не сочли возможным их удовлетворить.

Он угрожал нам сперва расследованием. А когда мы указали, что по законам Империи дочь его вполне свободна и самостоятельна, мы же имеем свидетелей, готовых присягнуть, что пришла она к нам в поисках защиты, впал в ярость. Он грозил нам всеми возможными карами, при этом не переставая требовать денег.

И вновь не помню. Почему? Не потому ли, что события эти происходили летом, когда я вместе с матушкой переселялась на побережье, где проводила несколько чудесных месяцев?

И тем самым последним летом мы тоже собирались. Мы с матушкой выбрали новые чемоданы, из гладкой кожи. Помню, что уголки их были защищены медными заклепками, а на крышках золотом выдавлены монограммы.

Ах, эти чудесные сборы. Магазины и магазинчики. Шляпный салон, где мне позволяли примерять взрослые шляпки, а еще лавка, где старый мастер шил перчатки. Лавка была маленькой и невзрачной, но мастер — лучшим в городе. Он преставился пять лет тому, передав дело сыну. Я заказываю перчатки только там.

Я знаю, впрочем, что этот мужчина имел беседу с Мортимером, полагаю, представив всю историю в не самом лучшем свете. Во всяком случае, с того самого дня и слабая связь, удерживавшая Морти в лоне семьи, разорвалась.

Он явился нетрезв и разгневан. Он с порога выплюнул мне в лицо, что всегда чувствовал, что не является мне родным. Обвинил меня в холодности и равнодушии, пренебрежении его интересами, а после и вовсе в том, что дар его столь уродлив.

Да, и я, и Грегор пытались достучаться до разума. Однако к тому времени Морти, изрядно испорченный и своим разрушительным даром, и нашим попустительством — каюсь, многие его поступки мы скрывали, откупаясь от людей пострадавших — окончательно убедил себя, что лишь ему известна истина.

Он потребовал признать его наследником. А когда Грегор отказался, стал проклинать нас. Заявил, что именно я виновата в его несчастьях, что я лишила дара всех, расчищая путь собственному сыну, и просто так он это не оставит.

Именно тогда Грегор, разгневавшись, заявил, что если Мортимер отрекается от семьи, то и семья не желает иметь с ним ничего общего. Увы, та безобразная ссора привела к тому, что Мортимер покинул наш дом. Уверена, что он нашел способ сообщить свои подозрения Фердинанду, но, подозреваю, поддержки не нашел. Наш младший сын всегда отличался поразительным благоразумием. И мне искренне жаль, что я вынуждена была поступить с ним несколько несправедливо.

Несколько… С другой стороны, бабушка, как ни крути, была ведьмой и не из последних. А это накладывает определенный отпечаток на личность.

Знаю еще, что Мортимер продолжил тесно общаться с тем отвратительным человеком, который изволил называть себя последователем истинной тьмы. Я не уверена, что дела их касались лишь веры, однако, посоветовавшись с мужем, решила не вмешиваться. Каждый имеет право совершать свои ошибки.

Да уж, великодушно. Я покосилась на Диттера, который поглаживал край пыльного листа. Вид у него был задумчивый. Подсчитывал количество пунктов Договора, нарушенных бабулей? Или раздумывал, можно ли божественную волю считать смягчающим обстоятельством?

Мы получали письма от Фердинанда, однако на похороны он не счел нужным явиться, хотя, как выяснилось позже, находился в Империи.

Зато в день после похорон в наш дом заявился ужасный человек, который заявил, что нас настигла заслуженная кара. И если мы по глупости и неведению своему лишили тьму законной жертвы, она взяла ту, которую посчитала достойной заменой. И нам следует лишь молиться и надеяться, что трех жизней будет достаточно, чтобы заменить одну.

И не скажу, чтобы его слова вовсе не тронули меня.

И да, я попыталась отыскать Анабель, однако девица словно сквозь землю провалилась. Признаюсь, я даже обратилась к специалистам, но и они оказались бессильны.

И зачем?

Что-то я мало понимаю, а вот Диттер, судя по мрачному выражению лица, знает куда больше моего. И если он надеется отмолчаться, то зря…

Позже и он сам исчез, оставив меня без ответов. Что же касается Мортимера, то, когда я явилась к нему, желая примирения, он рассмеялся и сказал, что все идет, как должно, и это лишь начало. Что он получит принадлежащее ему по праву, и единственный способ изменить судьбу — это немедля передать ему права на титул и семейное состояние.

К тому времени, сколь мне известно, собственные его дела, пошатнувшиеся было после ухода из дому, наладились. И подозреваю, во многом благодаря его новым друзьям.

Естественно, я отказалась выполнять безумные эти требования. У меня имелась ты и в то время я испытывала как страх, так и надежду, что именно ты поспособствуешь возрождению рода, а потому я не желала оставлять тебя во власти моего несчастного сына.

И за это я была бабуле благодарна. Что бы ни испытывал ко мне дядюшка Мортимер, сомневаюсь, что это было любовью.

Я сделала все, чтобы воспитать тебя достойным образом. Увы, время мое уходит, а сделано еще слишком мало. И надеюсь лишь, что письмо, полученное накануне, лишь чья-то дурная шутка. А если нет… я спускалась в храм. Я говорила с Нею. Я напомнила о договоре и крови. А потому… я оставлю распоряжения о своей смерти, а ты, дорогая, надеюсь, не додумаешься повторить их. Впрочем, зная тебя, я верю, что ты вовсе не будешь думать о смерти, а потому все ритуалы будут исполнены надлежащим образом. Если мои предположения верны и ты, оставив этот мир, вернешься, значит, древний Договор еще сохранил свою силу, как и проклятый дар твоего рода.

С тем завершаю это послание. И надеюсь лишь, что приближение смерти позволит мне отрешиться и от иных клятв. Как-то слишком уж много собралось их на моей душе. И до чего же они тяжелы. Если бы знала ты, сколь давит вынужденное молчание.

В моем прошлом, да и не только в моем, есть страницы, которые заставляют по-настоящему бояться будущего, ибо душа моя отнюдь не так чиста, а Ее суд не приемлет допущений. И оглядываясь, я понимаю, что наша семья причинила немало зла. Честолюбие моего дорогого супруга, заразившее и нашего сына, его мечты, его надежды, обернувшиеся пролитой кровью. Их упрямство, неспособность отступить, когда даже Она в своем терпении велела остановиться. Их вера и моя собственная слабость, неумение отказать мужу. Я любила своего Грегора. Я продолжаю его любить и сейчас, пожалуй, лучше чем когда бы то ни было, осознаю, что, повторись история вновь, я бы поступила точно так же, как и тогда.

Запомни, деточка, любовь меняет нас.

Твоей матери любовь придала сил. И лишь Она знает, чем закончилась бы их с отцом история, не случись того взрыва. Меня же любовь сделала слабой, зависимой от Грегора, но вместе с тем счастливой. И я хотела бы сказать, что не жалею ни о чем. Но это неправда.

Клятва еще держит. Та самая, последняя, и это к лучшему. Все же хотелось бы оставить в памяти твоей светлый образ семьи. И я уповаю, что ты никогда не найдешь это письмо.

Я так надеюсь ошибиться, моя дорогая. Я так боюсь оказаться права.

И ни слова о любви.

Впрочем, ведьма, что с нее взять… Могла бы предупредить, мол, дорогая, ты, вполне вероятно, имеешь все шансы отправиться следом за родителями, но мне известна некая тайна, которая позволит совершиться чуду… и так далее. Нет же, развели секретов.

Я перевернула последний лист и осмотрелась. Письмо… письмо, это, конечно, хорошо. Куда лучше с ним, чем без него, во всяком случае, я теперь знаю, что оба моих дядюшки, теоретически, с преогромным удовольствием поучаствовали бы в диверсии… но мало. Как же мало.

О тетках она ни слова не написала. И этот намек на иные клятвы… ненавижу намеки, как и игру в прятки, причем с самого детства. А здесь со мной явно играют. Ради одного-единственного письма всю комнату переделывать? Уж проще в сентиментальный порыв поверить.

Нет. Я приду сюда позже. Одна. И по взгляду Диттера, который задержался на столе, я поняла, что приду не только я. Пускай.

ГЛАВА 13

Старуха Биттершнильц обитала на краю города, в прекрасном особняке, построенном не так давно, чтобы он успел обзавестись дурной репутацией. А в нашем городке это само по себе достопримечательность.

Была вдова, пережившая, поговаривают, троих мужей, просто неприлично богата и разумно прижимиста, что наполняло сердца дальних родственников — собственных детей у Биттершнильц не было — печалью и надеждой. Впрочем, поговаривали, что здоровьем она отличалась отменнейшим, а потому всем родственникам следовало запастись терпением.

Что добавить?

Дурной норов? Восхитительную злопамятность и ясный ум, вкупе с немалой изобретательностью? Друзей у старухи не было. С редкими приятельницами, дамами своего круга и состояния — а в нашем городке подобных было, к удивлению, немало — она встречалась на еженедельных заседаниях Книжного клуба и еще, пожалуй, в Благотворительном комитете, где числилась председателем.

Бабушкино место. И бабушкины розы. Я и сейчас узнаю этот сорт с темно-багряными, в черноту, лепестками. Летом здесь, должно быть, красиво. А сейчас… от роз остались колючие стебли, лысые деревья стояли, растопырив ветви. Небо было сизым, грязным, а лужайка медленно превращалась в болото, где то тут, то там проглядывали островки зелени, столь неестественно яркой в сумрачный этот период, что одно это казалось противоестественным.

Журчал фонтан, нагоняя тоску. Сияли белизной мраморные статуи. Стены, слегка прихваченные плющом, были ровны, высоки и надежны с виду… сплошная благодать, плюнуть некуда.

Я остановила экипаж у парадного входа и поморщилась. Все же сегодняшнее солнце было слишком уж ярким… почти невыносимо. Диттер, выбравшись из экипажа — дверцу открывать не стал, позер этакий, — подал мне руку.

Рядом, словно из-под земли, возник лакей самого благообразного вида… но ключи я ему не отдала. Нет, прислуга — это хорошо, но машину я за месяц до смерти выписала, и не хотелось бы, чтобы ее ненароком поцарапали. Да и вообще не люблю чужих рук, которые тянутся к моей собственности, пусть и с благими намерениями.

Тяжелое наследие предков, не иначе.

В общем, оглядевшись, я решила, что места здесь хватает, а гости к старухе наведываются не так, чтобы часто, поэтому…

Пусть себе стоит.

Нас встречал давешний унылый блондин, ныне облачившийся в полосатую визитку вполне приличного кроя. Окинув нас насмешливым взглядом, он произнес:

— Бабушка изволит отдыхать…

— Мы подождем.

Блондинчик сделал попытку заступить мне дорогу, но я, к счастью, не настолько хорошо воспитана, чтобы это подействовало. Легкий тычок зонтом в ребра, и он отступает…

А перед бледным носом появляется серебряная бляха.

— Инквизиция, — Диттер потеснил меня. — Значит, ваша бабушка плохо себя чувствует?

— Она… — Блондинчик слегка побледнел, а на щеках проступили бледные пятна. — Понимаете, все-таки возраст… в последнее время она стала странно себя вести… и мы опасаемся, что…

— С кем ты там говоришь, болван? — резкий голос вдовы донесся из приоткрытого окна. — Они все-таки приехали? Отлично… вели подавать чай. И коньяк пусть принесут… и не надо мне говорить о моем здоровье. Я еще всех вас переживу.

От этакой перспективы, как по мне вполне реальной, блондинчик побледнел еще сильнее.

— Понимаете, — он посторонился и даже любезно предложил мне руку, а я воспользовалась.

Надо же, как сердечко стучит.

Ах, как мы волнуемся… прелесть до чего волнуемся… и чем это беспокойство вызвано? Печальной перспективой провести десяток-другой лет, угождая склочной старухе? Или чем-то иным?

— Я не знаю, что она вам наговорила, но… поймите, я не желаю ей зла. Я просто беспокоюсь. Возможно, нам стоит обратиться к целителям, но бабушка на дух их не переносит.

Диттер, наплевав на правила, шагал слева, и меня подмывало взять под руку и его…

Сердечко моего провожатого дернулось. А сквозь резковатую вонь одеколона пробился запах пота.

— Она начала путать вещи… утверждать, будто кто-то меняет ее обувь… у моей бабушки две комнаты забиты обувью. Камеристка дважды проводила перепись. Все на месте, даже бальные туфельки, которые ей шили на первый выход…

В холле царила удивительная прохлада.

А в остальном… светло и свободно. Обыкновенно. Ковры. Картины. Тоска смертная… и старухина компаньонка, смиренно ждущая у подножия лестницы.

Серое платьице, длиной до середины голени. Серые чулки крупной вязки. Воротничок белый, кружевной и на вид колючий до невозможности. Два ряда мелких пуговиц на лифе этакой границей добродетели. И единственным украшением — брошь-камея под горлом.

— Как она? — шепотом поинтересовался блондинчик.

— Плохо, — вздохнула девица и представилась: — Мари. Я при фрау Биттершнильц уже семь лет… она взяла меня из приюта.

Благодетельница. И главное, восторг в глазах у Мари почти искренний. Врать у женщин получается намного лучше.

— И мне жаль осознавать, что… — вздох и бледные ручки, прижатые к подбородку. А на левой-то свежий красный рубец… интересно, откуда? — Она стала путать время… и дни… а еще эта странная убежденность, что кому-то нужны ее вещи…

Мари покачала головой:

— Умоляю, не тревожьте ее покой…

Ага, который, полагаю, в скором времени станет вечным. Вот не нравится мне такая забота, фальшивая она какая-то…

Мари дернула рукавом, будто пытаясь прикрыть шрам, но сделала это как-то неловко, отчего рукав задрался еще больше.

— Простите, — она потупилась.

— Откуда?

Диттер выглядел мрачнее обычного. Надо же, до чего мне дознаватель чувствительный попался. А где профессиональная выдержка? Стальное сердце и холодный разум?

— Она… иногда случаются вспышки гнева, — вздохнула Мари. — Я делала завивку, и ей показалось, что я хочу сжечь ей волосы и… я понимаю, что это не она, а болезнь… на самом деле она — добрейшей души человек…

И вот тут я окончательно поняла, что меня дурят. Старуху можно было назвать кем угодно, но вот доброй… да она первая восприняла бы подобную характеристику за оскорбление. И была бы права. Добрая ведьма. Смех.

Старуха устроилась в низком разлапистом кресле, которое поставили у окна. Ветер тревожил гардины из легчайшей ткани. С гардений, собранных в высокую вазу, облетали лепестки. Некоторые падали в чай.

Старуха дремала.

Правда, стоило нам войти, она очнулась, встрепенулась, подалась вперед, почти упала на столик. И зазвенели чашки, опрокинулся молочник, выплеснув на скатерть желтоватое озерцо сливок.

— Проклятье! — старуха взмахнула рукой, и на пол полетела вазочка со сладостями. — Что происходит, кто поставил сюда этот столик? Подсунули…

— Видите? — скорбно поинтересовалась Мари. Шепотом.

Но была услышана.

— Что ты там бормочешь, оглоедка? Сплетни распускаешь… — фрау Биттершнильц оперлась рукой на столик, который жалобно заскрипел, но выдержал немалый вес старухи. — Ты это придумала, дрянная девчонка? Ты… кто ж еще… он-то вовсе той головой, которая на плечах, думать не приучен… а ты, деточка, молодец, что пришла. Что стоишь. — Старуха пнула вазочку и наступила на белесую зефирину. — Убирайся, раз натворила… и вели, пусть подадут чай в охотничий кабинет.

Она вцепилась в руку Диттера и произнесла:

— А от тебя смертельным проклятьицем несет… хорошая работа… крепкая… но поможешь мне, я помогу тебе…

— Боюсь, это неизлечимо, — Диттер поморщился.

Весу в старухе было изрядно. Облаченная в темно-лиловое платье, она казалась этакой шелковою горой, на которой то там, то тут поблескивали драгоценные жилы камней.

Аметисты. И алмазы. И отнюдь не только прозрачные… Желтые хороши, крупные, идеально ровного цвета и огранки.

— Нравятся? — старуха подняла руку, позволяя мне разглядеть браслет с подвесками. — Второй мой муженек пожаловал… редкостный скупердяй был, но после того, как я его с одной актрисулькой застала, переменился, да… а ты не стой столпом. Даровали же боги родственничков…

В лиловой гостиной лиловыми были шторы. И ковер. И стены. И обивка мебели, правда, здесь темно-лиловый разбавлялся бледно-сиреневой полоской. Свисала люстра с пыльным абажуром цвета фуксии. На диванчиках выстроились подушки всех оттенков фиолетового. И лишь ковер на полу резал глаз своей вызывающей белизной.

— Садись… ишь, кривишься… а мне оно нравится, — с вызовом произнесла вдова, плюхаясь в креслице. — Ах, погода меняется, кости болят… тебе-то хорошо, ничего уже болеть не будет.

Сомнительное преимущество. Хотя…

Нельзя сказать, что моя нынешняя жизнь много хуже предыдущей. Да и долголетие… и вообще… убивать мне не хочется, жажды крови я не ощущаю, а в остальном. Цвет лица вот выровнялся. В прежние годы мне подобной белизны добиться не удавалось, несмотря на все ухищрения.

— Меня не слушают… целитель наш, штопор ему в задницу… что? Первый мой муженек капитаном был, честным, от низов поднялся… свой корабль зубами у судьбы выгрыз. Ох и любила ж я его, хоть редкостным скотом был… да… но не о том… наплели нашему разлюбезному, будто я уже слабоумная, а он и рад поверить… я ему об одном, а он мне на стоечку для успокоения нервов. И морфий. Мол, спать буду лучше. Я ж ему не на сон жаловалась, со сном у меня аккурат все хорошо. Небось, эта потаскушка подливает чего… и Мими мою отравила.

Со скрипом приоткрылась дверь, и в гостиную вошла махонькая облезлая собачонка на тонких ножках. Облаченная в попонку с аметистами, она казалась одновременно нелепой и жалкой. Круглая головенка на тонкой шее. Несоразмерно огромные уши, из которых торчали пучки шерсти. Хвостнитка с пушистым облачком на конце…

— Привезли мне… — старуха стукнула клюкой по стулу. — Уродца… и говорят, что это Мими… будто я свою собаку не знаю!

Существо проковыляло ко мне и, обнюхав ноги, вяло рыкнуло.

— Я тебе, — я погрозила собачонке пальцем.

— Мими тебе его бы отхватила, а это… тьфу, пакость, а не собака… пшла отсюда…

Собака широко зевнула и плюхнулась на ковер. Она свернулась клубочком, из которого торчали лишь уши… нет, определенно, не понимаю, какой в ней смысл.

— Началось все с полгода тому назад… Мари ты видела. Тихой девкой была, спокойной… исполнительной. Я ее в при юте подобрала. У меня-то компаньонки наемные долго не выдерживали. Не везло…

Если кому и не везло, то, как по мне, именно компаньонкам. Вот и сбегали. А сироте деваться некуда. Да и платить не надо. Сплошная экономия.

— Конечно, сперва она мне показалась слегка туповатой… ничего не знает, ничего не умеет… взялась платья чистить, так испортила… но я ее учила. Я была терпелива…

Для ведьмы.

— И вроде выучила… — старуха махнула рукой на дверь. — Ишь, стоит… заходи уже, я тебя слышу…

Мари вошла. В руках ее был поднос с кружками, высоким кофейником, молочником и полудюжиной серебряных вазочек…

— Долго возишься, — почтенная вдова переложила клюку по другую сторону кресла. — Опять подслушивала…

Мари вздрогнула. И полетела на пол. Неловко кувыркнулся поднос. Разлетелись кружки, зазвенели тарелки, превращаясь в груду осколков… выплеснулось содержимое кофейника, причем прямо на старуху…

— Криворукая дура! — вдова схватилась за клюку.

— Простите, простите, пожалуйста… я не заметила вашу собачку, я… — Мари сжалась, прикрывая голову руками. Вид у нее был до крайности жалкий.

Собачонка издала протяжный вздох. И поднялась. И… лежала она в двух шагах от Мари.

Клюка полетела в стену.

— Вон пошла! Чтоб я тебя… — старуха добавила пару слов покрепче, полагаю, подхваченных от супруга-капитана. — Вели, чтоб прибрались… ничего доверить нельзя…

— Вы только не волнуйтесь…

Мари поднялась, а я ощутила запах крови. Резкий. Едкий. И невероятно сладкий, манящий. От аромата этого закружилась голова, и вдруг я осознала, что голодна. Невероятно, невозможно голодна… настолько, что готова…

Я сглотнула. И сглотнула вновь, попыталась отвести взгляд от белого девичьего запястья, по которому скатывались алые капли. Такие крупные, такие совершенные…

— Я… я… — Мари прижала руку к себе, но так, что порез был виден. И Диттер дернулся было, но взгляд его остановился на мне. — Мне так жаль… простите, пожалуйста… умоляю, простите… и не волнуйтесь… вам вредно волноваться… у меня сердце…

— И почки, и печень…

Их голоса звучали где-то вдалеке… Я слышала стук сердца. Ровный. И… девчонка знает, что делает. Сердце не обманешь… кровь…

— Смотри на меня, — легкая пощечина отрезвила.

— Гад, — я потерла щеку, пытаясь отрешиться от манящего стука. — Я в порядке.

— Нет, — Диттер вцепился пальцами в мой подбородок. — Слушай меня. Ты слушаешь?

Слушаю, слушаю… куда ж я денусь… и слышу… правда, его голос заглушает песню чужого сердца, но это не имеет значения. Кровь ведь осталась… совсем немного крови мне не повредит. Девица все равно порезала руку, так зачем пропадать добру…

Вторая пощечина заставила меня зарычать. Никто и никогда еще…

— Сейчас мы уйдем, — это было сказано тоном, не терпящим возражений. — Но вернемся вечером. Я бы настоятельно рекомендовал и вам отправиться в гости… или воздержаться от приема пищи.

Я облизала губы. Ах… кровь долго не живет вне тела. И это печально… невыносимо печально… ее надо собрать… я ведь немногого прошу… я ведь не собираюсь никого есть… я…

Диттер держал крепко. Какие теплые у него руки… кровь, правда, подпорчена, но мне и такая сойдет… а вот ругаться в присутствии дам — признак дурного воспитания. Впрочем, кто вообще воспитывает инквизиторов? Им главное на костер кого-нибудь отправить…

— Костры уже сотню лет как отменили, — проворчал Диттер, вталкивая меня в автомобиль. — Ключи дай…

Еще чего… Не дам. Поменяю. На кровь… пару капель всего… я ведь не прошу многого… да, не капель, ладно, пару глотков и…

Мотор заурчал. Ах, обманщик какой, отнял ключи силой у бедной женщины… и… наваждение отступало. Жаркий день для зимы. И солнце такое жесткое… неприятное… ощущение, что кожа вот-вот слезет… я захныкала, а Диттер, содрав с себя куртку, накинул ее мне на голову.

Треклятые гардении — откуда они взялись среди зимы? — пахли резко. И куртка тоже. Табаком, Диттером и еще травами… в кармане нашлась жестянка с карамельками… смешной, такой взрослый, а сладости любит…

— Сиди тихо. Дыши глубоко. Скоро пройдет, — вел он, к слову, осторожно. А меня окончательно отпустило. Или почти окончательно. Во всяком случае, уже получалось думать не только о крови.

Красной. Сладкой. И такой необходимой мне… почему у других кровь есть, а у меня нет?

— Мне жаль, — выдавила я.

— И мне. Я должен был учесть, — я не видела Диттера, прячась от солнечного света под его курткой. — Слишком много времени прошло, а ты не ела…

— Я, в отличие от некоторых, питаюсь регулярно…

— Ты понимаешь, о чем я…

Понимаю. И… от этого понимания становится тошно. Кажется, я говорила, что моя нынешняя жизнь мало отличается от прошлой? Ложь. В прошлой мне не было нужды пить чужую кровь.

— Извини, пожалуйста, мне пришлось тебя ударить.

И кажется, он действительно чувствовал себя виноватым. Правда, не настолько, чтобы поделиться кровью.

Кап-кап… дождик идет. Алый-алый. Нарядный.

Я закажу себе новое платье, из шелка темно-винного цвета… и к нему гранатовый гарнитур. Или рубиновый? Думать об украшениях… думать… об украшениях… безголовые блондинки только о них и думают. К гранатам… кроваво-красным гранатам…

Машина остановилась. Надеюсь, не потому, что Диттер что-то испортил… А потом снова запахло кровью.

— Пей, — куртка приподнялась, и мне протянули руку. Широкую такую, в меру чистую мужскую руку с любезно вскрытыми венами. Могла бы смеяться — расхохоталась бы, но нет, из горла вырвался жалкий клекот. И я, наплевав на все принципы…

Пить кровь негигиенично. Тем более вот так, слизывая капли с чужой немытой руки… ладно, мытой… но все равно чужой и… подавиться недолго.

Но горячая. Боги, я так замерзла, а она горячая. И тепло расплывалось в крови, опьяняя… мне было так хорошо… мне никогда в жизни не было так хорошо. И поэтому, когда руку убрали, я возмутилась. Зарычала. И… успокоилась. Нет, в голове шумело, тело стало легким, воздушным. Казалось, стоит оттолкнуться от земли, и я взлечу…

ГЛАВА 14

Проклятье. Я закрыла глаза и заставила себя дышать. Воздух резиновый, а я… я не человек. Больше не человек. Только принять этот факт невыносимо сложно. Я… закрыла лицо руками и сидела, сидела, казалось, целую вечность, пока не раз далось вежливое покашливание.

— Ты в порядке?

— В полном. — Я испытывала крайне противоречивые чувства: хотелось расплакаться, сказать спасибо и придушить.

— Точно?

— Нет.

— Могу я что-нибудь сделать?

Сгинуть куда-нибудь, а заодно прибрать с собой последний месяц моей не-жизни… и родственничков в придачу.

— Расскажи…

— Что?

— Что-нибудь, — говорить из под куртки неудобно, а ощупывать собственное лицо тем более… интересно, я перемазалась в крови? И губы влажные, и я их облизываю. Не дам пропасть ни капле… на шее, кажется, пятнышко… на платье влажно… оно темное, так что будет не слишком заметно.

Куртка опять приподнялась, и мне протянули платок.

— Тот человек, о котором писала почтенная фрау, находится в розыске… что ты слышала о кхаритах?

— Ничего.

— Твой род посвящен Плясунье…

— И это не значит, что я должна знать всех сумасшедших, которые считают себя избранными…

Когда говоришь, становится легче. Чувствуешь себя более живым, что ли? И я потерла платком щеку. Не больно… даже если вспороть когтем, все равно не больно. Кожа как резиновая. Ненастоящая. И я сама, выходит, тоже подделка? Под человека? Нет уж, не дождетесь.

— Давным-давно… лет этак десять тому назад…

— Разве это давно?

— Все истории должны как-то начинаться, а из меня рассказчик и без того хреновый. — Он забрался на соседнее сиденье. Кровью все еще пахло, но следовало признать: ныне этот запах не оказывал столь ошеломляющего воздействия, как четверть часа тому. — Так вот, в Берне случилось убийство… в принципе, не сказать, чтобы событие из ряда вон… но эта жертва отличалась от прочих. Девушка из хиндари. Ее тело было покрыто красной краской, а волосы уложены в высокую прическу. Ее привязали к колышкам, вбитым в землю, а потом вскрыли живот и выпустили кишки…

— В парке?

— В грязном сарае, который мы нашли после. В парк ее просто вынесли, уложили, прикрыли алым шелком.

Его голос звучал глухо, а я приподняла куртку.

— На шее ее было ожерелье из золотых монет. На первый взгляд они казались обыкновенными, но после, когда кто-то додумался приглядеться, то понял, что на монетах выбит вовсе не портрет императора…

— Плясунья?

— Да.

— Это ложь, что ей нужны кровавые жертвы.

— Не нужны?

— Она способна сама взять любую жизнь. Так зачем ей перепоручать это кому-то еще? — сказала я то, что некогда услышала от бабушки.

Солнечный свет по-прежнему был ярким, но не причинял боли. Глаза слегка слезились.

— Не спеши. Моя кровь — не самая лучшая замена… Сейчас мы отправимся в одно место… не спорь.

Не собиралась.

— Так что там с девушкой?

— Спустя месяц обнаружили еще одно тело… девушку задушили. Но красная краска, отрезанный язык и украшения… Через месяц еще одна…

— Полнолуние?

— Как ты…

— Время власти. — Я откинулась на кресло. Теперь, когда голод отступил, вернулись запахи. Кожи. Металла. Керосина, который привязался к металлу. Мастики… красного дерева и лака, его покрывавшего. Диттера.

Он сидел сгорбившись, упершись локтями в руль. И выглядел… я так и не показала его целителю. Ничего, сейчас пусть везет меня, куда собирался, а на обратном пути уже и к целителю заглянем.

— Их было шесть?

— Да… похоже, вас все же следовало привлечь…

— А собирались?

— Из трех родов, посвященных Ей, остался лишь один. Однако… скажем так, юная наследница и старая ведьма, пребывающая в глубоком трауре… было решено, что не стоит вас беспокоить.

Зря. Я бы рассказала им про шесть рук богини, каждая из которых держит на привязи смерть. От клинка. От яда. От удавки, что ложится на шею, даруя почти милосердную гибель. От воды и огня… Да, в нашей семье рассказывали весьма странные сказки на ночь.

— Правда… после третьего тела к вашей бабушке все же обратились.

А она не говорила. Впрочем, не стоит обманываться, что мы были так уж близки. У обеих характер специфический, к близости не располагающий, да и вообще… две ведьмы в одном доме — это на одну больше, чем нужно.

— Кто-то вспомнил, что читал о подобной серии…

Все уже было. Когда-то до нас. Диттер повернул ключ зажигания.

— Двенадцать или двадцать четыре? — уточнила я, устраиваясь поудобней. С каждым мгновением я чувствовала себя все лучше. Тоска ушла. Да и… подумаешь, кровь. Некоторые целители утверждают, что кровопускания вообще очень полезны для организма. Конечно, вряд ли имеется в виду организм столь заморенный, но… помирать Диттер явно не собирался, напротив, выглядел вполне собранным и целеустремленным.

— Двенадцать… раз в двенадцать лет где-то да находят шесть тел… шесть дней и… красная краска, золотые монеты… разные способы смерти.

Он вел сосредоточенно, держа руль обеими руками. Плечи напряженные, взгляд устремлен на дорогу… очаровашка.

— Всякий раз убийства происходили в иной провинции. Расследования проводились… дважды удалось кого-то задержать…

— Казнили?

— Казнили, — со вздохом признался Диттер. — Но улики имелись неопровержимые…

Ага, потому что должны были быть таковыми. Для общественности. Однако с моей стороны благоразумно будет помолчать. У каждого — свои ошибки, и инквизиция — не исключение.

— Копии дел отсылали в центральный архив, но там их просто складируют… тогда-то и встал вопрос об изучении и систематизации, но…

Быстро сказка сказывается. Шесть рук богини — четверть круга, в который ступает одна ее нога. Рот ее полон острых зубов. Язык черен. А в глазах таится бездна. И если не кормить эту бездну, то вырвется она на волю, поглотит весь мир, а потому…

Люди по-разному сходят с ума, я знаю. Но иное безумие поражает своей кажущейся стройностью и логичностью, иначе как бы им удалось создать подобное учение?

Найти тех, кто верил, что и вправду благое дело творит? Собирает кровь богини по капле и возвращает ее Великой Матери, запирая и утробу ее, чтобы не рождала та новых чудовищ.

Шесть рук. Шесть обличий. Шесть девушек, посвященных Кхари при рождении. Их растят в любви и заботе. А когда исполнится им двенадцать, то и отводят к богине, и коль та явит знак…

Знаки являлись с завидным постоянством, поддерживая огонь чужого безумия. И тот, кто называл себя Голосом Кхари, грозился многими карами, если не исполнено будет…

Он и сам приводил дочерей своих, ибо не благословляла его богиня сыном и наследником, а вот девочки… девочки ни чего не стоят. Пятеро легли на алтарь. Шестая исчезла.

А мы выбрались за пределы города. На прямой дороге Диттер держался куда уверенней. Он прибавил скорости и замолчал, позволяя мне обдумать услышанное.

Однако думать не хотелось категорически. Я смотрела на дорогу. Тополя… и снова тополя… и дикий терн. Солнце. Небо. Тепло. Диттер жмурится от встречного ветра. И губы покусывает, явно клянет, что разболтал слишком много… выходит секта. Не то чтобы такое уж новое явление, напротив, секты появляются время от времени. Иные относительно безобидны, вроде тех же весталок, объявивших себя истинными последовательницами Жизни. Они вьются у храмов, ищут свободных мужчин, которых готовы одарить своей любовью, не прося ничего взамен, что, само собой, не слишком по нраву жрицам любви и общественной морали. Первые весталок банально бьют, вторая — осуждает. Но бороться с ними…

Или вот еще отшельники, постигающие глубины своего дара где-нибудь на суровом побережье Исландской земли. Почему именно там? Кто ж знает… Случались пророки. И откровения. И приверженцы старых заветов. Блюстители чистоты крови и ревнители традиций. Мир сам по себе достаточно безумен, чтобы в нем хватило места и магоненавистникам, и солнцепоклонникам, и почитателям жареных бобов.

Пока ты держишься в рамках закона, твое безумие — личное дело.

Но вот убивать девочек… Убивать нехорошо. А нехорошо убивать — и того хуже.

— Мы и вышли-то на них случайно… — признался Диттер, проскакивая поворот на Михштен. Городок небольшой, славный десятком кожевенных мануфактур, песчаными карьерами, где добывали на редкость качественный белый песок, и стеклодувной фабрикой. Михштен, некогда бывший обыкновенною рыбацкой деревушкой, за последнюю сотню лет изрядно вырос. Как-то вот оказалось, что и расположен он удобно, и дорогами его власти озаботились, а потому местный порт, возведенный, как по мне, крепко наспех, представлял немалый интерес для торговли.

И у меня имелись дела в Михштене… Надо будет по случаю заглянуть в контору, а то имеется подозрение, что тамошний управляющий, несколько расстроенный известием о скорой моей кончине, мог ввиду оного расстройства допустить некоторую путаницу в учетных книгах. И на склады наведаться, раз уж все одно здесь. Я поручала отыскать приличные, но ткани из последней партии изрядно попахивали рыбой. Вот и возник вопрос, за что, собственно говоря, я плачу…

— Женщина… не из хиндари, те никогда не пойдут против воли мужей, а она — обычная крестьянка, которую взяли замуж… пожаловалась, что дочь ее малолетняя начала говорить всякие странные вещи… и девочку привела.

Здесь воняло. Нет, я понимаю, что город портовый, что рыбаки по-прежнему выходят в море, а добычу предпочитают потрошить на берегу, вот и гниют здесь на радость окрестным воронам горы рыбьей требухи. Сюда же вывозят городской мусор, а заодно уж содержимое городской канализации. Море здесь по краю темное, грязное, с желтой ноздреватой пеной. Оно и само воняет, что гнилью, что дерьмом, однако это нисколько не смущает местечковую ребятню.

Летом дети купаются, ныряют с головой, порой на спор, а порой так, из интереса или по какой надобности.

Здесь часто находят покойников, но детишек это не смущает. Напротив, случись подобное, сочтут за удачу — с приличного мертвяка многое взять можно…

Дома у берега темные, низкие и лишенные окон. На приплюснутых крышах их растут мох и трава. Иные и вовсе крыш лишены, просто ямы, на которые сверху набросали досок для тепла.

В этой части города, если это вообще можно назвать городом, мне доводилось бывать. Но не скажу, чтобы прогулка эта доставила мне удовольствие.

— И что мы здесь потеряли? — Я огляделась.

Дороги… дороги начинались где-то там, поближе к пристаням и цивилизации, а здесь имелись тропы, проложенные в грязи.

Бродили тощие свиньи, за которыми приглядывали не менее тощие детишки. Мы были освистаны.

А над головой Диттера пролетел камень, что, впрочем, дознавателя не особо смутило. Мы минули землянки… если машина сядет, вытащить мы ее не сумеем. Точнее, ее разберут на части, пока за помощью ходить будем. О чем он думает? Если вообще думает?

— К счастью, она оказалась достаточно сообразительна, чтобы не говорить мужу, куда направляется… и осторожна, чтобы не спугнуть его. А он не счел нужным запираться. Напротив, он был горд и счастлив… он желал поделиться…

Воняло. Нет, как-то слишком уж воняло… и один поселок сменился другим. Здесь тоже были ямы, правда, не слишком глубокие. И рядом виднелись сколоченные на скорую руку крышки, которыми эти ямы прикрывали в случае дождя. Воду вычерпывали. И сливали в море. А оно, подбираясь к самому краю этого странного поселения, дразнилось, плевалось волной и отступало. И вновь подкатывалось близко, грозя в одно движенье смыть весь первый ряд нелепых этих землянок.

Диттер остановил машину. Заглушил мотор.

— Тогда нам удалось задержать многих… мужчины и женщины… почти двести человек… большей частью хиндари, но встречались и наши…

Он замолчал. И я не спешила с вопросами. Вот не на прогулку же он меня привез? Прогуливаться я предпочитаю по парку, а здесь…

Машину окружили грязные детишки. Тощие. Смуглые. Темноволосые. Обряженные в тряпье и от того кажущиеся еще более уродливыми, чем они есть. Они молчали. Смотрели. Не смели приблизиться.

— И что мы здесь забыли? — поинтересовалась я.

Взрослые тоже имелись. Немного. Изможденного вида старик, облаченный лишь в набедренную повязку, стоял, покачивался на стылом ветру. Что-то терла камнем некрасивая женщина. Она столь старательно не смотрела на нас, что становилось жутковато.

— Идем, — Диттер выбрался из машины и подал мне руку.

— Как-то… не хочется.

Грязь. А у меня, между прочим, туфли на каблуке. И платье шелковое, которое ветер продувает на раз. Не то чтобы я мерзну — в нынешнем своем состоянии я не испытываю холода, — но все равно неприятно.

— Идем, — настойчиво повторил дознаватель. — На машину я круг поставлю.

Круг — это хорошо…

И все равно не понимаю. Если он стремится разбудить во мне совесть зрелищем чужих страданий, то напрасно. Страдания трогали меня мало, а благотворительностью я занимаюсь лишь потому, что это дает определенные налоговые преференции.

Но из машины я выбралась. И сама активировала защиту. Не хватало, чтобы дознаватель, куда бы он ни собирался меня отвести, рухнул по дороге… Небось здоровьем не пышет. Благородный он наш. А здесь не бывал… идет медленно, озирается… и как то так, неуверенно, что ли?

— И все-таки?

— Твоя покровительница родом из страны Хинд… тебе нужна их кровь.

Ага… И ого. И… и мыслей нет.

ГЛАВА 15

Я оглянулась на вереницу детишек, пристроившихся за нами. Они не приближались, но и не спешили убраться, предпочитая смотреть издали. Но и к машине, слава богам, не сунулись. Старик что-то запел, а может, завыл — разница невелика. Женщина склонилась еще ниже… что бы она ни делала в грязи, но сама мысль о том, чтобы попробовать ее крови, вызывала тошноту.

— Слушай себя, — посоветовал Диттер, помогая перебраться через гнилую доску, ощерившуюся острым гвоздем. Странно, что его до сих пор не выдрали. — Здесь селятся эмигранты. На самом деле подобных поселений много. Время от времени их зачищают. Взрослых отправляют в работные дома, детей — в приюты… отмеченных знаками — в храмы, и это удача…

Гниет. И разлагается. Расползается все вокруг… не представляю, как можно вообще здесь жить. Ведомая любопытством, я заглянула в одну яму. Куча тряпья и горка камней, в которой, полагаю, разводили огонь.

— Но не проходит и года, как возникает новый… он ширится, расползается… кому-то удается уйти, отыскать себе приличное место, а кто-то здесь живет годами.

Скоро разрыдаюсь. Нет, но воняет же… и не только морем. Поэтому, наверное, я к морю и повернула, чтобы ветер смыл с меня местные запахи. А то ж и задохнуться недолго.

Туфли мои проваливались в грязном месиве. В них уже что-то хлюпало, а платье, предполагаю, после сегодняшней поездочки придется выбросить.

Хотя… Если посмотреть вокруг немного иначе…

В списках моей недвижимости, помнится, числились бараки, которые я не имела права снести, но и использовать их по прямому назначению не могла, ибо требовали они ремонта, да и… кто пойдет жить в бараки? Теперь я знала.

— Здесь рождаются и умирают. Они не регистрируют новорожденных, разве что в последние годы, когда за это стали платить.

Стояли бараки на побережье, некогда в них обретались солевары, но ныне промысел зачах. С другой стороны, пару лет тому назад случилось мне побывать на устричной ферме, и с тех пор идея, казавшаяся несколько нелепой, не отпускала меня. Если попробовать…

Имелся у меня агент, которому можно поручить закупку спата. А работа не столь сложная, чтобы нанимать мужчин. Местные же детишки, думаю, будут рады возможности получить пару марок.

Я вдохнула теплый воздух. А ведь не так и воняет… точнее, воняет по-прежнему, будто нахожусь на дне выгребной ямы, но… теперь в нем появились нежные оттенки… Очень нежные. Вуаль на саже…

Надо будет запретить копать сточные канавы в воду. Ямы и только ямы, и чтоб не менее чем в пятистах шагах от берега… Лучше раз в полгода заплатить чистильщикам, нежели потерять весь урожай устриц.

Управляющего найти… На это дело нужен кто-то из Пфальца, там, слышала, подобные фермы тоже заложили. Если поставить хорошую зарплату, переедут… поручу агенту, пусть подыщет кандидатуры.

Я шла. Я шла быстро. И кажется, потеряла туфлю. А вторую, не желая останавливаться, сама стащила с ноги и выкинула в море. Так лучше. Чулки порвались…

Выставлю инквизитору счет. Хотя… судя по обноскам, он его три года оплачивать будет. Где он, к слову? А… рядом… и не потерялся, надо же… я же спешу.

Куда? На запах. Терпкий. Сладкий. Родной… мой запах. Крови? Конечно… и не только. Я остановилась на мгновенье, пытаясь сориентироваться. Ветер шутник вздумал поменять направление, будто хотел спрятать мой собственный аромат среди запахов дыма и жженого волоса… нехорошо.

Но меня не проведешь. В какой момент запах стал не важен? Теперь я просто чувствовала направление. И расстояние.

Завтра же отобью телеграмму… и позвонить стоит, чтобы после не жаловался, будто неправильно понял мои распоряжение. С ним прежде случалось подобное…

Сорок шагов.

На самом деле Йохан меня крепко недолюбливает, пребывая в уверенности, что истинное предназначение женщины — служить мужчине, а никак не наоборот, но специалист он отменный, а я хорошо плачу и закрываю глаза на его дурную привычку говорить правду в глаза.

Тридцать.

И мусорная куча, больше похожая на гору средних размеров.

Двадцать.

Моя затея с импортом колониальных товаров иного свойства, нежели обычные какао, рис и золото, помнится, ему тоже не нравилась, но после он, сцепив зубы, признал, что доход она приносит изрядный.

Десять.

Устричной ферме он как пить дать будет сопротивляться. Но саботировать дело не станет.

Дом. Точнее, сооружение самого уродливого вида, какое мне только доводилось видеть. Слепленное из досок, каких-то осклизлых тряпок, перемотанное веревками и затянутое сетями, оно вырастало из мусорной горы естественным ее продолжением.

Люди. Мужчина, обнаженный по пояс. Смуглая кожа его лоснилась, блестела потом. Он был высок. Широкоплеч. Мускулист. На таких, пожалуй, приятно смотреть. А уж татуировка, начинавшаяся на левой лопатке, и вовсе являлась произведением красоты. Бледно-золотистая змея обвивала руку мужчины. Тело ее становилось то уже, то шире, чешуя поблескивала, а глаза и вовсе сияли зелеными камушками, вживленными в кожу. И готова поклясться, что камушки эти — изумруды весьма неплохого качества.

Лица мужчины я не видела, только спину его. И змею. И еще плетку в руке. И женщину, распластавшуюся в мусоре. Вот плетка взлетела, лениво так, будто мужчина устал, или не он, но кожаные ремни, украшенные узелками. Колыхнулся тяжелый воздух, подхватывая их. И не удержал. Женщина молча вздрогнула. И сжалась в комок. А манивший меня запах сделался резким, почти неприятным. Пахло кровью. От женщины. Она… она была, и это все, что я могла сказать. Черные волосы разметались, скрывая лицо. Грязное тряпье облепило тело, прикипая к свежим ранам.

И это меня разозлило. На самом деле, что бы там ни говорили о моем характере, по-настоящему злюсь я крайне редко.

Взмах. И я перехватила руку. Сжала, с удовольствием отметив, как хрустнула кость… кажется, локтевая… или лучевая? Ах, если чуть сильнее, то и обе… обе — так правильней. Никто не смеет трогать, принадлежащее мне.

Рывок. И плетка летит в мусор, а мужчина отправляется следом. Правда, его подбросить не получилось, но хватило пинка. А я склонилась над женщиной. Я слышала, как стучит ее сердце. Я видела, как пульсирует жилка на шее и ничего, кроме этой растреклятой жилки. Я… удержалась. И протянула руку.

— Пойдем со мной.

А она, как ни странно, распрямилась. Черные глаза. Смуглое лицо… Наверное, она была даже красива. Раньше. И быть может, даже красота к ней вернется, когда отеки сойдут. Нос мы поправим, а вот с зубами сложнее. Зубы вставить — это целая проблема.

— П-простите, г-госпожа, — ее голос был тих. — Я… я н-не…

Взгляд ее метнулся мне за спину. И она вдруг распрямилась. И взгляд стал жестким, словно она только что приняла решение, от которого не собиралась отступать.

— Только если вы заберете и моих детей…

Женщина облизала распухшие губы и поспешно, будто опасаясь, что я передумаю, добавила:

— В них тоже течет кровь хинару… они пригодятся вам… позже, когда подрастут.

Детей я не любила, но… Кровь — дело другое. Глядишь, и вправду пригодятся.

Ее звали Рашья.

Она появилась на свет в маленькой деревушке на краю леса, где и жила, пока семья не решила переселиться. Почему? Она не знала.

Быть может, родители просто не желали тратиться на приданое.

Или и вправду надеялись, что за морем их ждет лучшая судьба? Или во всем виновата проклятая кровь Рашьиной бабки, которая однажды вышла из леса и осталась, и нашла себе мужа, и привязала его, не иначе как силой Кхари… как и почему, Рашья не знала, просто однажды ее и троих сестер посадили на корабль, поручив древней старухе, которая, кроме них, присматривала еще за двумя дюжинами детей. По прибытии старуха их просто продала.

Рашье повезло. Как по мне — в бездну такое везение… но она полагала иначе. Ее муж — мужчина достойный, сильный и происходящий из касты воинов, чем она поначалу гордилась. И взял ее он без приданого, что столь же невероятно, как и сам факт, что некто, вроде Ашшаса, обратил свой взор на девочку низкого рода.

Но после…

Рашья была четвертой его женой. Первая не прожила и года. Вторая протянула чуть дольше. Третью в поселке еще помнили. Нет, там не принято было вмешиваться в дела чужие, тем паче что боги дали мужчине силу, дабы властвовать, пусть всего-навсего над собственной женой.

Рашья, в отличие от прочих, оказалась живучей. Она сумела забеременеть и выносить дитя. И в это время была почти счастлива, поскольку Ашшас, ожидая рождения наследника — кровь великого рода не имела права угаснуть, — был даже заботлив.

Но родилась девочка. Что такое девочка? Пустые заботы. Траты. Приданое, которое придется собирать, когда каждая марка на счету, а еще позор, ибо у сильных мужчин рождаются сыновья. В тот год Рашья выжила, не иначе, чудом. И частью его была работа, которую удалось найти. Она мыла полы в публичном доме, за что и получала монеты.

Другое? О нет, кто взглянет на женщину, чье лицо изуродовано побоями? Ашшас не желал делить супругу с кем бы то ни было, хотя многие весьма охотно отправляли своих жен и дочерей подрабатывать древним и незатейливым способом.

Дикая жизнь. Безумная. И меня еще нежитью называют.

В машину мы худо-бедно влезли. Конечно, она вовсе не предназначалась для такого количества народа, да и имелись у меня определенные сомнения: ну как вонь привяжется к обивке? И насекомые… терпеть не могу насекомых, а на этой троице их, полагаю, множество.

От Рашьи пахло кровью.

О да, она была хорошей женой. Покорной. Сильной. Знающей свое место. Она много работала, когда удавалось найти работу, и приносила деньги мужу. И ей жаль, что она вновь родила дочь. Она надеялась. Так надеялась… Второй девочке было лет пять с виду. Тощее нечто, завернутое в лохмотья. Руки-веточки, ноги со вспухшими коленями. Огромная голова и черные глаза. На меня она смотрела сквозь ресницы, но внимательно, и чудилось…

Я, преодолев брезгливость, коснулась завшивленной головы. Пакля волос, обрезанных наспех… и да, та самая хорошо знакомая по храму сила. Она пока спала, но пройдет год или два… Подумаем, куда отправить. Я пока не слишком хорошо представляю, как воспитывают юных ведьм.

Младенца Рашья прижимала к себе.

Она терпела. Она бы терпела и дальше, ведь все живут если не так, то похоже. Но… ее супруг велел выкинуть младенца. Да, так поступают и весьма часто… Он, быть может, избавился бы и от старшей дочери, но имел неосторожность зарегистрировать ее в магистрате. Две марки давно потрачены, а ребенок остался и…

Диттер вел машину аккуратно. Молчал.

Я, задав пару вопросов, успокоилась: дом большой, хватит места еще для троих. Только отмыть придется… Кормилицу искать надо или она сама справится? Или стоит распорядиться, чтобы в список покупок добавили свежее молоко.

Где-то я, кажется, слышала, что козье лучше коровьего, но почему — понятия не имею…

ГЛАВА 16

Возвращались мы уже в сумерках. Рашья, кажется, задремала. Младенец в ее руках за все время не издал ни звука, я вообще, честно говоря, сомневалась, жив ли он, но сомнения держала при себе.

Кровь. Мне нужна кровь этой женщины. Почему именно ее? Понятия не имею, но… Если полистать семейные архивы, в которые я прежде заглядывать избегала — что там могло быть полезного? — глядишь, и отыщется подсказка.

Мейстер Виннерхорф был у себя.

Редкостное везение. Он у нас человек занятой, пусть и пользует исключительно людей, способных оплатить услуги целителя первого уровня, но и при том работы хватает.

То мигрень приключится. То подагра. То еще какая напасть… или просто возникнет у какой старой ведьмы непреодолимейшее желание пообщаться, поделиться воспоминаниями о юности и заслугах былых. С родственниками оно уже не интересно, те байки наизусть заучили, а вот мейстер Виннерхорф — дело иное. С таких вот он брал втрое против обыкновенного, как-то признавшись, что часть жертвует в городскую лечебницу для бедных. И в этом имелся определенный смысл.

В общем, повезло.

Жил он в старом доме, прикупленном по случаю, — злые языки утверждали, будто бы прежнего владельца он самолично отправил в мир иной интенсивнейшим лечением. Как оно было на самом деле, понятия не имею. Главное, выглядел дом прилично и расположен был наиудобнейше. На первом этаже его вместились приемный покой, несколько палат, которыми пользовались крайне редко и небольшая алхимическая лаборатория. С ней мейстеру помогали управляться аптекарь и трое личных учеников.

Старшенький из них и уставился на меня круглыми очами.

— Мейстера позови, — велела я, сбивая с рукава нечто, надеюсь, не блоху.

Я ведь мертвая. Чего с меня блохам взять-то? Но в волосах зачесалось, и зуд этот был столь отчетливым, что я, не выдержав, поскреблась.

Надо определить эту троицу куда-нибудь. Нельзя их в дом, во всяком случае, пока не помоются и насекомых не выведут.

Девочка жалась к матери. Младенец молчал. Рашья дышала часто и поверхностно… и кровью от нее опять пахло… крепко пахло, нехорошо. Я потерла руки… если она умрет, я найду того ублюдка и буду ломать ему кости одна за другой… Да, определенно, это будет неплохой компенсацией за потраченное время и разбитые надежды.

Мейстер Виннерхорф был в домашнем.

Мягкий костюм темно-синего колера, клетчатый халат, наброшенный поверх пиджака. Трубка в зубах и очки на макушке. Надо же, а я и не знала, что у него со зрением дурно.

— Кого бы другого я прочь отправил, — сказал он, взмахом руки отправляя ученика. Впрочем, далеко тот не ушел, устроился за дверью. Я слышала, как он вздыхает и переминается с ноги на ногу.

— Мейстер, вы же знаете, я по пустякам не беспокою… будьте добры…

Диттер устроился в уголке. Журнальчик взял… журнальчики в приемном покое были весьма сомнительного толка и зачитанные до дыр. Помнится, имелась среди них подборочка, повествующая о пользе ходить обнаженными… или вот еще о новинках в мире моды… правда, новинками они были лет этак пять тому назад, но…

Мейстер хмыкнул. Трубочку отложил. Снял халат, повесил на плечики, бережно разгладив складочки. Размял пальцы и, подойдя к Рашье, положил пальцы ей на виски, заставил запрокинуть голову.

— Интересно… как интересно… определенно…

Что именно интересно, я уточнять не стала, но тихонько вышла. Старуха ждать не станет, а характер у старой ведьмы истинно ведьминский, и потому обещание стоило сдержать. А для этого надлежало уточнить кое-что…

Два часа.

И несколько поздних визитов, которые мне, надеюсь, простили, а если и нет, то и в бездну. Мертвым позволено куда больше, чем живым.

Главное, что у меня сложилась определенная картина. Простая донельзя и… и я не удивилась, обнаружив в автомобиле Диттера.

— Как успехи? — поинтересовался он, потирая переносицу.

От него пахло виски, но запах был слишком резким, чтобы я поверила, что этот виски пили. Вылили на одежду, пытаясь заглушить иной аромат, к счастью, ныне мною ощущаемый весьма остро. Кровь, значит, шла. Я наклонилась к его лицу.

А он вполне симпатичный… только заморенный очень… откормить, причесать… приодеть… Диттер моргнул. Я же улыбнулась… и сунула руку в нагрудный карман. Так и есть.

— В следующий раз отправь его в урну, — я вытащила мятый ком носового платка. — Или сожги…

Темные пятна успели засохнуть, а значит, кровь шла давно, что, однако, не отменяло явно нездорового вида моего дознавателя.

— К сожалению, я не могу позволить себе разбрасываться платками…

— Я тебе подарю дюжину. Или две…

— Спасибо, не стоит…

Это не ему решать… и расческу тоже подарю, хотя, конечно, в этой естественной лохматости имеется определенный шарм. Я не удержалась и потянула за прядку.

— Прекрати.

Еще чего… кровь и виски… виски и кровь… странноватое сочетание запахов, но манящее… я наклонилась ниже.

— Этак я решу, что ты меня домогаешься…

Интересная мысль. А главное, вполне разумная… кого мне еще домогаться, если он хвостом ходит?

— Это плохо?

— Не знаю.

Отстранить меня он не пытается. Может, тешит себя надеждой, что я возьму и образумлюсь? Это зря… но не стоит с ходу пугать мужчину своей готовностью составить его личное счастье. И я с некоторым сожалением отпустила его. Ненадолго.

— Она немного переиграла…

— Мари имеешь в виду?

— Ее, — я не спешила садиться в машину. — Что с Рашьей?

— Несколько сломанных ребер. Отбитые почки… крайняя степень истощения… у девочек тоже. Ей придется задержаться на несколько дней.

— Только ей?

И куда мне детей девать?

— Им всем, — поправился Диттер. — Тот целитель сказал, что счет будет большим.

Я махнула рукой. Пускай… главное, что временно я эту проблему решила. Что же касается остального, то…

— Кровью запахло позже. Сначала она споткнулась. Упала. А кровью запахло уже потом… она сама себе разрезала руку. И ожог оставила… игра на публику. Здесь заказывали два комплекта. Сначала в лиловом цветет, потом Мария позвонила и предупредила, что ее хозяйка желает еще один наряд, оттенка фуксии. Она так иногда делала, вот никто и не удивился… наряды забирала тоже Мари… И она же ненароком обмолвилась, что бедная Биттершнильц совсем плоха. Нет, не так…

Мари молчала, но пара правильных слов, пара вздохов, и швеи — прелюбопытные девицы — сами сделали выводы. И они же разнесли зародившиеся слухи по городу, что крысы чуму. А там… кто-то что-то припомнил, кто-то присочинил… и вот уже все уверены, будто Биттершнильц и вправду из ума выжила.

А если добавить сломанный мизинец… случайность, она не хотела дурного… Или рану столь глубокую, что потребовалось ее зашивать. Свежий ожог… она не хотела выплеснуть кофе в лицо, но характер… ведьма… припадки ярости случаются все чаще… И вот уже кто-то видел, как в аптеке Мари приобретает успокоительное. Для себя, естественно… У нее такая хлопотная работа.

— А ты знала, что ее внук на самом деле не родной внук? Он какой-то родственник последнего мужа. Очень дальний. И отец его держит сапожную лавку, — Диттер к моей истории отнесся с обычным своим вниманием.

Не перебивает. Не ноет. Золотой мужчина… и пахнет приятно. Я поерзала, подвигаясь ближе, хотя между сиденьями все равно оставалось приличное расстояние, но…

— Не так давно лавку продали за долги. Юноша — изрядный игрок…

А платок я сохраню. Просто так.

— Инквизиция за нами следит? — усмехнулась я.

— Увы, — Диттер развел руками. — Работа такая… ты не устала?

Дом встретил нас подозрительной тишиной. Белели в темноте мраморные статуи, и красивыми они не выглядели. Напротив, появилось в общем обличье что-то донельзя омерзительное.

И Диттер не стал возражать, когда я взяла его под руку. А я сделала вид, что не заметила, как на пальце левой руки появился махонький перстенек, от которого разило магией так, что зубам становилось больно.

— Эй, есть тут кто? — Я ткнула молотком в медную бляху, но звук вышел тихий, протяжный.

Надеюсь, мы не опоздали. Надеюсь… Это ведь так просто. Устроить несчастный случай для сумасшедшей старухи, которую все ненавидят настолько, что лишь с облегчением вздохнут, узнав, что старуха отправилась к демонам. Там ей самое место. И расследования не будет. Не на это ли они рассчитывали? Не сейчас, но… Мы появились, полезли, куда не просят. И не был ли спектакль с разрезанной рукой лишь способом избавиться от меня. Ненадолго… им хватило бы пары часов, а я… Мы… И где искать бабкино письмо? Если оно вообще существует. С ведьмы стало бы солгать.

— Эй, — дверь открылась.

В холле пахло пылью и еще мастикой. Пол недавно натирали. Или лестницу? Скользкие лестницы сгубили не одну богатую старуху…

— Чего шумишь? — раздался скрипучий голос сверху. — Явились? Вас только за смертью и посылать.

Она стояла наверху, почтенная вдова, владелица копей, пары фабрик и одной мануфактуры, почетный член благотворительного комитета, председатель клуба изящной словесности и просто ведьма в двенадцатом колене.

— Аккуратней поднимайся, — велела она, — масло разлили… ишь, затейники… я думала, просто подушкой придавят… а эта… прислугу отпустила, мол, мне нездоровится.

Скользкая лестница. И темные пятна на белом камне. Следы мои остаются в масляных лужицах, и я запоздало вспоминаю, что туфли мои потерялись где-то там, на захламленном берегу.

Старуха потянула носом.

— Ты по какой помойке гуляла? Впрочем, мне неинтересно… пошли, заберете…

Тусклые светляки. Темные коридоры. И да, дом определенно начал меняться. Что ж, вскоре одним приличным домом станет меньше. Не то чтобы меня это так уж печалило, но…

Просто интересно, что здесь случилось. Кровью не пахнет… трупы… если бы они были, старуха нашла бы способ убрать. А значит, все иначе…

Они сидели, держась за руки. Маленькая комнатка с видом на розовый сад. Блеклые обои, выцветшие панели. Сухой букет в старой вазе. Древний клавесин пылится в углу. Мужчина. Женщина. Руки в руках, в глазах восторг и неземное счастье, понятное лишь им двоим…

— Приворотные запрещены, — мрачно сказал Диттер, обходя парочку.

— Тю… мальчик мой, ведьме моего уровня приворотными пользоваться некомильфо… обычное проклятье…

Тут старуха лукавила. То сплетение темных нитей, которое окружало парочку, никак нельзя было назвать обычным. Тонкая работа. Изысканная. И главное, на самой грани дозволенного… Оказывается ли влияние на разум? Прямое — нет, а опосредованное… Просто, пока он видит ее, любовь жива, а стоит отвернуться…

— Зачем? — Диттер отступил.

— Предлагаешь, надо было позволить убить себя? — Старуха приподняла бровь. — Я ведь чуяла, что неспроста все… она меня травками поила… Небось, если б не травки, я бы сразу разобралась… Затейники, вздумали меня сумасшедшей выставить… сделали безголовой старухой.

— Это… — Диттер оглянулся на меня, явно ища поддержку.

— Она в своем праве, — я покачала головой. — Им не причинили вреда, физического.

А вот та жизнь, которая их ждет. Вряд ли блондинчик чудом излечится от своей страсти к играм. Да и умнее он не станет.

— Кто получил бы наследство?

— По завещанию? — Ведьма выглядела донельзя довольной.

Что ж, проклятие было совершенно. И пока оно еще висело, полностью подавляя способность своих жертв воспринимать мир реальным, но пройдет пара дней или месяцев, и они осознают, что любовь их искусственна, а вот жизнь — она настоящая. Изощренно.

— Большей частью школам отойдет… кое-что приютам для одаренных. Храмам…

Я кивнула. Понятно. Такое завещание можно опротестовать, если доказать, что старуха была безумна. Дело затянулось бы на годы, но… может, рассчитывали договориться? Половина состояния тоже много.

И как наследник… Блондинчик поцеловал раскрытую ладонь Мари. А я отвернулась. Заслужили. Жалости я не испытывала, сочувствия тоже. Я протянула руку к вдове и потребовала:

— Мое письмо.

ГЛАВА 17

Старуха вышла.

— И что нам делать? — мрачно поинтересовался Диттер, потирая колечко. Его явно подмывало обратиться к силам высшим, вот только подозревал, верно, что повод недостаточно веский. А силы оные лучше по пустякам не тревожить.

Свет — он тоже не всегда благодатный.

— Ничего, — я поводила руками над макушкой Мари. — Само пройдет.

И вообще… По заслугам.

— Но это же…

— Она в своем праве. — Нити проклятья колыхнулись, истончились, но лишь затем, чтобы вновь восстановиться. Они срастались моментально, не меняя узора, из которого мне, если быть честным, были понятны лишь отдельные элементы.

— Это незаконно…

Как сказать… проклинать людей, конечно, закон не разрешает, но если проклятье не причиняет физического вреда, то ведьма отделается небольшим штрафом. Или большим. Впрочем, состояния старухи хватит и на то, и на другое, и на вместе взятое.

Диттер запыхтел.

— Она могла…

— Что? Обратиться в жандармерию? — Я помахала рукой перед глазами Мари, но та даже не моргнула. Вот это я понимаю, сила… — Во-первых, ее здесь не любят, а потому с большой долей вероятности никто не стал бы слушать, что там лепечет сумасшедшая старуха.

— А во-вторых, даже если бы стали… с ними легко договориться. Состояние же старухи — кусок лакомый… В-третьих, случись чудо и начнись расследование, что бы им инкриминировали?

Дознаватель повернулся ко мне спиной. Не одобряет. Я сама не сторонник вот таких вот методов решения, все же проклятия — материя тонкая, никогда не знаешь, как на судьбе отразятся. Бабушка так говорила, а уж она в подобной волшбе знала толк.

— Пара безобидных шуток… а ведь они планировали убийство.

— Все равно…

— Деточка, инквизицию не переубедишь. — Старуха двигалась легко, будто разом скинув прошедшие годы. И становилось ясно, что проживет она еще не один десяток лет, исключительно назло окружающим. — На редкость упрямые типы… был у меня один любовник, из ваших… горячий мужчина, но такой неподатливый… это у них от природы… благодать даром не проходит. А в жандармерию ты сходи, для порядку, так сказать…

Сходим. Чего уж тут, правда, сомневаюсь, что визит этот доставит мне удовольствие.

— На от, — старуха протянула узкую плоскую шкатулку. — И тебе, болезный. По капле натощак, и, глядишь, еще побарахтаешься… что уставился? Мы то, конечно, зло, да только и люди не добры… Прежде чем на ведьму пенять, пусть на себя посмотрят… Бери-бери, я людей не травлю… без причины особой, да… а ты мне безразличный… только раз уж за девкой увязался, здоровье пригодится. Их род не нами проклятый…

— А кем?

Старуха махнула рукой: мол, идите уже.

И добавила:

— Я ей приданое дам… тысячи три, а может, и четыре… и не гляди на меня, мальчик, сперва доживи до моих лет, а после уже и осуждай… и никогда, слышишь?! Никогда не дразни ведьму… хотя чего я говорю? Ты уже на своей шкуре испытал, верно?

Уже в машине я протянула Диттеру флакон.

— Не будь дураком, она хоть ведьма, но травить и вправду не станет.

От флакона разило магией, темной, недоброй, наверняка на крови замешанной, но Диттеру этого знать не надобно.

— И если сама взялась помогать, то прими.

Проживешь чуть дольше. Но этого я не сказала. А Диттер, к чести его, не стал притворяться, будто чужая помощь ему без надобности, флакон принял и спрятал в нагрудном кармане, добавив:

— Я все равно доложить обязан.

— Докладывай, мне-то что?

Старуха выпутается. И он прекрасно это знает, оттого и злится, а еще устал зверски. Вон, глаза трет, зевает… это мне сон без надобности, а люди, они куда слабее. На обратной дороге Диттер заснул. Съехал, свернулся на сиденье калачиком… такой беззащитный, что просто прелесть какая… Я не удержалась и погладила дознавателя по волосам.

Устал, бедолага. Будить его — преступление, а потому я свернула на Мильгертштрассе, а оттуда — Кожевенный переулок, теперь, правда, более известный как веселая улочка. Мимо древней пожарной станции, где ныне разместилась больница для бедных, и на старую дорогу.

Мощеная булыжником, она тускло поблескивала в свете фар. Дома терялись в тени, и только в редких окнах виднелись пятна света. Здесь пахло маслом и железом, и еще копотью. Старые печи жгли уголь, а в огромных ямах, вырытых под домами, скрывались немалые запасы светильного газа. Здесь жили люди, которые не могли позволить себе большего, но еще не подошли вплотную к черте бедности. Бедные в нашем городке вообще не задерживались.

Город закончился внезапно. Вот он был, и вот поля… слева и справа. Впереди виднеется черная кайма леса, над которой нависла слегка обглоданная луна. Цвет она имела желтоватый, сливочный и казалась какой-то неестественно огромной. Я добралась до озера, которое некогда было прудом, но после разлилось, раздобрело, обзавелось кувшинками и той озерной темною водой, которая говорит о коварстве нрава и немалой глубине.

Здесь было прохладно и… Я подняла с пола грязную куртку. Надо будет свозить его к портному… Я кое-как куртку отряхнула и набросила на плечи Диттера. Вот так… а то доедем, там в дом идти, он проснется и, как знать, заснет ли вновь? А ему отдых нужен. Я же… я же просто посмотрю на воду. На круги. И на кувшинки, рассыпавшиеся по воде белыми звездами. Стрекоз вот нет, зато где-то далеко слезливо жалуется на жизнь филин.

Взяв шкатулку, я провела пальцами по гладкой ее поверхности. Лаковая. И ни узоров, ни… замка тоже не видно, но это не страшно. Я помню, в подобных бабушка хранила украшения. Не все, конечно, но из тех, которые особенно дороги. Гарнитур с желтыми алмазами? Нет, там у шкатулки имелась крохотная царапина сбоку.

Или вот рубиновое ожерелье. Крупные камни насыщенного темно-вишневого цвета. И мелкие алмазы, подчеркивавшие цвет… Еще сапфировое колье… диадема… комплект с изумрудами… украшения остались в семье. Я застраховала их на весьма приличную сумму и отправила в банк.

Эта шкатулка определенно была незнакома. И все-таки… Я провела ладонью по крышке, прислушиваясь к ощущениям. Усмехнулась, когда зазвенела и лопнула струна сторожевого проклятья. Оно представилось мне этаким сонмом черных искр, которые несколько мгновений окружали шкатулку, а после истаяли, оставив терпкий сладкий аромат кладбищенских лилий. Значит, смертельное. Из запрещенных.

Почему-то не удивляло… Теперь аккуратно надавить на углы крышки. Постучать по дну… три… два и снова три. Беззвучный щелчок. И крышка приоткрывается. А бабушка явно не слишком доверяла старой подруге, если спрятала пару проклятий внутри. Меня они хватанули за пальцы, но отпустили. И рассыпались. Жаль, структура прелюбопытная. В учебниках я ничего подобного не видела.

Я покосилась на Диттера. Спит… и пузырей не пускает. Вообще спящие мужчины, как правило, выглядят довольно жалко. Помнится, был у меня приятель, который во сне поскуливал и сучил ногами. Еще один имел отвратительную привычку чмокать… кто-то и вправду пузыри пускал… нет, я понимаю, что и сама я вряд ли выглядела столь уж привлекательно, но…

Время тяну. И любопытно заглянуть, и в то же время не отпускает ощущение, что делать этого не стоит. Я бережно погладила шкатулку.

Бабушка, бабушка…

Дорогая, следует помнить, что никто из них, называющих себя семьей, не искренен, — бабушка сидела у окна. Она курила тонкую черную сигару, которую вставляла в тонкий и черный мундштук, и эта конструкция тогда казалась мне верхом совершенства. Как и сама бабушка.

Ведьмы стареют лишь тогда, когда сами решают. Бабушке на вид было чуть за тридцать, и выглядела она куда как привлекательней тетушки Фелиции, которая посмела заявиться без приглашения и не одна, но с противными своими мальчишками. Мол, пусть дети поиграют. Мне нужна компания. Компания мне была без надобности, у меня имелись свои планы на этот день, а пришлось влезать в платье с оборками и притворяться воспитанной леди. А потому мои кузены выводили меня одним фактом своего существования.

Хотя при прошлом визите Полечка обозвал меня уродкой, а его братец, содрав шляпку, зашвырнул ее в кусты колючего терна. Ныне оба старательно притворялись милыми. Мы терпеть не могли друг друга, но несколько часов играли пьесу на радость взрослым. Взрослому.

— Крыса храмовая, — сказала бабушка, когда тетка откланялась-таки. И добавила то самое, про семью…

А ведь она никого не привечала. И мне это наше существование вдвоем, в огромном доме, казалось чем-то в высшей степени естественным. Тетки раздражали меня сюсюканьем и привычками щипать за щеки. Они приносили конфеты и дешевых кукол, хотя я давно уже вышла из возраста, когда в кукол играют…

— Не верь им, — бабушка выпустила колечко ароматного дыма. — Никому и никогда.

Я и не верила. И не собиралась. И… получалось, ей тоже нельзя было верить? Тому единственному человеку, которого я полагала родным? Ведь если бы она и вправду заботилась обо мне, не стала бы играть… а это игра, правила которой мне совершенно непонятны.

Диттер вздрогнул, но не проснулся.

А я решительно откинула крышку. И белый листок бумаги бабочкой выпорхнул из шкатулки. Закружился, опустился мне на колени. Замер… Просто листок. Белый. Оборванный с одного края, измятый — с другого. И отпечаток детской алой ладони на нем выглядит нарядно. Я подняла листок двумя пальцами и поднесла к носу. Не кровь. Краска. И чей это… или мой? Конечно. Зачем ей хранить отпечатки чужих рук?

В шкатулке обнаружился кинжал. Такой вот… характерного вида кинжал с узким слегка изогнутым клинком и темной рукоятью. Очень темной. Дерево.

Кто делает кинжалы из дерева? Но мягкое, теплое, оно ластилось, просто умоляло взять в руки… и я поддалась. Бережно вынула кинжал, прижала к щеке. А клинок острый…

Давным-давно, столетия тому назад, когда люди лишь начали осознавать, что миру нашему тесновато будет на спине черепахи, пусть даже и огромной, а предвечный океан вовсе не отделяет земли человеческие от Верхнего и Нижнего миров, Империя была мала. Слаба. Истощена и раздираема внутренними распрями. Императоры сменяли друг друга, но лишенная благословения династия доживала последние дни. И соседи, как положено добрым людям, терпеливо ждали, когда же отойдет последний из рода Гунтербурхов, чтобы, переступив границы, совершить доброе дело и спасти как можно большее количество территорий от возможных беспорядков, включив их в состав собственных земель.

Я баюкала кинжал, шепотом рассказывая ему о себе, не способная расстаться с этой чудеснейшей вещью. Ах, почему бабушка скрывала…

Что подвигло ослабевшего и, поговаривали, неизлечимого Петера, прозванного после Кривошеим, снять последние верные полки с границы и отправить их по темному пути? Была ли и вправду ведьма-предсказательница, чье слово достигло-таки ушей Императора?

Или же увлекся он рассказами торговца о землях чудесных, где золота столько, что им мостят дороги? Золото — хороший способ решить проблемы.

Или дело в том ларце, который якобы преподнес торговец, выказывая уважение, а заодно подсовывая петицию об избавлении себя, любимого, от податей? И содержимого ларца оказалось достаточно, чтобы петицию подписали.

Дом Минхельсоргенов по сей день обладает небывалыми привилегиями.

Как бы там ни было, но две дюжины кораблей, загруженные отменными войсками, пистолями, приобретенными у соседей в долг — те не сопротивлялись, полагая, что вскоре оружие обернется против Императора, — а заодно уж и свинцовыми пулями, порохом, десятком орудий мелкого калибра, лошадьми, фуражом и прочими скучными, но необходимыми в военном деле вещами, направились к свежеоткрытым берегам, положив начало Великой Экспансии.

Само собой, у берегов тех имперцев не то чтобы вовсе не ждали, но не сказать, чтобы опасались. Да и вели они себя поначалу весьма прилично. Была открыта торговая фактория. Организована пара предприятий под патронажем короны. В Империю тонкой струйкой потекли товары из будущих колоний, пока наивно полагавших себя равноправными партнерами.

Клинок пел. На незнакомом мне языке, но я шепотом повторяла слова, раскачиваясь.

Я знаю, где его место. И не понимаю, почему его, несчастного, лишили дома. Нехорошо, бабуля… очень нехорошо… Она ведь и рассердиться может.

Мой славный предок, тогда еще лишь младший сын древнего рода, служил Императору. И не сказать, чтобы служба шла… без финансовой поддержки при дворе тяжко, а род был не столь уж велик, чтобы взять и оказать оную.

Случись восстание, полагаю, мой предок сумел бы реализовать свои таланты, но тут повеяло ветром перемен, зазвенело золото из чужих краев и поманило всех авантюристов.

Новые земли были огромны. И манили невиданными сокровищами. Мир, разодранный на части, принадлежащие смуглолицым правителям, полагающим себя детьми богов. И боги эти, весьма странные, что ликом, что повадками.

И покорные люди, готовые принять любую власть… их грабили. Сперва нерешительно, опасаясь, что смуглокожие раджи объединятся и выкинут незваных гостей из благодатной страны. Но те были слишком горды и самоуверенны, а еще предпочитали дружить с белыми людьми, поющими о благе и богатствах. Тем паче что у людей имелись ружья и пушки, способные укротить наглую чернь.

О да, он знает, мой маленький приятель. Он появился задолго до чужаков, созданный неизвестным мастером из древесины каменного дерева. Произрастающее на горе Ашурматари, где, как известно, боги сходили на землю и поднимались ввысь, оно впитало в себя немало силы…

Оно помнило, как пришел голод. И опустели рисовые поля, потому что теперь весь урожай уходил в города, а оттуда — к побережью. Империи нужно было много товаров, и белый рис — неплохой вариант.

Оно помнило умирающие деревни и тигров, которых расплодилось столь много, что они не боялись выходить к людям даже днем.

Кости, на которых возводили новые фактории. Железные жилы дорог. Грохот пушек, который заглушил голос несчастных сипаев…

И кровь белолицых. И на них нашлась управа. Правда, поздно — чужаков вдруг стало слишком много, и те, кто еще вчера полагал их безобидными, ужаснулись, увидев, во что превращается благодатная страна.

Кинжал пел о войне. О темнолицых тхуга, что ступали бесшумно и одним прикосновением лишали жертв силы воли. Они уводили и солдат, и офицеров к алтарям своей богини…

Диттер тяжко вздохнул во сне.

Инквизиции тоже нашлась работа, когда выяснилось, что с древними артефактами в Империю попали и некие сущности, явно не желавшие погибать вместе с разоренной страной Хинд.

Первый маг родился в столице.

Правда, после утверждали, что далеко не первый, что есть якобы некие данные, которые позволяют сказать, что рождение одаренных изначально носило характер массовый, но это пусть историков интересует.

А я… Я слушаю.

Мой предок был там. Ему случалось обагрять руки кровью, в том числе и смуглокожих жрецов, иных он расстреливал прямо в храмах, прежде чем приступить к разорению оных храмов.

В стране Хинд он заработал состояние. И мог бы вернуться богатым человеком, найти себе не менее богатую невесту, выпросить титул за заслуги — их в то время раздавали много и с небывалой щедростью, да и зажить тихой обыкновенной жизнью. Но нет… его угораздило в охоте за богами — уж не знаю, распоряжение это было свыше или же собственная его инициатива, ведь храмы приносили изрядный доход — добраться до некой деревушки, чье имя так и осталось неизвестным.

Две сотни солдат. Полдюжины офицеров. Конница. Пушки. Немалый опыт и махонькая деревушка, в которой они расположились на постой.

К утру не осталось солдат. И пушек. И коней. И три офицера, которые полгода шли сквозь джунгли, так и не сказали, что же произошло в той деревушке, вот только каждый из них изменился.

Клинок знает. Он есть залог силы. И мира. И посвящения. Он — благодать богини, кровь которой пролилась на землю и напоила чужаков, заодно открыв им истину…

Какую? Еще рано. И истина у каждого своя. Понятно. И не понятно. Главное, я теперь вижу, что клинок этот черен не только снаружи, он весь есть тьма первозданная, которой не должно быть в мире. Правда, ему плевать на долг.

Мой прадед с товарищами по несчастью провели в стране Хинд следующие пять лет. Они покинули службу и их отпустили, верно, причина оказалась веской. А вернувшись, они привезли с собой жен туземок, чем повергли изящное общество в ужас. В их детях открылась истинная сила. И к этому времени маги перестали быть такой уж диковиной.

Я тоже вздохнула и, погладив клинок, вернула его на место: значит, кровь богини… которая должна вернуться на место. Если предположить… только предположить, что мой предок и вправду вляпался в дела божественные — а в это верят все, включая инквизицию, то… что значит вернуть кровь?

Не освободить ли ее?

Я постучала пальцем по приборной панели. Диттер упомянул, что родов, посвященных Кхари, больше не осталось. Интересно бы узнать, что с ними произошло. И бабушка наверняка задала себе этот вопрос. Не нашла ответа? Что-то сомневаюсь…

ГЛАВА 18

Домой я вернулась на рассвете, но любезнейший Гюнтер встретил меня легким поклоном.

— Там инквизитор в машине спит.

Он слегка наклонил голову, давая понять, что услышал.

— Не буди. Принеси плед какой, одеяло… не знаю, не хватало, чтобы он еще простыл.

Я оставляла на полу цепочку грязных следов. И все-таки стоило признать, что ходить босиком мне понравилось. Удобнее как-то…

— К вам приходила фройляйн Летиция… и ваш кузен.

— За благословением?

— Не имею чести знать.

Я поскребла грязную ступню.

— Они предупредили, что заглянут завтра. Весьма настойчиво просили вас быть.

Даже так… Вот уж правда, в настойчивости моим разлюбезным родственничкам не откажешь. Интересно, что им понадобилось? Хотя… чего гадать. Денег. Обойдутся.

Не обошлись.

Дражайшие родственнички, по которым я отнюдь не успела соскучиться — дадут они, как же, себя позабыть, — явились к завтраку. Полечка, облаченный в светлую визитку, выглядел почти прилично. Высокий. Смазливый. Ухоженный, что лишь добавляет смазливости.

Белые тканые перчатки. Новая трость с серебряным навершием. Узкие ботинки, к слову, тоже белые, что было донельзя модно, если верить «Вестнику модного двора», но как по мне совершенно непрактично. Перчатки Полечка бросил на поднос, сунул Гюнтеру котелок, щелкнул по петличке с розовой камелией и произнес:

— Рад видеть тебя, дорогая кузина.

От попытки поцеловать меня в щечку я увернулась.

На фоне Полечки кузина выглядела на редкость жалкой. Серое мешковатое платье в пол, перехваченное узким пояском скрывало не столько недостатки, сколько те редкие достоинства, которыми обладала ее фигура. Волосы она зачесала гладко, соорудив на затылке куколь. Бледное личико с острыми чертами. И мрачный, совершенно не гармонирующий с общим обликом несчастной сиротки взгляд.

Зато целоваться она не полезла, что уже благо.

— А уж я-то как рада… была бы… не видеть вас обоих.

Полечка хмыкнул. А кузина вздернула острый подбородок и сказала:

— Нам надо поговорить.

— Может, после завтрака?

— А разве тебе нужна человеческая еда? — Полечка отошел к стене и уставился на картину. Помнится, это подлинник одного малоизвестного широкой публике, а оттого неоправданно дорогого живописца. И вот ладно бы кузен пейзаж разглядывал — кладбище живописцу удалось, в меру мрачное, в меру покойное, навевающее мысли о вечном — так нет же, кузен разглядывал больше раму и то, явно прикидывая, во что обошлась она. Еще бы ноготком поскреб позолоту.

— Не нужна, но я люблю завтракать.

— К сожалению, — кузина вздернула подбородок выше. — Мы спешим…

— Не задерживаю.

Буду я еще ради них порядок дня нарушать, тем паче к завтраку обещали оладьи с шоколадным соусом… Судя по сопению, гости не собирались лишать меня своего общества. А жаль.

К слову, ел кузен с немалым аппетитом, правда, довольно аккуратно, и значит, тетушке удалось вбить в его голову хоть какие-то манеры. Кузина же больше размазывала соус по тарелке, чем ела. Взгляд ее был задумчив. На лице застыло выражение мрачной решимости. Интересно, что творится в этой пустой голове?

— Кстати, ты ведь в монастыре быть должна… замаливать грехи прошлой недели.

Летиция пошла пятнами. Дернулась было, но усидела, и до ответа снизошла:

— Я приобрела индульгенцию.

Надо же… каждый год, помнится, Церковь объявляет о скором начале реформы с отменой индульгенций как пережитка бесславного прошлого, но и вправду отменять не спешит. И здесь я их понимаю: кто добровольно откажется от стабильного источника дохода? Правда, стоили индульгенции изрядно, и отсюда вопрос: откуда у дорогой кузины деньги?

Подали кофе. И вновь же сестрица не удосужилась даже вид сделать, что пьет… а зря. Кофе был хорош. В меру темен, в меру крепок. Сладок. С шоколадной крошкой и тонким мятным ароматом.

— И долго мы будем здесь сидеть? — Кузина не выдержала-таки. Она не сводила с меня раздраженного взгляда. А злости-то, злости сколько… и да, я пью медленно. Очень медленно. Мне вообще-то спешить некуда. У меня вечность впереди или около того.

— Хватит! — Кузина вскочила и, смяв льняную салфетку, бросила ее на пол. — Мне надоел этот фарс…

— Согласна. И мне тоже…

Она зашипела. И дернула плечиком, когда Полечка положил на оное ладонь, верно, пытаясь успокоить.

— Она только и умеет, что портить окружающим нервы…

— Не только, — сочла нужным уточнить я. — Хотя с нервами тоже получается… но кто ж виноват, что они настолько слабые? Успокаивающий отвар пить пробовала?

— Дамы, — пискнул Полечка.

— Что здесь происходит? — В столовой-таки появился Диттер. Выглядел он помятым, взъерошенным и по-домашнему милым… во всяком случае, вот эту отвратительную клетчатую рубашку с кожаными нашлепками на локтях можно надевать исключительно в кругу семьи, чтобы больше никто этого позора не видел.

— Гости, — я широко улыбнулась и, не удержавшись, подошла, поцеловала дознавателя в щеку. Тот слегка вздрогнул.

— Родственники, дорогой… к сожалению, смерть от них не избавляет.

— Вижу, вы неплохо поладили. — Полечка подхватил кузину под белу рученьку. А та бледна. Стоит. Губы кусает… с чего бы?

В любовь с первого взгляда я не поверю. Как и в нежность, которую Полечка старательно пытается изобразить.

— Мы бы хотели побеседовать… — произнес он. — По-родственному… близким кругом.

Диттера я не выпустила. Во-первых, он был приятно теплым, во-вторых, пахло от него мятным порошком и еще самую малость морфием, а значит, старухиными каплями побрезговал. В-третьих, что-то подсказывало, что в беседах с дорогими родственниками лучше обзавестись независимым свидетелем. Или относительно независимым.

А кузина-то просто клокочет… клубится в ней темная злая сила… откуда взялась? Прежде Летиция казалась мне редкостной пустышкой, а вот ведь… тоже ведьма.

— Пусть он уйдет, — потребовала Летиция.

И Полечка закивал.

— Это все-таки дела семьи…

— Он для меня почти семья, — сказала я, погладив Диттера по плечу.

К счастью, вырываться он не стал, глянул так… с насмешкой? С удивлением? Не важно. Я мило улыбнулась, а он хмыкнул. И готова поклясться, с трудом удержался от ответной улыбки. В глазах вон мелькнуло что-то такое, светлое, солнечное… надеюсь, не благословение, а то ведь и вправду упокоит ненароком.

— С каких это пор?

— С этих самых, — я выдержала полный ярости взгляд кузины.

— Нашла себе очередную игрушку…

— Ты же мертвая, — встрял Полечка. Да, особым умом кузен не отличался, как-то невдомек ему было, что порой стоит помолчать.

— И что? Почему я должна отказываться от личного счастья из-за такой мелочи?

Кузина опять зашипела, а личное мое счастье, которое еще не всецело проснулось, должно быть, а может, под влиянием морфия не сумело осознать некоторой двусмысленности своего положения, попросило:

— Может, все-таки к делу?

В моем кабинете висели розовые шторы. А что? Розовый блондинкам к лицу… правда, почему-то меня пытались убедить, будто цвет этот на редкость несолиден и потому не подходит для оформления деловых кабинетов.

Я настояла. И получилось миленько. Розовые обои в узкую полоску. Розовая софа у двери. И стол с инкрустацией из розового дерева… книжные полочки, книги, большей частью бухгалтерские… пыль пора бы вытереть. И окошко приоткрыть, а то душновато стало.

— Присаживайтесь, — я опустилась в кресло.

Диттер встал за левым плечом. Оперся тяжко…

Я его сама зельем напою. С ложечки. Если понадобится, сперва оглушу, свяжу… что ж он упрямый-то такой? А морфий — не выход. Боль заглушает и только…

Кузина села в кресло для гостей. Оно было ниже. И мягче. И чтобы сидеть на нем с должным изяществом, требовались немалые усилия. Я несколько мастерских обо шла, пока отыскала подходящее по задумке. И кузина ерзала, пытаясь и осанку удержать, и не позволить коленям разъехаться…

Полечка устроился здесь же. На подлокотнике.

Фривольная поза. А уж ручку то держит… нет, они точно ничего не перепутали? За благословением в светлый храм надо обращаться, а не к родственнице.

— Я не хотела выносить это… на прилюдное обсуждение, — кузина буравила взглядом Диттера, а тот глаза прикрыл и, кажется, вновь задремал. Не выспался, что ли? Мне сказали, что он от пледа отмахнулся, перебрался к себе и сразу уснул.

— Да говори уже, — я с трудом удержалась от зевка. Нет, спать не хотелось совершенно, но вот сама атмосфера действовала угнетающе.

— Ты должна отречься от титула, — выдохнула сестрица. — В мою пользу…

— С какой это радости? — Нет, у меня родственники, конечно, с фантазией, но чтобы вот настолько с фантазией… даже и не знаю, удивляться или сразу вон выставить.

Кузина задрала подбородок еще выше. Этак она шею себе вывихнет от старания-то… с другой стороны, ее шея — исключительно ее проблема.

— Ты мертва.

— Это еще не повод, чтобы я могла разбрасываться титулом.

Тем более что к оному прилагается майорат в виде особняка, некоторых иных земель, приносящих неплохой доход. И он, полагаю, сестрицу волнует куда сильнее самого титула.

— Я… — Она привстала, слегка запнулась, но выдохнула-таки: — Я твоя сестра…

— Не по разуму.

Я не удержалась. И вообще…

— По крови… — вмешался Полечка и, подхватив кузину под локоток, погладил ее по руке. — Дорогая, ты только не волнуйся…

Ага… уже и дорогая…

— Я… я младше, но… в нынешних обстоятельствах… — она высвободилась-таки из липких Полечкиных ручонок. — Я являюсь единственным законным наследником…

Надо же… неужели мне расскажут историю про большую и светлую любовь? Сомневаюсь.

Я ведь знаю, что отец любил матушку. Да и она… но несмотря на всю свою любовь она в жизни не потерпела бы измены. Ведьма, да…

— Ты не жива. — Кузина вытерла мокрые ладони о юбку. — И… да, возможно, моя мать поступила не слишком порядочно, использовав… некоторые не совсем законные средства.

Она покосилась на Диттера и заметила:

— Срок давности по этим делам давно минул… и был заключен договор с отказом от претензий.

И полагаю, от претензий отказывались обе стороны, если дражайшая тетушка за все годы ни разу не заявила о своих правах. Интересно было бы глянуть на этот договор. И я даже знаю, у кого спросить… Конечно, бабуля могла бы предупредить хотя бы об этом.

— К сожалению, до недавнего времени моя матушка вынуждена была молчать, но…

Смерть, пусть и чужая, избавила от клятвы? Интересно, почему тогда сестрица новоявленная сразу не заявила о правах? И не потому ли, что в договоре — помнится, что дед, что бабуля были весьма скрупулезны в подобного рода делах — оговаривается и этот момент.

— …но сейчас все иначе…

А мы похожи. Блондинки. Бледная кожа. Светлые глаза… что-то такое есть в чертах лица… и я когда-то просила маму о сестричке, но теперь, повзрослев, передумала. Как-то мне и без сестриц родни хватает.

Она молчала.

Я не спешила заговаривать, тем более понятия не имела, чего они ждут. Уж не того ли, что я разрыдаюсь от счастья и облегчения? А заодно уж в порыве альтруизма перепишу на нее титул с семейным состоянием вкупе?

— И чего? — помимо ума, Полечке здорово не хватало банальнейшей выдержки.

А и вправду, чего? Ах, как колотится у дорогой сестрицы сердечко, того и гляди, проломит грудную клетку…

— Ты или признаешь меня сама, — тихо сообщила Летиция, не сводя с меня глаз, — или я буду вынуждена обратиться в суд…

И только-то?

— Обращайся. — Я откинулась.

Если бы дело можно было решить судом, они бы сразу пошли. А я… я не буду принимать поспешных решений. Вот одно интересно, не так давно сестрица была обычной, в смысле, человеком, не проявляющим особых способностей. А тут вдруг сила. Откуда, спрашивается?

— Дорогая, — Полечка вцепился в вялую ручку сестры. — Я тебе говорил, что не стоит сюда идти… мы наймем адвоката… самого лучшего адвоката, и увидишь, твои права…

— Заткнись, — велела я, и Полечка благоразумно заткнулся. Я же оглядела Летицию внимательно… очень внимательно… сила была. Бурлила. Кипела. Разгоняла жидкую кровь. И видно было, что Летиция с трудом сдерживается, чтобы не вцепиться мне в горло. А что, с темной кровью сладить непросто… и скоро сдерет она это платьице, выбрав что-то, куда более душе приятное, заодно уж и Полечку лесом отправит.

Зато теперь понятно, почему он вдруг к кузине любовью воспылал. Договор или нет, но шанс у нее имелся. И мы обе это понимали. Имя рода. Титул. Майорат. Королевское право… возвращаются из-за черты не так уж и часто, а потому коронных судей ждало в перспективе интересное дело. Да, затянется оно на годы, но как знать… вдруг да корона решит, что нехорошо терять такую кровь… Какую? Дар ведь, если и прорезается, то рано, а она…

— Блокирующий амулет, — моя сестрица коснулась шеи и поморщилась. — Если бы ты знала, как он давит… твой дед настоял.

— И твой тоже.

— Меня он терпеть не мог. Называл выродком… что? Мы ведь иногда появлялись в доме… я могла бы жить здесь, — она провела ладонью по спинке кресла. — А мы приходили с черного хода… матушка требовала, чтобы я вела себя хорошо… купила специальный пояс для исправления осанки. Я ведь горбилась… у меня не было личной гувернантки…

— Радуйся.

Помнится, фройляйн Дверхен была еще той стервой, правда, хитрой, а потому в доме продержалась изрядно, прежде чем мне удалось-таки от нее избавиться.

— И учителей… лишних нарядов… меня не вывозили каждое лето к морю, чтобы я подышала морским воздухом, — она криво усмехнулась. — Зато заставляли работать при храме… матушка заботилась. Лицемерка. Так вот… раз в год она показывала меня. Старик смотрел. Иногда заставлял открыть рот, пересчитывал зубы… как-то попенял, что я слишком разъелась, и в следующий год меня кормили почти одной овсянкой… он же дал этот треклятый амулет. Самолично надел на шею и потом менял… он мог забрать меня…

Мог. Пожалуй. Я не хочу думать, что случилось, но вряд ли матушка моя обрадовалась внебрачному ребенку. Если приворот можно еще как-то пережить, то иметь перед глазами ежедневное напоминание об измене…

Наверное, они все же попытались отобрать ребенка, скажем, чтобы определить в школу-интернат или еще какое заведение подобного толку, но тетка не отдала. За содержание кузины ей неплохо платили. И видно, Летиция сама поняла, если, сглотнув, сказала:

— Две тысячи марок… в год… я нашла чеки… незадолго до твоей смерти. Я… мы получали эти деньги… и матушка тратила их.

Не на кузину.

А злость ведьме к лицу, вот с силой ей надобно аккуратно… темный шар, возникший над головой Летиции, разрастался, грозя заполнить комнату. Попятился к двери Полечка, кажется, осознавая, что с ведьмой связываться себе до роже.

— Я ей верила… всю жизнь верила, что только она и знает, как будет правильно… как будет хорошо…

Сестрица покачивалась. И обняла себя. Глаза ее потемнели, кожа сделалась бела, а губы обзавелись синей каймой весьма характерного вида.

— Она же… она называла меня никчемной… что бы я ни делала… все равно никчемная… я просто хочу уйти… от нее…

— И думаешь, что титул поможет?

Нет, с титулом и имуществом я все равно просто так не расстанусь, но в поддержание беседы и понимания мотивов ради… сила клубилась. Того и гляди выплеснется, оформляясь в стихийное проклятье. Вон и Диттер сунул руку в карман. Напрягся.

— Тебе помог… она получит деньги и отстанет… или я куда-нибудь уеду… на море… я никогда не была на море…

Сейчас заплачу от жалости. Я щелкнула пальцами, и облако, добравшееся до стола, заколыхалось. Слабо вспыхнула защита, активируясь, и светящееся покрывало укрыло полки с бумагами. Стол затрещал, но выдержал, как и кресло.

Ишь ты… повадились тут. Ходят, портят… Я поманила чужую силу, и та нехотя покачнулась, поползла ко мне. Она была густой и тяжелой, еще неоформившейся, но уже способной искалечить…

— Если тебе нужно только море…

Сила тронула мои ноги, словно обнюхивая, проверяя, достойна ли я ее прикосновения. Поднялась выше… куснула ткань платья, и та осыпалась серым пеплом.

Надо же, какие убийственные у моей сестрицы желания. Я присела и сунула в темное нутро шара руки. Ешь. Если сможешь.

Я вот тебя — вполне… я впитывала чужую силу, а с нею и темные эмоции, разрушавшие душу. Сколько здесь всего… и гнев, и боль, и обида… и желание смерти… а с виду такая курица беспомощная.

— Я хочу получить то, что мне полагается! — Летиция сделала движение рукой, легкое, едва заметное, и черный шар вспыхнул темным же пламенем. Оно вцепилось в мои руки, вгрызаясь в кожу сотней игл. И если бы я могла чувствовать боль, я бы закричала. А так…

— Глупенькая, — я втягивала силу, которой не становилось меньше, а главное, что, похожая на спонтанный выброс, она все-таки имела внутреннюю структуру. — Кто ж так убивает?

Сила наполняла мое тело. И оставалась внутри. Ее было много, но…

Я пила. Не кровь, конечно, но тоже неплохо… темная-сладкая… прелесть моя… я тянула и тянула, и темные нити светлели, распадались. Облако проклятья — смертельного, причем сделанного на немедленную гибель — стремительно уменьшалось, что не прибавило сестрице настроения.

— Ты… — зашипела она, мигом стряхивая остаточные нити — ага, еще немного и я потянула бы силу напрямую из тщедушного этого тельца, — ты еще пожалеешь…

Она вылетела из кабинета, от души хлопнув дверью.

— Дорогая…

— Знаешь, — я обернулась к Диттеру, слизывая капли темноты с ладони, — мне кажется, или мои родственники меня несколько недолюбливают?

Он хмыкнул и поинтересовался:

— Как ты?

Обыкновенно. И даже хорошо… в голове слегка шумит, состояние такое вот, одновременно невероятной легкости и желания совершить что-нибудь этакое, душевное… после шампанского подобное бывает. О чем я и сказала Диттеру, а тот лишь вздохнул.

— Твоя сестра не носила блокиратор, — он повернул перстенек, и марево светлой силы, его окружавшей, побледнело. — Никто не надевает блокираторы на детей…

— А еще она многое умеет, — я подобрала с ковра последнюю ниточку. — И сомневаюсь, что этому учат в храмовых школах.

В общем, жизнь становилась все интересней.

ГЛАВА 19

А к вечеру в дом мой наведалась полиция.

Не буду лгать, что гостям я обрадовалась. Я устроилась в библиотеке. Горячий шоколад, домашнее удобное платье и плед, скорее для порядка, чем из желания согреться. Дневники Йохана, моего прапрадеда, личности в высшей степени занудной, обладавшей поразительным талантом утомлять с первых строк, но… ему случалось бывать в стране Хинд.

Он пошел по тропе своего деда, желая отыскать ту самую деревню. О чем и писал нудно, пространно, не забывая точно указывать, сколько и на что было потрачено денег, но при том умудряясь обходить вниманием вещи действительно важные.

Что такое хранители крови? И почему на постройку храма при доме ушло денег в три раза больше, чем положено? Откуда такие суммы за камень? За работу? Да этого камня…

Я как раз совершила почти гениальное открытие, когда размышления мои были прерваны самым отвратительным образом.

— Простите, фройляйн, я упоминал, что вы заняты… — Гюнтер выглядел отстраненно-спокойным, в отличие от дорогого герра Германа.

Этот отстранил старика и, шагнув в библиотеку, поинтересовался:

— Что вы делаете?

— Зефирки ем, — призналась я, облизав пальцы.

Зефир доставили из кондитерской, что на углу Лебяжьего переулка и современной Моргенштрассе. Расположенная на первом этаже доходного дома, она уже вторую сотню лет радовала жильцов удивительного вкуса десертами, фирменный земляничный зефир был особенно хорош. Правда, горьковат слегка.

— Вы ж мертвая. — Он втянул воздух, и крылья хрящеватого носа раздулись, а на лице появилось донельзя обиженное выражение.

— Между прочим, — я вытерла пальцы о плед и дневник отложила. Пока. — Указывать даме на ее недостатки несколько невежливо…

В дверях виднелись еще четверо жандармов, которые топтались на пороге, явно не зная, как дальше быть.

— Поступил сигнал.

— Куда?

— В Управление… деточка, дело серьезное…

Доносы на меня писали, что в управление, что мэру… а мне — на него и, соответственно, на герра Германа, и на многих иных достойных людей. Не знаю, что они в полиции с доносами делали, я же раскладывала по папочкам. На всякий случай.

— Убийство? — Диттер не заставил себя долго ждать.

Спустился явно готовый покинуть дом в теплой компании жандармов, только вот, подозреваю, не по его душеньку они явились этакою толпой. Ишь, шеи вытягивают, словно гуси…

— Убийство, — подтвердил герр Герман. — Где вы были?

— Здесь, — я села.

Убийство — это плохо…

Нет, не скажу, что уровень преступности у нас был таков, что подобных досадных происшествий вовсе не случалось. Бывало всякое, но вот… Сигнал. Труп. Полиция в моем доме. Я, пусть и блондинка, но не дура, могу сопоставить одно с другим.

— Фройляйн не покидала дома, — Диттер рядом с массивным герром Германом смотрелся как-то жалковато.

— Ага, зефирки ела… — герр Герман позволил почувствовать сарказм в голосе.

Чем ему зефирки-то не угодили? А вообще дрянной человек, да…

— И зефир в том числе.

— Кого убили-то? — поинтересовалась я.

Имею право, раз уж явились по мою душеньку.

— Соня Юльгеншнаудер, — произнес герр Герман, глядя на меня пустыми рыбьими очами. Это он к совести пытался воззвать? Или за реакцией следил.

Я пожала плечами. Знакомы? Определенно. Городок у нас маленький, соответственно, все в той или иной степени друг друга знают. Я имею в виду людей определенного круга, к которому я имею счастье — или несчастье? — относиться.

Софи была… Милой? Вполне. Слегка пустоголовой. Очаровательной. Влюбчивой ровно настолько, чтобы это в конце не испортило ту малую репутацию, которой обладала дочь торговца редкими артефактами… кажется, в их семье были еще сестры. Или брат?

Не суть, главное, что в последний раз я видела Софи… А ведь незадолго до своей смерти и видела.

— Жаль, — кажется, эти слова возмутили герра Германа до глубины души.

— И только-то?

— Я пошлю ее семье соболезнования. И венок закажу.

Нет, а что они ждали? Рыданий и заломленных рук? Так мы не настолько близки были, у меня нет привычки страдать по чужим людям.

Герр Герман в два шага пересек расстояние, нас разделяющее. Толстые пальцы его впились в подбородок, дернули, заставив выгнуться и приподняться.

— Если это ты ее… задрала…

— Будешь пальцы в рот совать — откушу, — предупредила я, широко улыбаясь.

А что, этакие особи страх чуют, что упыри кровь. И сейчас он играет. Толково, к слову, даже я бы сказала весьма талантливо, но фальшь ощущается.

Плевать ему на убитую Софи. И на меня тоже. Но роль должна быть исполнена, и я это понимаю… мы все играем роли. Он руки убрал, вытер брезгливо о мундир и добавил:

— Уехала б ты куда… подальше…

— Увы…

А ведь разумное предложение, если разобраться. Если до жандармерии дело дошло, то слухов не избежать. Полетят по городу, обрастая кровавыми подробностями. И не то чтобы мне есть дело до слухов и людей, которые слухам верят, но…

Почему тогда мысль об отъезде пугает? Не раздражает, не кажется глупой, а именно пугает? Не потому ли, что жизнь моя отныне и навсегда связана с этим местом? Не хотелось бы…

— Герр Герман, — говорю я, потирая подбородок, — а вы не подскажете, отчего я умерла?

— От почечной колики…

— Вскрытие ведь не проводилось, откуда тогда…

— У своего дядюшки спроси… он тело осматривал.

И что? Вот так вот определил? На глазок? Я плохо представляю себе, что такое почечная колика, но сомневаюсь, что от нее умирают. И… странно это. Определенно.

С другой стороны, мне бы радоваться, что меня не вскрывали, иначе, как знать, случилось бы чудо или нет, но…

— Печать, деточка, — глава полиции постучал мизинцем по массивному своему кулаку. — Правильная печать, она многие вопросы закрыть способна…

Не для меня.

— И не обижайся, но охрану я тут оставлю. На всякий случай, — герр Герман указал на жандармов, которые так и не осмелились переступить порог библиотеки. — Инквизиция — это хорошо, но и наш присмотр быть должен…

— Только пусть на глаза не попадаются…

Двоих разместили в холле, у парадной двери, а еще двое, которым явно повезло много больше, устроились на кухне. Я слышала, как они спорят громким шепотом, как выкидывают пальцы, пытаясь разрешить конфликтную ситуацию, как расходятся…

Как урчит автомобиль, унося герра Германа и Диттера, возжелавшего собственными очами увидеть тело, а заодно и место преступления осмотреть. Нет, желание похвальное, но мог бы и меня прихватить.

— Я спать, — сказала я громко, и парочка в холле вздрогнула. — Гюнтер, будь любезен, позаботься о наших гостях… пусть чай им подадут и перекусить…

Я громко хлопнула дверью и прислушалась. Они меня боятся. И это хорошо. Надеюсь, страх — достаточный мотив, чтобы не соваться куда не просят… Забравшись на подоконник, я открыла окно.

Прохладно. И дождем пахнет. Дождь — это плохо… следы смоет, если там были хоть какие-то следы. И значит, стоит поторопиться. Переодевалась я быстро, правда, с некоторым сожалением обнаружив, что в моей гардеробной отсутствуют наряды, подходящие для прогулок подобного рода. Досадное упущение. Исправим.

Мягкие брюки в восточном стиле, широкая блуза темно-винного цвета… кушак я решила оставить в шкафу, а блузу перетянула широким кожаным ремнем. Мило… пожалуй… и удобней, нежели в платье. А если кто и заметит, то пускай. Вряд ли мое появление в шароварах произведет большую сенсацию, нежели убийство…

Жаль, я не спросила, где именно ее убили.

И повинуясь порыву, я вытащила из-под кровати шкатулку с кинжалом. Здравствуй, дорогой, прогуляемся? Сдается мне, ты слышишь смерть не хуже, чем призрачные псы моей богини.

Я куплю ей цветов. Белых. Ее и без того окружает темнота, а цветы… цветы почти любой женщине способны настроение поднять. И еще, пожалуй, золото… те украшения, которые повесили на статую, как-то чересчур уж мрачны. А заодно посмотрим, права ли я в своих предположениях.

Мой далекий предок, судя по характеру записей, отличался изрядной скупостью, чтобы просто взять и переплатить за камень.

Я раскрыла створки. Подергала их, убеждаясь в крепости. Дотянулась до старого плюща… если у меня каким-то чудом получилось по потолку ходить, то, исключительно теоретически, спуск по стене не должен составить проблемы. Я вздохнула…

Если сорвусь, то не погибну. Уже хорошо. Я решительно перемахнула через подоконник. И тело меня не подвело.

Благовоспитанные леди по стенам не лазят, а я… я ловко спускалась, цепляясь, когда за камень, когда за плети плюща, который потрескивал, но держался. Вот босые ноги коснулись травы. Втянулись когти. И я прислушалась. Не зря, к слову… наш любезный герр Герман оставил охрану и в саду. Двое слева, двое справа… пара собак, которые при моем появлении завыли, но благой порыв их был оборван.

— Заткнитесь уже… — этот голос раздавался откуда-то из-за розовых кустов.

Пахло от человека потом и брагой. Он явно был нетрезв, а заодно крепко недоволен судьбой и жизнью в целом. Я обошла его, стараясь держаться в тени. Напарник, устроившись на лавочке, тихо дремал, сунув под пухлую щеку ладони.

Забор. Ограда. Дорога… машину незаметно не выведешь, но дом мой расположен почти в самом центре городка, так что управлюсь как-нибудь… Я шла по следу, а потом в какой-то момент след потерялся, зато появилось четкое ощущение места, куда мне во что бы то ни стало необходимо попасть.

Поворот. Тихая улочка. Еще поворот. И еще одна улочка, перекрытая простынями. Их вешали на натянутых между домами веревках, и в темноте простыни казались серыми. Они пахли щелочью и дегтем, и влажные прикосновения их были неприятны. Где-то неподалеку истошно заорал кот.

А я остановилась. Рядом. Почти уже…

Мелькнула тень, то ли человека, то ли не совсем… а улочка становилась уже. Дома — грязнее. Здесь уже пахло опиумом, и не тем безобидным, который продавали в аптеках по полмарки за бутыль, но иным, смешанным с травами, сдобрен ными заклятиями…

Соня потребляла?

Пожалуй… все мы пробовали его. Иным хватало раза, чтобы понять, что даруемое забвение ложно, кто-то привыкал, видя в опиумных шариках еще один способ заполнить пустую жизнь, и странное дело, мир грез не трогал подобных людей. А были и те, кто добровольно и с превеликой охотой уходили на ту сторону.

Соня… Не знаю.

Я остановилась у темного дома, который среди соседей выделялся какой-то особенной неустроенностью. Зияли провалы пустых окон. Расползались лужи под крыльцом. И само оно, развалившееся, представлялось этакою преградой.

А жандармов не было. Странно. Если уж меня охранять поставили, то почему бросили без присмотра место преступления?

У порога возились крысы. При моем появлении они на мгновенье замерли, а затем вернулись к делу… я старалась не разглядывать, что же именно они едят.

Первый этаж. Пустота. Почему этот дом до сих пор не снесли? И кому он принадлежал… у меня тоже имелась собственность весьма сомнительного свойства, однако не настолько же… в нашем чистом городке и этакие трущобы… куда герр Герман смотрит?

Или… Поговаривали, что разумную дань платили ему не только лавочники и проститутки, но и все, кто желал вести дела в этом городе.

Я поднялась выше. А лестница изменилась. Да и вообще… Дом был, а вони — нет… а ведь должно бы. Но здесь пахло цветами и, пожалуй, мастикой. Ступени каменные. Перила, пусть не дубовые, но сделанные отлично… мозаика на стене. Откуда здесь мозаика?

Я когтем попыталась отковырнуть цветной кусочек. Крепко держится. И все элементы на месте, что вновь же говорит: дом не так прост, каким хочет казаться.

И главное, изображена-то Кхари-многорукая, пляшущая в цветах дурмана. Темные колокольчики, тронутые божественной силой, тускло поблескивали. Глаза богини, сделанные из полудрагоценных камней, смотрели с насмешкой.

Я поклонилась. На всякий случай.

Выше.

И тонкая пелена отвращающего заклятья. Сплетенное весьма тщательно, оно распространялось до первого этажа, надежно отпугивая крыс и людей, не имевших защиты.

Две вазы.

И еще одно заклятье, которое попыталось воспротивиться моему появлению. Задрожала сеть. Прогнулась. И когда я дернула за опорную нить, рассыпалась. А где-то наверху зазвенели колокольчики, предупреждая о визите незваного гостя.

Пусто. Почему так пусто? Я догадывалась, что это за место.

Только для своих… только для избранных… годовой взнос в двадцать тысяч марок и такое же пожертвование служителю храма, и тогда, быть может, ты получишь заветную золотую маску-пропуск.

Неужели тихая Соня была частью «Темного лотоса»? Места, о котором говорили — как без этого, ведь в нашем захолустье любая мало-мальски приличная тайна быстро перестает быть таковой, — но неуверенно, я бы сказала, что слухи расползались слишком уж разные…

Место, где позволено все. Опиум самого лучшего качества. И вовсе запрещенный дурман, именуемый «слезами Кхари». Он туманил разум, открывая якобы путь к истинному прозрению, но… мне случалось встречать таких вот прозревших спустя пару лет после того, как вступили они на дорогу очищения.

Оргии. В сексе как таковом не было ничего нового… но здесь… я провела пальцем по темной стене, на которой виднелись золоченые отпечатки ладоней.

Запах крови проник сквозь тяжелый аромат сандала. В темных подставках догорали палочки. Ненавижу благовония, у меня от них голова болит. Болела.

Я поднялась еще на этаж. Красная дорожка. И комнаты без дверей. Я заглянула в ближайшую. Разобранная кровать. Цепи. Плети. И набор шелковых платков… у всех разные забавы, девочки из публичного дома много рассказывали мне, так сказать, о странностях клиентов…

А вот комната без кровати, зато со стулом, к которому явно кого-то привязывали. И целый арсенал пыточных инструментов. Меня слегка замутило…

Еще одна. На сей вид вполне обыкновенная, не считая разве что зеркал, которые с готовностью отражали любое мое движение.

Вздох. Выдох.

И запах крови становится острее… еще одна пыточная, на сей раз с сооружением, прикрепленным к потолку. И на нем, словно рыбина, болтался мертвец. Довольно свежий.

Смуглокожий. И мужчина. Правда, достоинство его теперь лежало на столике, но…

Я вышла.

Мерзковатое ощущение, что этот сюрприз не первый. И по-хорошему стоит убраться отсюда, позвать Диттера, пусть уж инквизиция разбирается с рассадником порока. Но я иду дальше…

Бассейн, берега которого выложены белой и голубой смальтой. Белые дельфины и белые корабли. И белые кракены, в чьих щупальцах запутались дельфины и корабли.

Темная вода. Жухлые лепестки. Две девушки, распятые на дне. Их цепи достаточно длинны, чтобы они пытались выбраться и…

И мне предлагали сюда вступить?

Что такое двадцать тысяч? Деньги — пыль, а вот возможности, безграничная власть, которую я получу… Я отказалась.

Следующий мертвец лежал на прозекторском столе, к столу привязанный. Я не хотела смотреть в лицо этому мальчишке — ему вряд ли исполнилось больше двенадцати, но все равно смотрела. Не удержалась. Подошла. Провела пальцами по векам, закрывая глаза.

— Я клянусь своей новой жизнью, — сказала я ему на ухо.

А лица не тронули. Искромсали тело. Сняли кожу. Отрезали пальцы… а лица не тронули, и оно, искаженное мукой, казалось почти живым.

— Я найду того, кто сделал это… и принесу его сердце на алтарь моей богини.

Меня услышали. И мертвец стал обыкновенным мертвецом. Пусть легким будет путь души его на дороге вечного перерождения. А я… я двинусь дальше.

Безграничная власть. Так шептались. И не понимали, почему не спешу я воспользоваться гостевым приглашением. А я… я ведь подумывала заглянуть, исключительно из любопытства…

В следующем алькове красные стены. И пол. И камень алтаря застлан красным покрывалом, на котором стоит золотая миска, наполненная гниющей плотью. Черви. Мухи. И темная статуя богини, уста которой запечатаны золотом. Кхари застыла, стоя на одной ноге. Руки ее были разведены, и в каждой лежал череп. Я закрыла глаза…

Сила. Кажется, эта статуя была куда как не проста. Возможно даже, она являлась одним из редких истинных изображений божества, созданных на земле Хинд. Но почему тогда ее бросили…

И… Нити силы, исходившие от статуи, будто вязли в темной полусфере чужого заклятья. Я коснулась ее, и полусфера вспыхнула, стала плотнее. От нее воняло тленом и…

Они пытались не воззвать к богине, а связать ее! Проклятье!

— Я не уверена, что сумею освободить тебя, — сказала я, глядя в залитые расплавленным золотом глаза. — Но я попробую…

Мне почудилось, что воздух дрогнул. Я услышана? Определенно.

Я… для этого была возвращена? Нет… слишком это… сомнительно. Не в силах человеческих удержать божественную суть, даже если она лишь малое эхо истинного божества, но…

Не думать. Просто коснуться полога. Просто потянуть силу. Просто… пить ее, захлебываясь, сдерживая рвотные порывы, надеясь, что полог истончится раньше, чем я сойду с ума. Сила была тяжелой и вязкой, душной, гнилой. Она корежила меня и…

Я справилась. Беззвучно лопнули нити остова. И сам полог осыпался призрачным пеплом. А я… я опустилась на колени. Сейчас. Надо немного посидеть… посидеть и… потом встать… уйти.

Найти. Где-то здесь умерла Соня. И я поднялась. Все еще мутило, да и эта выпитая сила сделала меня слабой, но я справлюсь. Я должна отыскать это место, брошенное — теперь в этом не оставалось сомнений, — пока следы не стерлись окончательно.

Выше. И следующий этаж. Здесь не было пыточных, обыкновенные комнаты, правда, без дверей… членам общества нечего скрывать друг от друга? Некоторые дверные проемы занавешены полупрозрачной тканью, которая колышется…

Мертвецы… И здесь они. Лежат на подушках… молодые девушки, порой вовсе девочки… одни наги, украшены лишь золотыми ошейниками… другие разрисованы, третьи почти одеты, правда, наряды эти странны… Девочка в меховой лисьей шубке с хвостом лежит возле кальяна и на мертвых губах ее блуждает улыбка. Вот два мальчика сплелись в объятьях.

Герману многое придется объяснить… Если это место найдут. Если…

Я застыла, пораженная внезапной мыслью… а ведь не найдут. Отвращающее заклятье наложено хорошее и продержится не один день.

Вонь? Блоки тоже работают. Запахи не выйдут за пределы дома. Да и… вонью никого не удивишь. Можно и иначе, к примеру, устроить пожар… пожары ведь случаются… а мертвецы… кто станет разбираться, от чего погибли бедняки в худом доме?

Нет уж. Я потрясла головой. Я не позволю. Я… Закрыть глаза. Сосредоточиться. Призвать силу и не только свою. Кхари, которая рождена тьмой от тьмы, которая пьет свет, как пьют вино. На губах твоих кровь и слезы отчаявшихся. В ушах твоих — стоны и крики. Под ступнями твоими — пепел сожженных сердец. Утешительница. Избавительница. Несущая смерть и тем оказывающая милость. Прошу, ты видишь моими глазами… ты есть справедливость, последняя, к которой может обратиться каждый, пусть и называют тебя воплощением смерти, но я-то знаю…

Сила клубилась. Силы становилось больше. Она, вобрав в себя ту, заемную, растекалась по стенам дома, связывая их, обрекая на нетленность. Она тронула тела, раз и навсегда остановив разложение. Она… остановила время. Вот так. Теперь никто не сможет сжечь или утопить это место. Сравнять его с землей заклятьем. Или уничтожить как-то иначе. И я готова была поклясться, что сила, звучавшая во мне, несла отголосок одобрения: боги не любят, когда люди начинают играть в них.

ГЛАВА 20

Я все-таки отыскала место, где убили Соню. Комната в нежно-розовых тонах. Подушки. Платье, небрежно брошенное у порога. Золотой браслет с камнями… я прекрасно помнила его — Соня хвасталась эскизом, ей отчаянно нравились массивность его и обилие изумрудов, которое мне казалось скорее излишеством. Но у каждого свои вкусы.

Туфли на каблуке. Чулки. И мертвый юноша, на горле которого они были завязаны кокетливым бантиком… постели нет, но есть зеркала, плети и много крови… почему я решила, что Соня умерла именно здесь? Решила.

— Ты еще не ушла? — Я присела на подушку, стараясь не нарушать узора, и закрыла глаза. Это место еще осмотрят, я позаботилась, но пока мне нужны кое-какие ответы. И я получу их, пусть и у мертвеца… нет, не у тебя, безвестный мальчишка… А ведь смуглый. Как и те, которые внизу… все они — чужаки в нашем мире и, кажется, я знаю, откуда берутся здесь. Их покупают там, на берегу, где много желающих получить пару монет за легкую работу. А уж куда они исчезают… никто в здравом уме не рискнет задавать вопросы.

— Соня, ты ведь еще здесь?

Здесь. Душа бесплотна, но я ощущаю ее, тени эмоций. Удивление. Возмущение. И гнев.

Конечно, как посмели убить ее… она ведь из избранных, она… платила… и платила много, полагая, что ее состояния достаточно, чтобы быть наверху.

Смешно. Но я не смеюсь. Разговор с душой давался нелегко. Пусть богиня моя и способна держать врата открытыми, пусть сама я уже не в полной мере принадлежу миру живых, но…

Как ты сюда попала? Как все. Приглашение. И хороший знакомый, который пообещал показать место для избранных. Выпивка… и дурман… и она помнила, что творила. Она, обычная она, была в ужасе, но какая-то часть души ее ликовала. Ей сказали, что она отмечена печатью Кхари-разрушительницы, и нельзя держать силу в себе, это кощунство…

Она поверила. Конечно. Как не поверить. Лучше признать себя одним из воплощений Ее, чем безумной убийцей.

Убивали все? Рано или поздно, но да… некоторые не любили, но приходилось. Каждый член общества должен доказать свое право находиться в нем…

Твою ж… Гнев мешает. Он оттесняет душу, не позволяя мне слышать ее стенания. Ей страшно. Она полагала, что после смерти — не скорой, естественно, ибо в ближайшем будущем никто не собирался умирать — возродиться в новом обличье. Более могущественном. Более… божественном.

Смех тоже мешает.

Они и вправду в это верили? Если пролить достаточно крови, то после смерти станешь богом?

Кто еще? Соня не знает. Она может лишь назвать имя того, кто привел ее… а в остальном… каждый носил маску, которая меняла не только внешность, но и голос, а еще размывала внимание собеседника. Разумно. А еще была кровь бога, которая делала все эти земные мелочи совершенно неважными. Конечно. Куда важнее были ритуалы… и просто желания… куда уносили тела? Соня не знает. Она платила, чтобы ее избавили от подобных забот. Быть может, в подвал. Или еще куда-то… недалеко. Почему? Тел было слишком много, и если выносить за пределы дома, кто-то да заметил бы…

Как часто устраивались встречи? Дважды в месяц…

Этого было мало.

Кто ее убил? Она не знает… а имя… кто привел… конечно, скажет. Я его тоже знаю… знала… он еще в прошлом году ушел к Кхари, приобретя новое воплощение. Какое? Соня не знает, но наверняка могущественное.

Дура. Нет. Ей просто не повезло…

Сама она? Никого не приводила. Отнюдь. Не видела достойных и… да, не хотела делиться… сколько здесь было человек?

Я держала дверь. Я слушала. И запоминала, борясь с тошнотой. Если я не могу узнать имена, то способна вытянуть другое. Привычки. Повадки. Вкусы… быть может, удастся из этого хлама чужого безумия вычленить хоть что-то.

Я надеюсь, что удастся.

Диттера я отыскала там, где и думала, — в участке.

Признаться, городок у нас не то чтобы тихий и вовсе избавленный высшими силами от преступности как явления, скорее уж преступления, которые имели место быть, — все ж натура человеческая неизменна — не требовали серьезных усилий для их раскрытия.

Да и вовсе…

Изредка случались дебоши. Дуэли. Убийства на почве страсти, большею частью среди приезжих. Но как ни странно, репутации городка они шли лишь на пользу. Знаю, что иные особы приезжали сюда, исключительно надеясь пасть в пучину этой самой страсти…

Как бы там ни было, но жандармерия наша насчитывала едва ль сотню человек, большей частью низшего звена, главная задача которых — патрулирование улиц. Здесь редко кому удавалось получить звание выше рядового ундервахмистра, не говоря уже о том, чтобы перейти в офицеры. Герр Герман и тот был всего-навсего мейстер-полицаем, правда, с выслугой, позволявшей носить серебряный шнур на мундире и дававшей право обращаться в коронный отдел за помощью…

Не обратится. И, подозреваю, не обрадуется тому, что дом я защитила. Он бы сам, полагаю, с превеликим удовольствием плеснул керосина в проклятый подъезд. Огонь стирает следы, а те… слишком многих, полагаю, затронет расследование.

И эти люди будут недовольны.

А герр Герман, происходивший из семьи простой и получивший шнур свой не столько старанием, сколько умением оказывать услуги нужным людям, сделает все, чтобы дело прикрыть.

Потому…

Я стояла.

Я пряталась в тени лысого по зимней поре платана, который защищал меня от дождя. Тот начался после полуночи, сперва мелкий, но крепнущий с каждым мгновеньем. К утру город, как обычно, слегка затопит. На мостовых образуются грязноватые реки.

В ратушу полетят жалобы на забитые водостоки. Городской глава клятвенно пообещает все исправить и вызовет главу городского водоснабжения… тот напомнит, что трубы и, соответственно, водостоки давно требуют ремонта, а деньги на оный не выделялись уже несколько лет…

Это меня мало заботило. Неудобства от дождя, как и холода, я не ощущала.

Я смотрела на белый и вполне милый с виду особнячок, гадая, кто из людей, сокрытых в нем, связан с «Лотосом»…

А ведь связаны. Даже если тела не уносили дальше подвала. Даже если всплески магии глушили или, что логичней, использовали на поддержание купола заклятье. Даже…

Колонны.

Химера со щитом и мечом в руке… ныне мне символ нашего управления казался по меньшей мере двусмысленным. Тварь скалилась во тьму… мечом покарает слабых, щитом прикроет виновных, лишь бы не поблекло золото под ее ногами.

Сколько они уже в городе?

Мне предлагали… когда? В прошлом году? А Софи третий год состоит… три года — это тридцать шесть месяцев и семьдесят два жертвоприношения, участвовать в которых должны были все. И что, никто не знал? Никто не понял?

Софи насчитала два десятка человек из постоянных членов… кто-то уходил дорогой богини, кто-то появлялся вновь. Лица, маски… уродливые твари.

Я потрогала языком клык. Да, определенно, сегодняшняя прогулка вызвала во мне странное желание кого-нибудь убить. Желательно жестоко.

И никто ни о чем не догадался. Не верю. Я стиснула кулаки.

Диттер… явиться за ним? И признаться, что я покинула тщательно охраняемый особняк? А дальше… дальше самое простое — обвинить меня во всем… это ведь так логично… чудовище, вернувшееся из страны мертвых и поддавшееся жажде крови… требующее немедленного уничтожения.

Закрыв глаза, я сделала вдох. И выдох. Терпение. И ожидание. Диттера не тронут… кто бы в этом деле завязан ни был, он не посмеет. Нет более надежного способа привлечь внимание инквизиции, чем смерть дознавателя. А потому ему покажут тело… расскажут? Что-нибудь этакое… откровенную ложь? Отнюдь, здесь опытные люди работают, во всяком случае, герр Герман точно знает, что нет орудия опаснее правильно преподнесенной правды.

Спокойно.

Диттер не глуп и… И я покажу ему дом. А потом… мы вместе решим, что делать дальше.

Диттера я узнала сразу. Он вышел в сопровождении двух жандармов. Темно-зеленая форма их казалась почти черной, а высокие шлемы тускло поблескивали в свете единственного фонаря. Ему что-то говорили, явно предлагая сопроводить, но Диттер отказался.

Он повернул голову и… готова поклясться, ощутил мое присутствие. Удивленно приподнятая бровь. Взмах руки.

Жандармам не слишком хочется мокнуть, но и нарушить приказ начальства они не смеют. Короткий спор заканчивается победой дознавателя. Вот только ему все же вручают несколько измятый плащ. Заботливые мои. Но и правильно. Дознаватель у меня не шибко здоровый, нечего ему под дождем мокнуть. Еще бы галоши принесли, но так далеко жандармская мысль не ушла.

Диттер спустился и медленно направился вдоль Вешняковой улочки. И вела она, к слову, отнюдь не к моему особняку. Жандармы несколько мгновений стояли, наблюдая за инквизитором, но дождь застучал веселее, фонарь мигнул, и это было воспринято аки высшее знамение. И жандармы ушли.

А я двинулась по следу, стараясь держаться в тени: мало ли кто еще мог наблюдать за Диттером.

Вешняковая сменилась Подольской стороной. Здесь селились честные бюргеры, которые ценили покой, уют и стабильный доход. А потому весьма часто переделывали милые свои особнячки под магазины. И свет фонарей отражался в темных витринах…

В пять утра откроются булочные. Чуть позже зазвенит колокольчик молочника, который будет останавливаться перед каждой дверью, собирая дань из пустых бутылей и монет. Здесь их оставляли так, прикрывая лишь легким флером отпугивающего заклятья.

Блестели лужи на мостовой. И дыхание Диттера тревожило ночную тишину.

— И долго ты прятаться собираешься? — поинтересовался он, останавливаясь перед кофейней герра Лютера. Дождь гремел о навес, но на белые кружевные стулья не упало ни капли. Завтра поутру Мадлен и Маргарита протрут столики, сменят цветы в вазочках, постелют свежие салфетки…

Какая-то настолько другая жизнь, что становится страшно.

— Недолго, — я вышла.

— Вымокла. — Диттер устало покачал головой. — И зачем? Я все равно тебе все расскажу…

— Нужно было. И да. Расскажешь. Но позже…

Волосы влажные. А лицо белое. Глаза вон глубоко запали и мерещится в них тоска… Нам бы сесть вот под этот полосатый навес, с которого стекали струйки дождя. Заказать черный кофе, фирменный, с перцем и патокой, а к нему — пышные рогалики из слоеного теста… нам бы сидеть и говорить о пустяках. Или не говорить вовсе. Почему-то мне кажется, что с моим дознавателем удобно будет молчать. А теперь мне нужно рассказать ему о… Я сглотнула. И протянула руку.

Позже. Я приведу его сюда. Мы пройдемся и остановимся, чтобы полюбоваться розами фрау Книхтер… перекинемся парой слов со старым Мартином, который предложит выбрать одну из двух тысяч сигар, возможно, заглянем в сувенирную лавку и уж точно выпьем кофе. Когда-нибудь.

А пока нас ждал мертвый дом, и нетерпение его было вполне оправданным.

Я осталась ждать Диттера внизу.

Не потому, что мне было противно подниматься. Хотя да… противно было. Еще мерзко. И память моя отказывалась стирать детали увиденного. Напротив, пожелай я, достаточно закрыть глаза и представить…

Не хочу. Я просто посижу на грязных ступеньках, посмотрю на крыс и подумаю.

Почему дом бросили? А его явно бросили… мертвецы в нем и прежде случались, но их убирали. Это было частью игры. Тогда что изменилось? Соня? Сомневаюсь, что это первый, скажем так, несчастный случай…

Тогда что? Богиня? Или… я? Я ведь ощутила зов и… и нашла это место. Однако, не получилось ли так, что хозяева места, скажем так, были потревожены… они убрали тело Сони, отправив ко мне полицию.

Возможно? Вполне.

Во-первых, Соня — не тот человек, который может позволить себе исчезнуть. Расследование… даже если они купили полицию, то отец Сони достаточно состоятелен, чтобы провести собственное, если результаты официального его не удовлетворят. А как далеко оно может зайти, что обнаружить…

Нет, им нужна была готовая кандидатура злодея. А я… чем не вариант? В таком случае получается, что… моего появления здесь не ждали.

Я принюхалась и встала… а запах керосина — это что-то новое… и резкий такой… то есть меня увидели и исчезли, чтобы вернуться для зачистки чуть позже.

Двор. Крысы. И нищий, который возится у забора.

— И что ты тут делаешь? — поинтересовалась я и заткнулась, поймав черный шар проклятья. Нищий же, отшвырнув канистру, бросился прочь. Что, впрочем, не помешало ему кинуть активирующее заклятье. Пламя вспыхнуло и опало.

И расползлось по двору, вяло пожирая мусор.

По прочерченной дорожке оно подобралось почти к самому подъезду, но тут же присело, отступило. Хорошо. И плохо. Я бы догнала человека. Я бы… нашла его, если бы не проклятье. Оно впилось в мою плоть тысячей игл, и клянусь, я остро ощущала каждую.

И было больно. А еще темные нити стремительно расползались, разрушая мою мертвую, но, как оказалось, вполне уязвимую плоть.

Дышать. И попытаться выдрать этот черный шар. Я ведь ощущаю его. Я… сумею. Взять. Ухватить его, скользкое, сопротивляющееся, пальцами. Потянуть, отрешаясь от мерзковатого ощущения, что вместе с ним я вытягиваю все свои внутренности. Нити оборвать.

— Сиди, — Диттер подхватил меня. — И постарайся не шевелиться.

В ладони его вспыхнул белый свет.

— Не уверен, но подозреваю, что будет больно.

И проклятье, он не ошибся… было действительно больно.

ГЛАВА 21

Песок. Много песка. Белый, искристый, он норовит просочиться сквозь пальцы, и мой замок рассыпается от малейшего движения ветра.

— …ты понимаешь, насколько это опасно? — Матушкин голос доносится издали.

Я не вижу ее.

Розы в этом году на диво разрослись. Колючие ветви их распластались над травой, и темно-багряные бутоны грелись на солнце. Откуда в саду песок? И помнится, в те годы я уже была слишком взрослой, чтобы копаться в песочнице. Но… память, она такая, вечно все путает. Песок переливается всеми цветами радуги.

— Ты все преувеличиваешь. Мы об этом уже говорили.

Щелкают садовые ножницы, колючие побеги падают на траву. Дрожит марево. И перья на матушкиной шляпке.

— Говорили, — матушка спокойна. Она всегда спокойна, даже когда гневается, а сейчас я остро ощущаю вихри ее силы.

— Все будет хорошо. Это просто нервы, — обещает он, а матушка кивает, перенося свой гнев на розы. Над кустами поднимаются бабочки, их вдруг становится как-то слишком много…

А песок превращается в воронку. Только я не боюсь пустоты. А вот ночь — это страшно.

Пустой коридор. Темнота. Пол холодный. Надо бы вернуться в постель, но за окном дождь и молния сверкает. Молний я не боюсь, а вот гром — дело другое. От грома сердце вздрагивает и пускается вскачь. Я знаю, что бояться совершенно нечего, однако знание не помогает справиться со страхом.

Мама… поймет. Или отец. Или… кто-нибудь… полоска света на полу. Дверь в гостиную приоткрыта.

— Дорогой, мне кажется, что ты ошибаешься, все не может быть настолько просто, — матушка сидит в кресле у камина. Ее лицо скрывается в тени, но я вижу длинный подол клетчатого платья. Кружевная отделка. Домашние туфли.

Матушка всегда выглядит наилучшим образом, потому как она леди, а леди не имеют права выглядеть иначе. И я хочу быть похожей на нее, а потому спешно пальцами пытаюсь разгладить волосы. Коса, которую мне фройляйн Триммер заплетала на ночь, опять растрепалась. И рубашка мятая. Я не хочу выглядеть жалко, а потому замираю. Не решаюсь толкнуть дверь.

— Почему? — голос отца доносится из-за двери. Его я не вижу. — Как раз все логично…

— Тогда почему предыдущая группа ушла? В полном составе, заметь… то, что ты предлагаешь, оставляет определенный люфт, и кто-то должен был уцелеть.

— Нельзя ждать результата, работая с изначально дрянным материалом.

Я прикасаюсь к двери. Я почти готова отступить, но… раскат грома заставляет дом содрогнуться.

— Это не материал. Это ведь люди, и если ты ошибаешься…

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу.

— Я не могу иначе. Я просто… я думаю, а что, если это в принципе невозможно? Вы набираете новую группу, а если и они тоже… если обречены изначально…

Моя решительность окончательно тает. Нехорошо подслушивать, но речь идет обо мне.

— Успокойся.

— Как?! Скажи, как я могу успокоиться, если мы опять собираемся…

— Ты преувеличиваешь.

— Преувеличиваю? — Матушкин смех горек. — Скольких уже похоронили? И сколько еще должно умереть, чтобы вы, наконец, поняли… — матушка срывается на крик, и я отступаю.

Она никогда не кричала. Даже когда очень сердилась, потому как леди не повышают голос, но теперь… сейчас… и от этого становится очень-очень страшно, куда страшнее, чем от грозы.

— Просто нужно доработать ритуал…

Громкий бой часов разносится по дому, обращая в прах мои воспоминания. Больно. Темно.

— Тише, — бабушка держит мою руку, и сама вычерчивает узор на запястье. — Терпи. Так надо…

Острие клинка вспарывает кожу, и кровь красна. Крови много. Она стекает, обвивая запястье алым браслетом, капли падают в черную уродливую миску, но уходят в днище ее. И становится дурно. Из меня будто тянут силу.

— Терпи.

Бабушка не позволяет упасть.

— Смотри. — Она поворачивает меня к статуе.

Кхари в алых одеждах. Ее ноги попирают черепа. В шести ее руках скрывается смерть. На шее ее — ожерелье из черепов. Бабушка берет мою руку и пальцами проводит по разрезанному запястью.

— Не бойся.

Страха нет. Я не знаю, почему должна бояться. В черных глазах богини мне видится обещание покоя. Быть может, вечного, но детей вечность не страшит.

Мы идем. Вдвоем. И бабушке каждый шаг дается с трудом, а я, напротив, ощущаю прилив сил. И оказываясь у самой статуи — она невелика, в две ладони, но сделана столь искусно, что золотое лицо богини кажется живым. И слишком… однотонным? Ему не хватает яркости. Я протягиваю руку и пальцами касаюсь губ.

Так лучше. Намного лучше. Сила наполняет меня. Она темная и сладкая, слаще шоколадного торта. И темнее бабушкиного кофе. От нее кружится голова. И я беру ее в ладони. Она тянется тонкими нитями…

Она еще во мне. Теплится темный огонек. Дрожит. И я оживаю. Снова.

Это неприятно. На сей раз возвращение происходит куда более болезненно. Я остро ощущаю, насколько повреждено мое тело. Нити проклятья пронизали его, а следом, по темным каналам, прошелся свет, уродуя то, что еще не было изуродовано.

Уж лучше бы… Боль была явной. Ненавижу. Найду и голову оторву… инквизитору тоже… с его помощью… Кажется, я застонала. И меня услышали. Прикосновение потревожило мое тело, которое больше не являлось телом как таковым, но представляло собой груду плоти, где с трудом удерживалось мое сознание.

Губ коснулось что-то влажное. Теплое. И… я сделала глоток. А потом еще один и еще… я глотала горячую живую кровь, и та унимала боль. Раны стремительно зарастали, не скажу, что это было приятно, однако я терпела. И пила. Ела? Не важно, главное, что я возвращалась… я имела право вернуться. Я… была.

— В кого ты такая дура? — ласково спросил Диттер, убирая руку.

Жаль. Я бы не отказалась еще от нескольких глотков.

— Я блондинка, между прочим, — голос звучал хрипло, сорвано.

Надо же… а место все то же. Темный двор. Огонь вот догорает. Забор почти обвалился, и дождь льет темною стеной. Я промокла до капли, кажется, слегка обгорела, но не от керосина…

Диттер вздохнул и поинтересовался:

— Встать можешь?

Оказывается, я лежала. На грязной земле, в луже почти. Правда, голову дознаватель удобно устроил на своих коленях, что добавляло некоторого напрочь неуместного романтизма… разве что в моем воображении существующего.

— Могу. — Я села.

Кровь… найду того урода, который в меня этой гадостью кинул и… и интересно, во всех источниках вернувшихся полагали практически неуязвимыми. Яд, сталь… даже заговоренное серебро, помнится, не способны были причинить вреда. А вот проклятье…

— Тебе стоит вернуться, — Диттер был мокрым. — Пока никто не спохватился… и мне тоже.

— А… дом?

— Его не тронут. Помнится, ты упоминала, что у тебя телеграф имеется?

— Имеется. И телефон тоже.

— Хорошо, — Диттер помог мне встать. — Тогда стоит поспешить. Только… отойди, ладно?

Он сам вывел меня за ограду, а после вернулся к дому. Я не видела, что именно он сделал, просто в какой-то момент над домом вспыхнуло белесое пламя.

Двойная защита? Так надежней.

Возвращались мы вместе. И лишь у ограды я отступила: он прав, меня не должны видеть. Забраться в дом по плющу оказалось не так и просто, и уже оказавшись в комнате, я с трудом удержалась, чтобы не рухнуть на кровать.

Сначала переодеться. И порядок навести.

Я вызвала Гюнтера, который явился незамедлительно. Два щелчка пальцами — и мокрые следы на подоконнике исчезли, как и комочки грязи, которые несколько портили внешний вид паркета. Вспыхнула и рассыпалась пеплом мокрая одежда. И пепел тоже убрался. Надо будет повысить оклад, хотя… наш род всегда умел ценить верность.

— Благодарю, — я приняла чашку горячего шоколада. Крови бы лучше. Интересно, каков на вкус шоколад с кровью? Надо будет как-нибудь на досуге попробовать…

— Господа из жандармерии изволили интересоваться, — Гюнтер вытер капли со стекла. — Где вы пребываете и даже настаивать на встрече, однако я сумел убедить, что когда вы в лаборатории, то не следует отвлекать вас от эксперимента…

— Еще раз благодарю и… сейчас спущусь. Минут через пятнадцать можешь привести, коль они так сомневаются…

В лаборатории было прохладно. Работала вытяжка. Пара флаконов. И перегонный аппарат, в котором булькает темное отвратительного вида варево. На самом деле это всего-навсего березовый деготь, наилучшее средство для кожных болезней, да и без болезней неплох. Смешанный с лимонным соком и особым сортом глины великолепно отбеливает кожу. И в шампуни добавить можно. Пара пучков травы. Склянки.

Печь и раскаленная докрасна емкость. Создать иллюзию работы не так уж сложно. И когда раздается вежливый стук в дверь, я бросаю в миску пару кристаллов металлической соли. Испаряется она с шипением, производя в огромном количестве белый вонючий пар… Мерзость редкостная.

Пар стремительно заполнял лабораторию — для этого пришлось временно отключить вытяжку, и жандарм, сунувшийся было поперед Гюнтера, закашлялся.

— Вас не учили, что лезть ведьме под руку — не самое полезное для здоровья занятие? — поинтересовалась я, поправляя очки.

— И-извините… — донеслось из-за двери.

Кто-то кашлял. Кто-то матерился, не зло, но от души.

— Что нужно?

— У… у нас приказ… п-проверять…

— Проверили?

— Да.

— Убирайтесь.

Совету они последовали. Надеюсь, им хватит ума прописать в отчете, что проверки они устраивали, как и положено, регулярно, каждый час или как там им велено, я же включила вытяжку и убрала кастрюлю с печи.

И сползла. Присела, опираясь на стену. Чувствовала я себя… нет, не сказать, чтобы совсем уж погано, хотя разумом и всецело осознавала, насколько мне повезло. Просто… слишком много всего случилось в размеренной моей не-жизни. И память опять же.

Были ли те разговоры, которые вдруг выплыли? Или же разум мой на пороге смерти придумал, сочинил сказку, отвлекая от дел насущных? Не знаю. Я сжала виски ладонями.

— Это ты? — Диттер не стал стучать. — Скажи, почему оно все случилось… вот так, а? Неправильно?

Он не стал притворяться, что не понимает вопроса. Но сел рядышком и взял меня за руку.

— Тебе плохо?

— Плохо.

Леди можно быть слабой, правда, в исключительных случаях, а я… я мертвая. Мне можно.

— Такое… иногда бывает. Знаешь, — его рука была теплой, а сердце билось часто и ровно. — Когда я только начал выезжать… нас готовили. Никто не выпустит неподготовленного кадета в поле… показывали снимки. Рассказывали… мы изучали дела прошлого, факты. Данные. Пробовали свои силы… результат известен, но процесс… это казалось игрой. Безумно увлекательной игрой. Кто первым поймет, куда бежать, кто получит похвалу наставника, кто… мы полагали себя опытными и умудренными.

Можно и глаза закрыть, пристроив голову на остром плече. А заодно отметить, что ткань дрянного его пиджака влажновата. Значит, переодеваться не стал. Или не во что?

— Нам думалось, мы изучили все стороны человеческого безумия, — он осторожно погладил меня по волосам. А они тоже мокроваты и не слишком чисты, благо, в лаборатории темно и вряд ли жандармы присматривались. — Но первый же год… первое дело… мое было в маленьком городке… чем-то похож на ваш, только люди там жили бедные. И темные. Тот год выдался неудачным. Рыба не пришла, засуха случилась, а потом, напротив, зачастили дожди. В результате даже тот крохотный урожай, который удалось получить, сгнил на корню. Вот кто-то и пустил слух, что виноваты ведьмы… семеро женщин… старшей было восемьдесят девять. Самой юной — одиннадцать. Их повесили, а под ногами разожгли огонь… меня стошнило на месте преступления. И второй раз — на вскрытии, хотя до этого я бывал не на одном вскрытии…

Почему-то меня успокаивает эта чужая, по сути, история. Мне должно быть все равно, а она успокаивает. Или не она, но ощущение близости человека, причем весьма конкретного человека.

— Я боялся, что меня признают негодным… из храма бы не выгнали, но оставили бы в мелких служках. Мыл бы до скончания жизни полы, полировал статуи или разносил корзины с хлебом… а в то же время боялся, что признают годным и… все пройденные ранее дела, они как бы ожили. В первый год я сходил с ума… не только я… треть всех выпускников уходят именно тогда.

— Мыть полы?

В храмах Светоносного, полагаю, царит удивительная чистота.

— При толике везения… мой однокашник… мы не то, чтобы дружили… дознаватели по натуре не склонны обзаводиться крепкими связями…

Это он меня предупреждает или отпугнуть пытается канцелярским тоном?

— Он сошел с ума… еще двое наложили на себя руки. Трое и вправду моют полы при храмовой лечебнице… вечные пациенты. Я вот выдержал… не знаю как, но выдержал.

— Только проклятье заработал.

— За дело.

Я молчала. И он молчал. Значит, сеанс откровенности можно считать законченным? Пусть так. Посидим. Погреюсь слегка. А там… там будет видно.

— Я отправил запрос. — Диттер снял с моей головы очки. — Завтра прибудет команда. Ты не против, если…

Мой дом превратится в проходной двор? Конечно, нет. Надо только распорядиться, чтобы прислугу наняли. И кухарку предупредить, она у нас терпеть не может неожиданные визиты… еще закупки откорректировать… Убраться в гостевых комнатах. Пересчитать количество постельного белья, ибо этот дом давненько не видал гостей и может получиться неудобно.

А заодно уж обновить защиту на лаборатории, чтобы всякие тут не ходили без спроса… и не только на лаборатории. В общем, дел столько, что как до утра управиться.

— Жандармерия…

— Когда прибудут, тогда и скажем, — похоже, Диттер пришел к тем же выводам, что и я. — Слишком это все… грязно.

Еще бы…

ГЛАВА 22

Я ожидала, что их будет больше. А тут всего трое на целый заговор, причем включая Диттера, который после бессонной ночи выглядел откровенно жалким.

А вот его приятель…

…как приятель, очень сомневаюсь, что приятель.

— Надо же, ты еще жив, — фальшиво восхитился смазливый тип в сером строгом костюме. Отличнейшая шерсть. Относительно неплохой крой. А главное, умение этот костюм носить, которое порой важнее и качества ткани, и кроя.

— Как видишь.

Тип был высок. Бледен. Чертами лица обладал резкими, острыми. Особенно радовал взгляд клювообразный нос, который, как ни странно, типа вовсе не портил.

— Вижу, неплохо устроился… простите, милая фройляйн, — он поцеловал мне руку, и я испытала преогромнейшее желание ее вытереть. А я не привыкла отказывать себе в желаниях, особенно столь мелких.

За типом следовал другой, главной чертой которого была откровенная невыразительность. Пожалуй, здесь не обошлось без толики магии, ибо сколь ни пыталась я разглядеть хотя бы черты лица, не получалось. Напротив, лицо это все больше расплывалось, пока не превратилось в серое пятно.

Ах так… Другим зрением тип выглядел светом. Чистым. Незамутненным. Омерзительно ярким. Когда я проморгалась, увидела, как он исподтишка грозит мне пальцем. И палец прижимает к губам же. Молчать? Это что же, серый не в курсе, кто к его особе секретарем приставлен?

Что ж… Помолчать мне не сложно. А любопытство… поумерю.

Серый попытался занять водительское место, но я помахала ключами и указала на заднее сиденье.

— Фройляйн так строга… смотрю, старина, тебя она уже воспитала в правильном ключе, — сказано это было с легкой насмешкой, только глаза сердито блеснули. Не любит женщин? Или мертвых женщин? Или и то, и другое разом?

— И все-таки, что у тебя случилось? — Он вытянулся, насколько это было возможно и ткнул локтем секретаря в бок. — Подвинься… видишь, кого навязали… на кой ляд мне в поле жрец сдался?

Светоносный тихонько подвинулся в угол. Он сел, сжимая черный кофр, будто не было в мире вещи более ценной. Хотя… может, и не было. Со жрецами подобного ранга мне встречаться не доводилось. И, возможно, к счастью.

— Убийство.

Диттер не выглядел довольным. Напротив, он был мрачнее обычного, а еще то и дело касался волос, то дергал за прядки, то приглаживал их, то ладонь запускал, раскидывая остатки прически. Нервничает? Тоже ожидал иного?

— И ты настолько ослабел, что не способен разобраться? Впрочем, чего от тебя ждать… Он, милая фройляйн, чтоб вы знали, никогда особыми талантами не выделялся… ты рассказывай, рассказывай, чего ради меня выдернули среди ночи и порталом отправили в этот жалкий городишко.

Это он зря. Город у нас с характером и оскорблений не любит. А слово произнесенное, я не сомневалось, было услышано.

Я свернула на знакомую улочку. Днем она выглядела иначе, чистой и даже вполне себе мирной. А вот и дом. Стоит. Ничего ему не сделалось, только чуется рядом отвратительный душок распавшегося заклинания…

Светоносный моргнул. А серый… он представлялся, но имя его напрочь вылетело из моей головы. Вильгельм? Вильгар? Вольдемар? Что-то такое, обыкновенное донельзя и не сочетающееся с общим пафосом. Он подался вперед, и ноздри дрогнули. Черты лица заострились еще больше и последовал резкий приказ:

— Стой.

Я и нажала на тормоз. А тормоза у моей машины отменные. И кто виноват, что серого, привставшего было — какой нетерпеливый — швырнет на переднее сиденье? Вот жрец его, который секретарь и носитель божественной благодати, тот вполне удержался. И Диттер. И…

— Что творишь, дура?!

Вот и истинное лицо показалось.

— Вы ведь сами велели остановиться, — и ресницами похлопать… ресницы у меня хорошие, густые. Да и обличье для встречи я на сей раз подбирала донельзя тщательно. Платьице с пышной юбкой, отделанной широким кружевом. Платьице темное. Кружево тоже темное. А вот пуговки, идущие по лифу в два ряда, розовенькие, как и перышки на шляпке. Уж не помню, когда ее приобрела, однако это фетровое ведерко с перышками и искусственными цветами пригодилось. Кружевные митенки. Туфельки на каблуке. Кучеряшки, которые держались исключительно благодаря патентованному воску для волос «Наша прелесть». И капелька помады для полноты образа.

— Аккуратней надо, — он поднялся, потер грудь. — Этак и покалечить недолго… кто вас вообще за руль пустил.

— Бабушка, — честно призналась я. А что, инквизиции врать нехорошо. И было мне тогда пятнадцать лет. Первая машина, помнится, отличалась крайне скверным характером и на редкость тугим рулем, повернуть который мне удавалось, только налегая всем телом.

Ах, та машина до сих пор где-то в гараже стоит. Надо будет сказать, пусть подготовят ее для нужд инквизиции. А то ведь с этого господина станется к моей ручки загребущие протянуть.

Ответить он мне не ответил, выскочил из машины и потянулся. Следом, неловко, бочком, выбрался и жрец.

— Обращаться к тебе как? — поинтересовалась я, поскольку дознаватель спутника своего представлять нужным не счел.

— Монк, — тихо произнес он.

И голос, что характерно, был невыразительным. Вместе с тем Монк поклонился и произнес:

— Я заранее приношу прощения моей сестре за неудобства, которые причинит мой спутник и прошу… проявить некоторое терпение. Его талант несомненен, но характер…

Поганен. А еще этот засранец, чуется, избалован донельзя, поэтому и распирает его от восторга и восхищения собственною особой. Ничего, потерпим… правда, обращались явно не столько ко мне, сколько к той, что стояла за моей спиной.

— Диттер, ты идешь?

— А его как зовут? — тихо спросила я, указав мизинчиком на серого, который пританцовывал у дверей.

— Вильгельм, — так же шепотом ответил Монк.

— И он не знает…

— Во многих знаниях многие печали…

Ага. Учту.

Диттер шел, слегка прихрамывая.

— Вы ничего не можете сделать? — поинтересовалась я, поскольку Монк не спешил присоединяться к дознавателям. И он меня понял. Вздохнул. Покачал головой:

— Мне жаль, но… все, что мы могли дать — время. Однако и оно на исходе.

И Диттер это знает. Он даже смирился. Пообвыкся с мыслью о скорой кончине. Даже не пытается сопротивляться, что поганей всего. Ничего. Теперь у него есть я. И я помогу. И готова поклясться, что мысли мои не стали неожиданностью для Монка. Он слегка поклонился. Усмехнулся. А от дома орали:

— Монк, где тебя демоны носят… навязали на мою голову… отлично, Диттер… вижу, чему-то тебя да научили… что странно, определенно, странно…

Я фыркнула, борясь с желанием наградить Вольдемара проклятьем… нет, Вильгельма, надо запомнить, а то тип столь самолюбивый в жизни не простит, если я его чужим именем назову. Огляделась.

Инквизиторы были заняты. А я… У меня имелись свои дела. И вообще я не нанималась им извозчиком. На мой отъезд внимания не обратили.

Любезнейший Аарон Маркович обретался на самой окраине города, в доме старом и с виду донельзя неказистом. Неровные стены, выбеленные весьма неряшливо. Разбухшие подоконники, некогда дубовые, но ныне несколько поутратившие вид. Темные окна.

Крохотная вывеска, которую, не зная, не разглядишь. Впрочем, случайные люди здесь не появлялись. А что до дома… мало ли у кого какие привычки, тем паче что за неказистой с виду дверью меня встретила молчаливая Берта, бессменная домоправительница — и полагаю, не только она — мастера-поверенного. Берта была толстой, квадратной и носила платья всех оттенков серого.

— Вас не ждали. — С посетителями она держалась прохладно, порой откровенно хамила, но это ее хамство и потрясающую бесцеремонность — полагаю, искусственного свойства — терпели, как и прочие мелкие неудобства, ибо во всей нашей земле, а может, и в империи не было человека, более сведущего в законах, нежели Аарон Маркович.

И более изворотливого. Местами беспринципного. А главное, весьма и весьма полезного.

— Но может, соизволят принять? — Я сунула Берте коробку из кондитерской, и она скривилась.

— Я сладкого не ем.

— Я ем. Сделайте чаю. Зеленого, пожалуйста. Сахар не кладите.

Она поджала губы, явно испытывая преогромнейшее желание выставить меня прочь. И кого другого, пожалуй, вы ставила бы, но… с нашим родом Аарон Маркович был связан не только пятью десятками лет совместной практики, но и кровной клятвой, которая позволяла мне чуть больше, нежели прочим.

— А вам советую попробовать. Безе ныне особенно хороши…

Я кинула перчатки на поднос. И устроилась в гостиной.

Старый ковер, местами протертый. Пара кресел, которым явно место в лавке старьевщика. Низенькая софа, одну ножку которой заменяла пара кирпичей. Столик обшарпанный, прикрытый скатертью, более напоминавшей половую тряпку. Вазочка со сколом.

Ничего не изменилось. Даже сухой букет в вазе, кажется, тот же самый, что и год тому…

— Дорогая, не буду лукавить, я несказанно рад нашей встрече. — Аарон Маркович разменял восьмой десяток, но выглядел вполне себе бодрым.

Он был высок. Сухопар. И смуглокож. Темные волосы его изрядно побило сединой, на лице прибавилось морщин, нос стал больше, а губы — уже. Тонкая шея. Белоснежная рубашка. Галстук, завязанный двойным узлом. Домашний темный костюм. Плоская цепочка для часов, свисающая из кармашка мышиным хвостом…

— Ваше появление всегда ознаменует что-то интересное… прошу…

Меня Аарон Маркович принимал в кабинете, который разительно отличался от уродливой гостиной. Дубовые панели. Темные ковры. Мебель, явно сделанная на заказ. Особенно хорошо было кресло: темная кожа, посеребренные гвоздики и головы горгулий на подлокотниках. И главное, что в мордах их кривых усматривалось несомненное портретное сходство с хозяином.

— Сегодня я скорее по делам иным… мне стало известно, что мой дед… и возможно, мой отец заключили некий договор, касающийся Летиции… моей сестры.

Эта фраза далась нелегко.

Аарон же Маркович слегка наклонил голову, что можно было растолковать и как согласие, и как предложение говорить дальше.

— Не так давно ей… стало известно о своем происхождении. — Я выпустила когти и убрала их. — И она желает обратиться в суд, дабы взыскать… скажем так, свою долю наследства.

Приподнятая бровь. Удивление?

— Возможно, в обычных условиях договор и не позволил бы ей на что-то претендовать, однако… — я погладила металлические нашлепки на подлокотниках гостевого кресла. — Ввиду последних событий… и руководствуясь соображениями… практичного склада… мне интересно, насколько Имперский суд будет склонен… прислушаться к этой просьбе.

Аарон Маркович задумался. Хмыкнул. Потер подбородок, который, сколько себя помню, всегда был выбрит гладко.

— Я же говорил, вы всегда преподносите интересную задачу… да, полагаю, до вашей смерти у… вашей родственницы не было бы шансов опротестовать договор. Но, как вы выразились, нынешние обстоятельства создают прецедент.

Значит, шансы у поганки есть.

— Могу ли я взглянуть на договор? Раз уж являюсь заинтересованной стороной…

Со старика станется отказать, особенно если в договоре имеется пометка специфического характера. Но Аарон Маркович кивнул и поднялся. Он подошел к одному из семи шкапов, что вытянулись вдоль стен, занимая все пространство комнаты. Сделанные из каменного дуба, сдобренные заклятиями, они хранили немало тайн.

Поговаривали, что время от времени находились желающие заглянуть за темные дверцы, пролистать бумаги, а то и просто незамысловато сжечь со всем содержимым, но вот что с ними происходило, о том история умалчивала.

Сейчас я видела сиреневое марево заклятий. Сложные. Красивые.

Дверца открылась беззвучно, и темная папочка на завязках, казалось, сама прыгнула в руки Аарону Марковичу. Он положил ее на стол, аккурат на середину белой салфетки. Потер подбородок. Потянул за завязки. Мне уже случалось наблюдать нехитрый сей ритуал, однако, признаюсь, ныне я следила за каждым жестом. Нет, не было у меня подозрений, что он скроет бумагу. Безупречная репутация Аарона Марковича — сама по себе состояние, а уж вкупе с кровной клятвой и вовсе надежнейшая гарантия честности.

Что поделать… Правильным клятвам я верю больше, чем словам.

— Прошу, — он подвинул папку ко мне. — Ознакомьтесь…

Заявление. И выписка из храмовой книги о рождении ребенка, отцом которого указан… ага, значит, законность рождения сестрицы все же признали… выписка из родильного дома. Свидетельства доктора… не сомневаюсь, что в обмен на оное ему неплохо заплатили, а после наградили клятвой. Так вернее… свидетельство медсестры… Результат сравнительного анализа крови, подтверждающий родство.

Я поморщилась.

Все-таки вот… неприятно, да… определенно, неприятно осознавать, что отец, пусть и под влиянием приворотного зелья, но матушке изменил.

А вот и признание… Добровольное. Облегчающее вину, но усугубляющее срок… писано кратко и явно под диктовку, поскольку подобная краткость дражайшей тетушке в жизни не свойственна.

Итак, пятнадцатого марсаля, на день Благодарения, она, зная, что мой отец находится дома один…

Ах да, храмовое благодарение приходится на лето, мы как раз на море выезжали. Наверное. Все же я тогда сама в пеленках была. Не суть важно.

…явилась… воспользовалась средством, подаренным ее собственной матерью… и еще храмовым эликсиром плодородия. С целью…

Все сухо. Скучно. И обыкновенно. Ей удалось затащить отца в постель, все же зелье — где они взяли его? — было отменным, но и отцовская защита дала о себе знать, пусть и с запозданием. Он заплатил свояченице денег, явно желая замять неловкий эпизод…

Это я думаю. Про деньги она ничего не написала. А вот про беременность — вполне. Она рассчитывала, что ее возьмут второй женой. Я дважды перечитала фразу, а потом, ткнув в нее пальцем, развернула бумагу к Аарону Марковичу.

— Серьезно? Подобное вообще возможно?

Он надел очки — стекла в них, к слову, были простыми, — и чуть наклонился вперед. Ага. Зрение у него отличнейшее, я бы с такого расстояния и буквы бы не различила.

— Если опираться на прецедентное право времен Фридриха Мягкого, то становится очевидно, что в случае, когда какой-то из родов отличается малой численностью и вследствие стоит под угрозой полного исчезновения, его глава имеет право принять некоторые меры. К примеру, взять нескольких жен. Или заставить своих детей взять нескольких жен…

Ага. Теперь хотя бы понятно, на что тетушка рассчитывала. Вторая жена — это… это вторая. И жена.

Интересно, откуда она вообще об этом праве узнала? Зато понятно, почему необходима беременность. Родись мальчик, и тогда… отец никогда не скрывал, что хочет сына, но и вторую жену, не говоря уже о третьей или четвертой, приводить не собирался.

В общем, чем дальше, тем оно страннее.

А вот и сам договор. Отказ от претензий. Отказ от права наследования, который признается недействительным в случае смерти иных носителей родовой крови при условии доказанности, что субъект договора не имеет отношения к оной смерти. Заковыристо и…

И поскольку фактически акт смерти состоялся и был засвидетельствован надлежащим образом, то у сестрицы моей появляется вполне законное право подать на меня в суд.

Что там еще полезного?

Ежемесячное содержание… и сумма немаленькая. Но что уж говорить, состояние наше позволяло вырастить не один десяток бастардов. Ага… обязательства… по отношению к субъекту, опекуном которого назначается… Проверки состояния здоровья. Отчеты.

Отчеты, к слову, прилагались. Краткие, но довольно обстоятельные. Еще имелся образец волос, ногтей и первый выпавший зуб. Акт обследования на наличие способностей… а вот и еще один договор с некой фрау Биттерхольц, ведьмой из Бержери, — копия свидетельства, равно как и права на осуществление семи видов деятельности, включая проклятия первого уровня, прилагаются — о наставничестве.

Ага, значит, все-таки не было навязанного силой артефакта, зато имелась ведьма наставница, обошедшаяся казне рода в пятьдесят тысяч полновесных марок. И это не считая все того же ежемесячного содержания.

Аттестат… а моя сестрица, оказывается, училась прилично. Мои результаты общеимперского выпускного экзамена, который сдавали все, невзирая на то, было ли обучение домашним или же школьным, куда как поскромнее.

Уровень силы. Добровольное согласие на частичное ограничение оной, и рядом вновь же чек… да признать ее в открытую обошлось бы дешевле. И не понимаю претензий.

То есть…

Я закрыла папку.

И что мы имеем? Род древний. Заслуженный. И отмеченный немалою силой, которую я ввиду нынешнего состояния не сумею передать наследникам, даже если я решусь усыновить кого-нибудь — безумная на самом деле идея, — лазейка все равно останется.

Значит… Придется делиться.

— Копии сделаете? — поинтересовалась я. И Аарон Маркович провел ладонью над папкой. Вот как у него удавалось? Сперва на столе появился призрачный силуэт копии, затем он налился красками, стабилизируясь, и минуты не прошло, как папка обрела вполне завершенный облик.

Что ж, с одним делом разобрались. А вот второе…

— Скажите, — я прикрыла веки, вспоминая события последних дней. — Среди ваших… клиентов не случалось непредвиденных смертей?

ГЛАВА 23

— Смерть в большинстве случаев приходит без приглашения. Вам ли не знать.

Он убрал оригинал документов в шкап. Сам же завязал ленточки на копии, подвинул ко мне.

— Вы слышали, что с Соней приключилось несчастье…

— Я слышал, что вы ее убили?

— Неужели?

— Так говорят…

— А что еще говорят?

— Что вы сделали это из мести, поскольку она отбила у вас жениха…

— Но у меня нет жениха!

И не было никогда, за исключением одного давнего случая, когда я была еще молода, неопытна и наивна. Но тот жених уже давно попал в брачные оковы, составив чужое личное счастье, и Соня была ни при чем.

— Слухи тем и хороши, что факты им без надобности, — заметил Аарон Маркович. — Я полагаю, на самом деле вы не имеете к этой смерти отношения, однако… боюсь, общественное мнение уже сложилось.

И не в мою пользу.

— А все-таки… в последние пару лет не случалось ли иных смертей… — Сформулировать, что я пытаюсь узнать, было непросто. — Среди людей молодых… славившихся легкостью характера и… полагаю, предпочитающих праздное препровождение. Смертей не то чтобы подозрительных, но… скажем так, неправильных?

Можно будет, конечно, заглянуть в городскую библиотеку и полистать газеты, почитать некрологи, но с Аароном Марковичем как-то надежней. И быстрее.

— И возможно, незадолго до смерти люди эти, допустим, менялись… становились нервозны или тревожны… может быть, готовились к скорому отбытию или предпринимали иные действия, которые могли бы быть трактованы подобным образом…

Аарон Маркович снял очки. Сложил. Убрал в кожаный футляр. Провел пальцем по золотому тиснению и тихо произнес:

— То, что вы уже умерли, еще не значит, что вас нельзя убить.

— Это я уже поняла, — я склонила голову.

Он поднялся.

Промолчит? Если в деле замешан кто то из его клиентов… нет, хотелось бы верить, что Аарон Маркович в достаточной мере благоразумен, чтобы не связываться с подобной мерзостью, но в жизни всякое бывает.

— Когда я пятьдесят лет тому обратился к вашему деду с предложением… я не имел ничего, кроме этого дома и худой практики. Мои родители имели несчастье родиться бедными… Мне же, полагавшего себя в достаточной мере предприимчивым, многого пришлось добиваться самому.

Уважаю. И не мешаю человеку делать вид, что мне изливают душу. В прилив откровенности не верю, не та у него натура.

— Я получил разрешение на практику, но… выяснилось, что мир закона, во-первых, весьма узок, во-вторых, хорошо обжит. И чужакам там не слишком рады… мне было позволено брать мелкие дела, тяжбы, за которые платили сущие гроши, но хуже того, что были они по сути своей скучны и однообразны. Что же до большего, то… у меня ушло десять лет, чтобы понять: куда бы я ни подался, я так и останусь забавным чужаком, полагающим, будто острого ума и знания закона достаточно, чтобы достичь успеха… именно тогда я и отправился к вашему деду. Он как раз обратился в одну весьма известную контору за консультацией и получил ее, но ответ его не удовлетворил. А я… я сумел ознакомиться с делом. Я явился в ваш дом и заявил, что сумею отстоять его интересы…

— И он вас принял.

— Выслушал. И счел мои доводы разумными… то дело мы выиграли, опираясь на один малоизвестный прецедент… Вы же понимаете, что малая известность закона не отменяет его обязательности к исполнению? Как бы там ни было, я получил кое-какую известность, а заодно уж предложение, от которого отказываться счел неразумным. Так началось наше сотрудничество…

Он потер переносицу.

— Ваш род… дал мне не только поддержку… и не буду лукавить, отчасти благодаря вашему деду я стал тем, кем являюсь ныне… я в курсе многих тайн, пусть большинство их утратило свою актуальность. А еще чувствую себя обязанным. И когда меня известили о вашей смерти, признаться, я был немало огорчен, хотя и продолжал надеяться… Я хочу, чтобы вы не сомневались. Ваша смерть никоим образом не повлияла на клятву. Я по-прежнему всецело предан вам…

— Не роду?

— Пока ваша сестра официально не включена в число действительных членов рода и не прописана в книге наследования, вам…

Обожаю его пространные уточнения.

— …и потому я бы настоятельно советовал не вмешиваться в то дело, в которое вы, судя по всему, уже вмешались.

Я наклонила голову. Увы, сдается мне, в покое меня не оставят. После того как инквизиторы всколыхнут наше болотце, вони здесь будет изрядно. А я… как ни крути, удобнее всего обвинить в смертях подобного толка злую нежить…

Аарон Маркович присел за стол и, вытащив белый лист, принялся писать.

Я не мешала. Я пыталась вспомнить.

Так уж вышло, что в последний год я много внимания уделяла делам, в результате несколько выпала из светской жизни. Я имею в виду той, которая выходит за рамки нескольких мероприятий, обязательных к посещению.

Но что-то ведь слышала…

Спешный отъезд Патрика. Парень отличался на редкость легким нравом и умением влипать в неприятности. И потому отъезд его в колонии сочли лишь способом избежать нежеланной свадьбы… или долгов?

Не помню. Что-то такое говорили, но мы с Патриком приятельствовали и только.

Смерть Гертруды, девицы мрачноватой, решительной, даже в опиумном дурмане сохранявшей на редкость мрачное выражение лица.

Кажется, у нее случилось несварение. Или приступ аппендицита, который не сумели распознать вовремя. Разлитие желчи? Версии разнились, а я…

Аарон Маркович протянул листок. Пять имен. И Патрика — первым.

— Мне казалось, он уехал…

— Его семья, — Аарон Маркович потер переносицу, — сочла, что подобная версия будет более уместна, нежели правда.

— А правда?

Молчание.

— Он ведь не сам умер…

Взгляд в сторону и осторожное:

— Его семья полагает, что сам. И смерть его была на редкость безобразна…

Настолько безобразна, что, полагаю, на некролог они не расщедрились.

Гертруда…

— У девушки остановилось сердце… — Аарон Маркович позвонил в колокольчик. — Ее родные предположили, что произошло это… скажем так, не случайно, однако в жандармерии их уверили, будто смерть эта всецело естественна.

— Вы не верите?

Судя по тому, сколько она пила, не пьянея, Гертруда была здоровее всех нас вместе взятых. Да и… высокая девица мощного телосложения. И никакой тебе бледности, никакой слабости… помнится, как-то, будучи в легком подпитии, она поспорила… с Соней? Со мной? Проклятье, не помню. Главное, что Гертруда взвалила на плечи Адама и трижды пробежалась с ним по залу. Нет, могло статься, конечно, что образ жизни несколько подорвал здоровье…

Вспомнился вдруг зеленый шар целительского амулета. Неужели не отреагировал бы на проблемы с сердцем?

Я молчу. И Аарон Маркович тоже. А его домоправительница же входит без стука. И я удостаиваюсь в высшей степени неодобрительного взгляда.

— Чего?

— Принесите, будьте любезны, кофе… с коньяком. На двоих, — уточнил Аарон Маркович. — И постарайтесь не расплескать.

Берта вышла, громко бухнув дверью.

— Почему я ее терплю?

Меня мучил тот же вопрос, но его я оставила при себе. Следующее имя. Некий Конрад Бруттельшнайдер. Не знакома… вернее, скорее всего, знакомство это носило характер случайный, а потому не запомнилось.

— Покончил с собой… — прокомментировал Аарон Маркович. — Теоретически из-за несчастной любви… правда, его сестра уверяла, что никакой любви не было и брат ее отличался, скажем так, некоторым непостоянством, но…

— Она к вам приходила?

Легкий наклон головы.

— Увы, я не берусь за расследования… а мой старинный друг, к которому я направил девушку, не так давно исчез… бесследно… и меня это несколько опечалило.

Именно поэтому, надо полагать, Аарон Маркович делится своими соображениями. Нет, он не нарушает слова, не выдает чужих тайн и не выдаст, даже ради старого друга — репутация его безупречна — но вот свои мысли…

И еще одно имя. Вновь незнакомое.

— Девушка покончила с собой. И сомнений в том нет…

— Но?

— Прислуга упоминала, что перед смертью Марта вела себя крайне… необычно. Она боялась. Запирала комнату. Отказывалась выходить из нее. Говорила что-то о скорой смерти… и просила отвезти ее в отделение Инквизиции. К сожалению, это было сочтено за нервическое расстройство…

Что ж, инквизиция у меня имеется.

Берта вплыла с подносом в руках, который был столь стар, что оставалось удивляться лишь тому, как он вовсе не развалился в руках Берты. На подносе стоял щербатый кофейник, темный, с пятнышками грязи сливочник и пара чашек, причем обе со сколами.

Тарелка мне досталась треснутая. А сливки явно были прокисшими.

— Невозможная женщина…

Последнее имя. Адлар.

Смуглокожий блондин, чья внешность была в достаточной мере экзотической, чтобы заподозрить примесь чужой крови. Он отличался на редкость уравновешенным нравом, и я, пожалуй, даже рассматривала его кандидатуру на роль супруга. Нет, речь не шла о любви, но…

Взаимная симпатия имелась. Да и в целом мы с ним легко находили язык. Вот только когда он исчез, я этого не заметила. И теперь… пожалуй, теперь я ощущала что-то, что можно было назвать угрызениями совести.

— Неосторожное обращение с неизвестным артефактом, — Аарон Маркович достал из ящика стола флягу. Коньяку он плеснул щедро, наверное, надеясь перебить мерзковатый вкус пережаренного кофе. — Тело было сильно изуродовано… и есть подозрение, что смерть наступила далеко не сразу, но… его нашли на третий день, когда прислуга забеспокоилась, что молодой человек так и не покидал лаборатории.

Неосторожное? Более осторожного человека я не помню. Он и пил-то мало, скорее просто чтобы не выделяться из компании. А вот опиум не употреблял вовсе и мне не советовал. Несколько раз мы оказывались в одной постели, но и там он проявлял редкостное для мужчины благоразумие. На меня оно навевало тоску, но… Посторонние артефакты? Он бы в силу характера и не прикоснулся бы к подобному…

…Аарон Маркович поднял флягу.

— В последние несколько лет ко мне обращались с… предложениями сомнительного свойства, и всякий раз все более настойчиво.

— Кто?

Он развел руками.

— Знаю лишь, что они могут позволить себе амулеты хорошего качества… незадолго до происшествия с вами мне было сказано, что мое упрямство… может иметь некоторые весьма печальные последствия. И если я надеюсь на защиту, которую дает мне кровная клятва, то весьма скоро это препятствие… исчезнет.

Надо же.

И даже так… и не стоит ли мне вписать еще одно имя? Хотя видит Кхари, я не имею отношения к безумству того дома.

— Вам стоит уехать.

Аарон Маркович отмахнулся.

— Мне за мою жизнь угрожали столько раз, что я уж со счету сбился… и нет, я понимаю, что угроза угрозе рознь, однако же моя совесть — мой судья. Да и дело затевается прелюбопытнейшее… если позволите, я дам вам совет: не связывайтесь с местечковой жандармерией. Там умных людей нет, а вот глупые и при честности своей многое испортить способны…

ГЛАВА 24

Любезнейший мейстер Виннерхорф, в отличие от Аарона Марковича, несмотря на показную бодрость свою, преисполненный самых мрачных предчувствий, лучился энтузиазмом.

— Дорогая, с твоей стороны было бы весьма любезно предоставить мне некоторые образцы, — он дернул меня за кудряшку, которая захрустела — все же патентованный воск имел ряд существенных недостатков. — Во имя науки.

— Обойдется.

Уговаривать меня не стали, но пару вырванных волосков мейстер Виннерхорф убрал в карман широкого халата. Надеюсь, воск не помешает науке продвинуться вперед в изучении разумной нежити.

— Как мои…

Я запнулась. Кто? Гости? Или слуги? Или кого я там подобрала? Источники свежей и горячей крови, от одной мысли о которой рот мой наполнился слюной? Слюну я торопливо сглотнула.

— Прекрасно… просто прекрасно. — Мейстер Виннерхорф взял меня за руку и, поднеся к лицу, обнюхал. — Знаете, от вас совсем не пахнет разложением… мертвая плоть, как правило, имеет весьма специфический запах…

И это было произнесено задумчиво, с толикой недоумения в голосе.

Я и сама понюхала руку. Пахло розовой водой и самую малость коньяком, которым со мною поделился Аарон Маркович. Разложения мне только не хватало…

— Позволите? — Он надавил на ладонь и из пальцев моих выдвинулись когти. — Какая невозможная прелесть!

В коготь потыкали пальцем, проверяя его остроту.

— Прекратите…

— Вашим… гм, домашним я бы настоятельно рекомендовал покой, хорошее питание и отдых… в остальном… основные повреждения я залечил. И с позволения вашего оформил должным образом… мало ли… практика показывает…

Он мял мою руку. Крутил ладонь, словно проверяя, достаточно ли прочно держится сустав. Шевелил моими пальцами, заставляя их сгибаться и разгибаться. Цокал. И продолжал говорить:

— …показывает, что некоторые вопросы приходится решать в судебном порядке…

Судов я не боялась, тем паче пока у меня имелся Аарон Маркович…

— Вы позволите?

И прежде чем я успела что-то сказать, у меня отщипнули кусочек кожи. Было не больно, но я зарычала…

— Простите… — раскаяния в голосе было ни на грош.

А я вздохнула.

— Крови вам нацедить? Точнее, не совсем, чтобы крови…

Глаза Виннерхорфа вспыхнули.

— Взамен?

Вот за что его люблю, так это за тонкость чувств и понимание.

— Моя смерть…

— Печальное событие…

— Вы присутствовали?

— Не имел чести… к сожалению. — Мейстер Виннерхорф отпустил мою руку. — Я вынужден был покинуть город…

— Причина?

— Очень личная.

— И все-таки?

Как-то вот подозрительным мне кажется обстоятельство, что я преставилась именно тогда, когда семейный целитель, единственный, кому я более-менее доверяла, уехал из города. Не то чтобы он не имел права, но… прежде мейстер, если куда и удалялся, то в пригород.

Он вздохнул. Потарабанил по столу. И тихо произнес:

— В городе неладно…

В этом городе всегда что-то да неладно, будь то стихийный выброс темной энергии, провоцирующий мигрени, зубную боль и вспышки ярости, несанкционированные ритуалы на старых погостах или появление провидиц, предвещающих очередной конец света… в общем, неладность — это нормально. Ненормально, когда она такая.

— Моя сестра… попала в затруднительное положение… мы давно не виделись, но получив от нее телеграмму, я не мог остаться в стороне… однако оказалось, что на деле все не так уж и печально, более того… она клялась, что не отправляла телеграмм…

И это еще более подозрительно. Настолько, что мейстер Виннерхорф тяжко вздыхает, и в том мне видится признание вины. Впрочем, полагаю, если бы я находилась при смерти, он отложил бы поездку. Но я была здорова… и здоровой умерла.

— От чего?

— Что? Ах да… мне сказали, что острый приступ почечной колики… подобное, к сожалению, случается…

— И кто… поставил диагноз?

Посмертный, к слову.

— Мой коллега… я всецело доверяю его мнению, — правда, сказано это было несколько неуверенно.

— Мне бы хотелось с ним побеседовать…

— Боюсь… он покинул город.

Как мило…

— Если бы мне было позволено провести вскрытие, — сказал мейстер Виннерхорф, глядя на меня печальными синими очами. — Я бы мог сказать точнее…

— Спасибо, но… пожалуй, воздержусь.

За своими домашними я отряжу Гюнтера, пусть заодно уж закажет одежды и чего там еще надо. А я…

Инквизитор был зол. Тот, серенький.

Диттер сидел, вытянув ноги, прислонившись спиной к ржавому фонарному столбу. Кристалл в нем то ли перегорел, то ли вовсе никогда не работал. Стеклянный колпак был разбит и скалился в небеса парой-тройкой пустых зубов. Монк сидел рядышком, обнявши знакомый кофр. А вот серенький метался по улице с видом в высшей степени возбужденным.

— Что ты себе позволяешь?! — рявкнул он, бросаясь едва ли не под колеса. Это хорошо, что у меня реакция отменная, а то пришлось бы возвращаться теперь к мейстеру Виннерхорфу с его маниакальным желанием покопаться в моих внутренностях.

Крови — теперь она была темной и густой, что деготь, — ему было маловато.

И по глазам я видела, что мысль о вскрытии прочно поселилась в светлой его голове, вытеснив иные, несколько неудобные для мейстера и его совести мыслишки.

— Пирожные, — скромно сказала я, разглядывая серенького сквозь ресницы. — Два со сливками, еще пара эклеров… если бы вы знали, какие здесь готовят эклеры… Я слышала, что мертвые не полнеют, поэтому и позволила еще несколько.

Он пыхтел. Кривился. И… видел груду пакетов на заднем сиденье. А что… раз уж время выдалось свободным, отчего б не прогуляться по магазинам? Зато я знала, кто похудел на два размера почти и это отнюдь не благостно сказалось на внешности, а кто поправился. Кто перестал заглядывать в храм.

И кажется, вот-вот грядет свадьба, поскольку платья стали тесноваты в груди и на талии… и судя по выражению лица потенциального супруга, свадьба будет отнюдь не добровольной. Во всяком случае со стороны жениха.

Я заглянула и в маленькую лавку, где взяла несколько пар перчаток. Веера. Сумочки. Пудра, помада и новый, весьма активно расхваливаемый девушкой-продавщицей крем для лица. Кажется, с полдюжины шелковых чулок. Пара поясочков. Кружево — есть у меня одно платье, которое явно нуждается в доработке… пуговицы. Иголки.

Милая шкатулочка ручной работы.

Серьги с аметистами.

Два кристалла для записи неплохой емкости — а вот заказ на десяток прибудет лишь послезавтра, все же в нашем захолустье не самый популярный товар… кое-что для лаборатории. Обновленный справочник ингредиентов, подлежащих особому учету… не помню, что еще, но в багажник пакеты не помещались, не говоря уже о трех шляпных коробках. Мода на вуали и вуалетки дошла и до нас.

— А я вам шарфики купила… — Я вытащила шарфик из свертка и протянула Вильгельму… да, кажется, все-таки Вильгельму, но надо будет уточнить и записать. Впервые меня настолько подводит память. — А то ведь у нас тут сквозняки гуляют.

И ресницами хлоп-хлоп. Ротик округлить. Бровки чуть приподнять. И побольше наивного восторга во взгляде. Он мне давался тяжело, но долгие тренировки, должно быть, возымели свое дело, иначе ничем не могу объяснить, что инквизитор шарфик таки взял. Приложил к костюму.

— Это мне? — поинтересовался он как-то обреченно. — Розовенький?

— Это бледный коралл! — возмутилась я почти искренне. — У розового совсем иная насыщенность.

У него нервно дернулся глаз. И Вильгельм оглянулся на Диттера, словно спрашивая, как быть.

— Примерьте, — подсказала я. — Коралловый очень к серому идет, а то вы такой… ску-у-учный… невыразительный…

— Я, к слову, предлагал за извозчиком сходить, — заметил Диттер, поднимаясь. И по тому, как скупы и осторожны были его движения, я поняла: дело плохо.

Серый, кажется, это тоже почувствовал и помрачнел еще больше.

— Возьмем, — буркнул он, покосившись на стремительно темнеющее небо. — Этого идиота отвези к целителям… авось еще помогут.

Шарфик он намотал на шею.

Надо же, а коралловый ему и вправду идет. И, кажется, серый не такой уж засранец, каким активно пытается казаться.

— Я за вами Гюнтера отправлю… ему все равно в город надо будет.

Диттер молчал. Кусал губы. Смотрел на дорогу. А я… я мысленно проклинала себя за затянувшуюся шутку. Почему-то она больше не казалась забавной, и… и пусть я не виновата, а я действительно не виновата, что им было лень дойти до перекрестка и свистнуть…

Ему было плохо. И мне, кажется, тоже… и я утопила педаль газа. Взревел мотор, а о лобовое стекло разбились первые капли дождя. Небо стало темным. Воздух сгустился и задрожал. А я… Я опаздывала. Я пропустила момент, когда Диттера скрутил приступ боли и он, не способный усидеть, сполз на пол. Он закусил грязный рукав куртки, чтобы сдержать стон.

Я же… Я смотрела на дорогу. Не хватало нам еще разбиться… ливень. Небеса прорвало, и вода хлынула на землю. Ее стало так много, что свет фар увяз в ней. А в машине стало трудно дышать. Дорога исчезла. И аллея тополей. И все, кроме серой дрожащей пелены.

Разумно было бы остановиться. Переждать. Надеюсь, инквизиторы додумаются в дом зайти, а то ж… Я закрыла глаза, сосредотачиваясь на ином своем видении. Все было… расплывчатым. Не вещи — лишь тени их. Тень дороги и тень тополей. Далекая звезда дома, где меня ждут и…

Подобные ливни не длятся долго. Ветер алыми мазками летит, кружит… поднимает грязь и крепнет, крепнет, превращаясь в вихрь. Он ударил наотмашь, словно приноравливаясь. Того и гляди, перевернет. Не это ли пытается сделать? Нет уж. Я справлюсь. Я сбросила скорость. Аккуратней. Осторожней. Сейчас главное — не сесть в лужу и не увязнуть в грязи. А ветер — это мелочи… и не отвлекаться, что бы ни происходило, отвлекаться нельзя.

Мы крались в круговерти дождя, и я старательно гнала прочь неудобные мысли. А потом были ворота. И аллея. И парадное крыльцо. Дверца машины, которая открылась с трудом. И другая… кажется, ее я выдрала. Был пронизывающий ветер, вода, которой приходилось дышать. И я дышала, отплевываясь…

Надо было купить зонтик. Все приличные леди имеют как минимум дюжину зонтиков. А я… Я тащила Диттера. Он пытался идти, но ноги его разъезжались, и поэтому пришлось схватить его за шиворот… и кажется, я его тащила прямо по лужам, а потом еще по ступенькам. И в холл мы ввалились. И захлопнув за собой дверь, я опустилась на паркет. Надо же… опять воды нанесла… прислуги же мало, помнится, Гюнтер жаловался, что к нам не слишком хотят идти.

Дурная слава…

Пусть поднимет плату. Деньги — лучший способ побороть предвзятое отношение.

Диттер сидел рядом. Дышал. Пока еще.

— Где флакон? — Я легонько хлопнула его по щеке. — Куда ты его дел, бестолочь…

В комнате. Выбрасывать не стал бы, а там… найду… ведьма я или так?

Я скинула туфли, отметив, что на левой каблук сломался. Да и вовсе выглядели они так, что становилось очевидно: восстановлению не подлежат. Платьице промокло и испачкалось, зато кудряшки лежали, как свежесозданные. Вот что значит патентованное средство.

В комнаты Диттера я ввалилась, походя отмахнувшись от маленького маячка. Потом объясню и вообще… это мой дом, где хочу, там и хожу… а теперь сосредоточиться.

Свет. Света много. Его следы повсюду, и дому это не слишком нравится. Нет, свет сам по себе боли не причиняет, но в родовом гнезде некромантов ему не место… что-то светилось ярче, особенно выделялась маленькая шкатулка на столике, что-то совсем тускло.

Свет мне не интересен. А вот тьма… Жалкие ошметки в углах — догорающее проклятье… надо будет пройтись по дому, пока никто из незваных гостей не вляпался в какой-нибудь сюрприз. А то ведь с дома станется… еще одно в дальнем углу и под ним, кажется, заброшенный тайник. Позже посмотрю, что в нем. А вот этот темно-лиловый сполох мне знаком.

Флакон обнаружился в ящике стола. И в руки дался, что можно было счесть невероятным везением — со старухи могло статься зачаровать его на дознавателя. Ложечка… обойдемся и так.

В холл я возвращалась бегом, опасаясь, что все-таки не успею. Успела. Дознаватель скорчился на полу, в луже, натекшей с собственной его одежды, и мелко дрожал. Он был в сознании, что хуже всего, и даже нашел в себе силы просипеть.

— Не… надо…

— Надо, — у меня имелось собственное мнение. Я подняла его рывком. Кое-как усадила, всунув между дверью и бронзовой стойкой для зонтов. Благо изготовленная лет триста тому, та отличалась должной внушительностью и немалым весом.

Пробку вытащила. Принюхалась. Смесь трав и волшбы не самого приятного свойства. Кровь и… еще одно проклятье. Но… или верить, или нет… я решилась.

Я задрала этому бестолковому упрямцу голову и прижала флакон к губам. А потом зажала нос… нехорошо? Зато вполне эффективно. Благо сил на сопротивление у него не было. А что лекарство противное… Нечего шляться там, где проклятья раздают.

Он держался. Долго держался, слабо трепыхаясь в моих руках. Но потом сделал-таки глоток.

— Вот и умница.

Я убрала флакон.

— Еще раз проигнорируешь бабушкины рекомендации, я тебя к ней на перевоспитание отправлю, — я погладила Диттера по мокрым волосам.

— Все… равно…

Он закашлялся, но… зелье действовало и, видят боги, быстро.

По телу Диттера прошла судорога. Он согнулся, захрипел и пробормотал:

— Ненавижу…

— Это пройдет, — я похлопала его по спине и заткнула флакон пробкой.

Он только вздохнул. И кое-как сел. Попытался оттолкнуть от себя подставку для зонтов, но зря она, что ли, на этом самом месте две сотни лет простояла? Успела прирасти…

— У него… вкус мерзкий… ничего не чувствую…

И губы потрогал.

— На месте, — успокоила я.

— А… где?

Он взмахнул рукой, но поняв нелепость своего вопроса, вновь вздохнул:

— Он этого не забудет…

Это про серого, что ли? Будет над моим дознавателем издеваться, я ему еще один шарфик прикуплю и самолично завяжу на тощей его шее тугим узлом.

— Он… на самом деле… отличный… специалист… — дыхание Диттера выравнивалось, да и бледность сходила.

Меж тем над нами возникла тень.

— Горячий шоколад, — объявил Гюнтер, опуская поднос на пол.

Вот за что его ценю, так за исключительное понимание момента. Шоколад сейчас более чем к месту, да и…

— Скоро прибудут гости, — я протянула чашку Диттеру и помогла удержать. — Не самого приятного свойства…

— Полезные?

— Именно… еще… надо найти няньку. Или кормилицу. Или кого там положено… — сложно отдавать распоряжения, сидя на полу в грязной луже, но я справилась. А Гюнтер, выслушав, лишь слегка склонил голову и уточнил:

— Ужин накрывать на четверых?

— Да…

— Он ненавидит брокколи. — Диттер пил, громко прихлебывая, но меня это — удивительнейшее дело — не раздражало. — И вареную рыбу…

Что ж, парной лосось с пюре из брокколи очень полезен для здоровья. А мы заботимся о наших гостях.

ГЛАВА 25

Вильгельм с мрачным видом ковырялся в тарелке. Он поддевал вилкой воздушное суфле бледно-зеленого цвета. Морщился. Отправлял в рот. Закрывал глаза. Глотал. Вздыхал. Запивал водой и опять морщился…

— А хлебушка нет? — наконец не выдержал он. — И вообще…

Хлебушка для инквизиции мне было не жаль. К слову, выглядел дознаватель утомленным, а еще был немного мокрым, взъерошенным и не столь занудным, как казалось вначале.

— Ты там была, — сказал он, отламывая кусок хлеба.

— Где там?

Кудряшки я поправила. Платье сменила на другое, с пышной юбкой и цвета оливкового, который несколько разбавлялся обилием желтого кружева.

— В доме.

— В доме была. — Паровой лосось удался, а уж красный клюквенный соус и вовсе был чудесен. Зря он нос кривит. Диттер вот молчит и ест, что дают… и так неплохо ест, что, наверное, хороший признак.

— Я почувствовал.

— Я рада.

— Завтра снимешь свой полог.

Ага… всенепременно. Если пойму, как это делается. Но инквизитору этого знать не положено.

— И вообще больше не исчезай.

— Постараюсь.

— Не постараешься, а сделаешь…

Еще чего.

— И вообще держись на глазах… — Он щелкнул пальцами и вспыхнуло пламя.

Ослепительное. Белое.

— Не играй со мной, девочка…

Не буду.

Я сложила салфетку. Подвинула к себе бокал с водой и позвала темноту… не хватало, чтобы мне какие-то самовлюбленные идиоты в собственном доме угрожали. И та откликнулась охотно. Она навалилась душной медвежьей шубой. И свет, качнувшись, угас. Тьма же заполнила столовую. Она была плотной и живой. Чувствующей. Мягкой. Она ластилась ко мне и облизывала чужаков. Стоит мне захотеть…

Мальчик думает, что свет ему поможет? Его не научили, что не стоит бросаться силой по пустякам, а тем более приходить в чужой дом, не озаботившись выказать к хозяевам уважение. Между тем мальчик силен. И сладок. Я могу забрать его силу. Или его жизнь. Я могу взять его кровь, всю, до капли, а с ней и многое иное. Я… не трону его.

И отзову тьму, ибо тот, кто способен-таки ее одолеть, выказывает похвальное смирение. Он, обласканный милостью своего божества, не пытается противостоять мне. И это… хорошо? Вежливо.

Диттер… Нить его жизни истончилась. И душа все еще держится за тело, но это ненадолго. Еще пару недель, и он обретет покой, так не лучше ли будет избавить его от мучений прямо сейчас? Он и не поймет, что случилось. Это… как свечу задуть. Нет.

— Фройляйн, — тихий голос Монка потревожил плотный покров тьмы. — Мне кажется, герр Вильгельм все понял верно…

Сомневаюсь. Но тьма искушает. А потому… отозвать ее куда сложнее. Она не хочет уходить, она цепляется за столовую, оставляя ошметки теней. Она дрожит и пытается остаться, липнет к рукам, обвивает ноги. И я позволяю ей задержаться. Ненадолго.

— Благодарю, — Монк поклонился.

А Вильгельм раздраженно щелкнул пальцами. И снова. И…

— Что за…

— Тебя не учили, что в чужой дом со своими порядками соваться не стоит. — Диттер доел пирог. Выглядел он спокойным и даже каким-то умиротворенным. — Особенно если в доме этом тебя не стерли лишь благодаря Договору…

— Как был книжным червем, так и остался…

Но попытки создать свет Вильгельм бросил. Руки вытер и уставился на меня мрачно.

— Лет двести назад я бы тебя на костер отправил…

— А я бы тебя на алтарь.

— Поэтому, — вмешался Диттер, вытирая пальцы салфеткой, — предлагаю жить в мире и согласии. — Правда, наверное, сам понял, насколько нелепой кажется эта просьба и добавил: — Насколько получится…

Судя по тому, каким взглядом меня наградили, получится не слишком хорошо. Меж тем подали кофе, а к нему десерты и длинный нос Вильгельма дернулся, на лице же появилось мечтательное выражение.

Малиновые пирожные в обсыпке из белого шоколада. Сабайон со свежайшими сливками. И полупрозрачный мусс из березового сока с капельками ежевичного соуса… Да, десерты, у нее всегда удавались отменнейшие. А вот это что-то новенькое, хрупкие песочные корзиночки, над которыми поднималась бледно-лиловая лаковая масса, украшенная листиком мяты.

Вкус отличный…

А у инквизитора просто потрясающий аппетит. Он, нимало не стесняясь, будто забыв напрочь о недавнем неприятном происшествии, подвинул блюдо к себе и теперь брал пирожное за пирожным, отправлял их в рот, счастливо жмурился, глотал и тянулся за следующим.

Очаровательно. Этак я его не прокормлю.

Ночь прошла на удивление спокойно.

А утром в доме появились гости. Как-то… слишком уж оживленно здесь становится, что мне несколько не по вкусу…

Нет, сначала Гюнтер забрал Рашью и девочек, которых разместил где-то там, подальше от меня, что было весьма любезно с его стороны. Кажется, с ними еще приехала крупная пышная женщина, то ли нянька, то ли гувернантка, то ли будущая домоправительница, но мне она на глаза тоже не попадалась, а сама я знакомства с прислугой не искала.

Меня интересовали несколько иные… вопросы. Шесть имен — свое я, подумав, тоже дописала. Пять визитов.

И вопрос: стоит ли рассказывать о маленьком моем списке, аки и подозрениях, инквизиции? Разум говорил, что надо бы, как бы ни был мне неприятен серый, но в данном деле он скорее союзник, чем помеха. Впрочем, разговор я решила отложить до утра: инквизиторы закрылись в курительной комнате, где и вправду слегка дымили, потребляли виски к вящему неудовольствию Гюнтера, который величием нового гостя не проникся, и беседовали о делах.

У них свои. У меня…

Подшивка газет имелась и в нашей библиотеке. Не то чтобы я читала, но Гюнтер выписывал, а из-за таких пустяков ссориться с собственным дворецким крайне неразумно. Раз ему нравится читать местные сплетни, а после в приступе хозяйственности возиться с подшивками, то пускай…

Я взяла за последние три года.

Если Соню пригласили два года тому назад, то… Орден уже существовал, но вряд ли долго, поскольку все тайное становится явным, тем более когда речь идет о массовых убийствах.

И что меня интересует? Пожалуй, все.

Газеты я перелистывала, пробегаясь взглядом по старым новостям… открытие нового магазина… вечер цветов… званое чаепитие… благотворительность… обеспокоенная общественность не знает, чего ждать от нового сезона… продажа недвижимости…

Это, к слову, интересно.

Некрологи. Объявления о помолвках… свадебные заказные статьи, читать которые скучно до того, что челюсти сводит. Короткие заметки о событиях… пропавшая собака… фрау ищет компаньонку… фройляйн из хорошей семьи будет счастлива составить компанию…

Объявления о знакомстве… и вот где среди этого хлама отыскать хоть что-то полезное? Сообщение о скорой болезни… отъезде… жизнь города, разложенная по колонкам. Скучно.

И местами любопытно.

Аукцион… номера патентов, которые, согласно указу Миргольда Седьмого подлежат публикации… Что еще? Списки объектов, выставленных на торги… кое-что из этого я приобрела, а вот кто купил остальное? Что-то подсказывало, что происшествие в доме не заставит наших друзей попритихнуть… разве боги могут ждать? Нет… значит, им нужно будет другое место.

Уединенное. Тихое. И… недорогое. Двадцать тысяч марок, конечно, сумма приличная, но не настолько, чтобы разбрасываться домами… конечно, надо будет выяснить, кому по реестру принадлежал дом, хотя подозреваю, что числился он за каким-нибудь бедным и не слишком умным стариком, которому было заплачено за малую сию услугу.

Думай… Я и думала. И кое-что записывала. И…

Рассвет наступил неожиданно. Солнце заглянуло в окна. И я поморщилась — газет оставалось примерно половина, но поскольку начинала я с самых свежих, то дела дней далеких могли и подождать. Мне же требовались кофе и несколько минут тишины.

Кофе мне подали. И булочки с корицей. И тишина меня радовала, правда, недолго. Разрушил ее громкий, я бы даже сказала, весьма наглый стук дверного молотка. А потом появились гости.

Первым вошел герр Герман, по утреннему времени выглядевший довольно-таки бодрым. На форменном мундире его, пусть и цвета скучнейшего, болотного, но шитом из отличнейшей шерсти — сомневаюсь, что городская казна на сие богатство расщедрилась — блестели капли воды. Волосы герр Герман зачесал на пробор. Бороденку умаслил.

А на грудь повесил целых три ордена.

За ним следовал верный секретарь, человек скучный, безликий, но весьма сведущий в делах жандармерии, а потому, полагаю, получавший не одно лишь жалованье. За жалованье золотой брегет не справишь.

За секретарем шел господин, которого я, признаюсь, не сразу узнала, уж больно изменил его темный деловой костюм. Господин был высок. Смуглокож. Гладко выбрит. И весьма хорош собой, во всяком случае, мне подлецы всегда были чем-то симпатичны, полагаю, издержки происхождения… Костюм, пусть и купленный в лавке готовой одежды, сидел неплохо. И темная ткань подчеркивала белизну повязки, перекинутой через шею. Правую руку господина сковывал лубок.

За ним следовал человечек столь характерной наружности, что стало очевидно: меня хотят ограбить. Нет… не с пистолетом… пистолетов нынешнее мое состояние позволяло не опасаться, а вот ограбление именем закона — дело такое… иное.

— Доброго утра, — поклонился герр Герман, не по-доброму зыркнув исподлобья.

Донесли о гостях?

В этом я не сомневалась, хотелось бы еще понять, только ли о них он знает.

— Доброго, — я позволила себе широко зевнуть, и смуглокожий гость мой дернулся. А его сопровождающий и вовсе застыл, явственно побледнев. — И не скажу, что рада вновь видеть вас… в последнее время вы что-то зачастили. Чаю?

— Боюсь… я по служебной надобности.

Герр Герман осматривался.

Искал признаки чужого? Чужое, полагаю, спало, ибо шел лишь седьмой час, и полагаю, столь ранний визит является частью некоего недоступного моему пониманию, но крайне хитроумного плана…

— Господин Питхари утверждает, что не так давно вы напали на него, причинив тяжкие повреждения…

Господин потупился. И слегка порозовел.

— …а еще силой увезли его законную жену и детей.

В этот момент я простила многоуважаемому мейстеру Виннерхорфу и отъезд его, и собственную почечную колику. Вряд ли его свидетельство, даже заверенное должным образом, впечатлит герра Германа, но в суде, коль дойдет до него дело, оно свое сыграет.

— И чего он хочет? — Я обошла этого самоуверенного типчика по кругу.

Интересно, ему рука не болит?

Надеюсь, болит.

— Мой клиент, — робко начал поверенный, прижимая к груди толстый портфель, будто им надеясь защититься от меня, — согласен не подавать заявление в полицию и уладить дело миром… однако в результате в-ваших действий…

Если пристально смотреть на человека, он начинает смущаться. И краснеть.

И даже слегка заикаться.

— …он п-потерял в-возможность… т-трудиться…

— А он трудился?

— На стройке.

— Ага… стройка немногое потеряла, — я устроилась на диванчике и закинула ногу на ногу, чем привела смуглолицего в ярость. Тот приятный глазу румянец сменился болезненной красотой. Ноздри раздулись, а рука сжалась в кулак. — А вы продолжайте, любезнейший, продолжайте…

— Он… он вынужден… просить милостыню…

— Сомневаюсь. Просить он не умеет…

Смуглокожий засопел. Но промолчал.

А поверенный его тихо добавил:

— В нынешних обстоятельствах господин Питхари выдвигает вполне разумные требования…

— Значит, требования?

— Пять тысяч марок… материального ущерба… и двадцать — морального… и еще вы должны вернуть ему его законную супругу и детей, без которых господин Питхари страдает.

— Бить некого? — Я почесала коготком обивку диванчика. — Это да, это обычно расстраивает…

А хиндар взгляд мой выдержал. Ух ты, какой смелый… и наглый… и где он нашел поверенного, который согласился на этакую авантюру?

— Что ж, — я перевела взгляд на главу полиции, который, вместо того чтобы присутствовать при беседе, совершал променад по холлу. Это его семейные портреты заинтересовали? Или работа известного пейзажиста? Да, пожалуй, вид на деревенское кладбище особенно удался, но не настолько же, чтобы заворожить герра Германа?

— Это же Доусон? — он указал на картину. — И подлинник, не сомневаюсь…

— Да.

Ни за что бы не подумала, что он в живописи разбирается.

— У него весьма характерный стиль, сложно с кем-то перепутать…

О да, мне стоит опасаться за картину? Она, конечно, застрахована и на приличную сумму, но вот этот жадный блеск в глазах гостя… и речь не о жандармах.

— Это малая сумма для вас, — поверенный, кажется, почуял, что дело будет не таким простым, как ему казалось. Я же лениво потянулась и произнесла:

— Я не люблю, когда кто-то пытается забрать у меня мои деньги… такая вот маленькая женская слабость…

— Вы в сложном положении, — счел нужным уточнить герр Герман, отвлекаясь от картины. — Да и сумма…

Не так уж велика, понимаю, но это еще не значит, что я должна делиться кровно выстраданными деньгами с каким-то наглым проходимцем.

— В сложном. — Я потянулась. — И запутанном. Поэтому, полагаю, господа не будут против, если я приглашу человека, который будет рад мне помочь…

Аарон Маркович всегда рад помочь… Всего-то двести марок в час.

Приличная экономия, если разобраться.

— Эта женщина — проклятая, — хиндец разомкнул губы. — И воровка…

— А за оскорбление можно и сесть на пятнадцать суток… — меланхолично отозвался герр Герман, задержавшись у другой картины. Да, Доусон всегда отличался безупречным вкусом.

Рассвет над мертвым озером и меня завораживал. Удивительное сочетание уныния и света.

Хиндар что-то заговорил, быстро, жестко и… замолк, застыл, уставившись куда-то в сторону, а потом рванул вдруг вперед с удивительной для человека пострадавшего прытью. Раздался визг. И писк. Что-то упало, надеюсь, не фарфоровая напольная ваза, пусть она была не столь уж древней — едва ли два десятка лет насчитывала, но все же ставили ее не для всяких тут…

Хиндар вышел, держа на вытянутой руке — левой, увы, правая продолжала болтаться в повязке — мою смуглокожую гостью. Юную. Та дергалась, пытаясь вырваться, но купленное Гюнтером серое платье было весьма качественным, а потому отличалось прочностью.

— Вот, — он тряхнул рукой, и девочка замерла. — Моя дочь.

— Которую здесь я удерживаю силой…

Девочка зашипела и вцепилась обеими руками в смуглый кулак, и хиндар раздраженно швырнул ее на пол, отвесив затрещину.

— Полегче, — предупредила я. — Герр Герман… надеюсь, ваш гость в курсе, где находится… и какими правами я наделена в моем доме…

— Вряд ли, — глава полиции наблюдал за происходящим с интересом.

Полагаю, интересовал его вовсе не хиндар с ребенком.

— В таком случае, будьте добры, доведите до его понимания, что в случае, если я сочту, что его действия несут угрозу мне или моим домашним, я сломаю ему уже не руку, но шею… и буду в своем праве.

— Значит, — встрепенулся поверенный, — вы признаете, что повредили господину Питхари руку…

— Я не признаю, — как же меня утомляют некоторые люди, — я предупреждаю.

И поманила девочку пальцем, а та, несмотря на юный возраст, оказалась достаточно сообразительной, чтобы переметнуться ко мне. От нее пахло шампунем. Мылом. Лицо чистенькое с мелкими чертами. Глаза темные. Губы искусаны. Волосы зачесаны гладко и собраны в косу. Тоненькая шейка торчит из воротника… Умилительное зрелище. Вот только потоки силы, запертые в тощем этом тельце, кажется, готовы разорвать его.

— К слову… еще немного, и ваш клиент спровоцирует неконтролируемый выброс силы… девочка одарена, но, подозреваю, на учете не стоит и необходимой помощи не получает…

Девочка дышала часто. А сердце ее стучало быстро-быстро… надо будет в храм отвести и браслеты прикупить стабилизирующие. Или… где-то должны были остаться мои, детские, может, и подойдут.

— И потому все последствия… — я облизнулась, уж больно сладко пахла девочка, — в том числе направленность выброса…

Смуглый разразился хриплой бранью.

То есть сперва мне показалось, что он именно бранится, но поверенный, дернув шеей, произнес:

— Господин Питхари утверждает… что всецело контролировал ситуацию… до вашего вмешательства… девочка готовилась пройти обряд…

Сердце ее оборвалось. А сила вздрогнула. И сжалась в ком.

— …который избавил бы ее от неудобства…

— А господин Питхари. — раздался сверху резкий голос, — знает, что подобного рода обряды в Империи запрещены?

ГЛАВА 26

Вольдемар… Вильгельм, чтоб его… Вильгельм… На руке записать, что ли? А то ж… главное, этот наглец вышел к гостям в халате.

В полосатом домашнем халате, наброшенном на голое тело… то есть почти голое, поскольку подштанниками он таки озаботился. Серенькими. С начесом. Оно и правильно, в доме прохладно.

Образ дополняли очки, которые повисли на кончике хрящеватого носа, и мой шарфик, закрученный на длинной шее.

Я моргнула. Закрыла глаза, надеясь, что мне все же привиделось, но открыв, убедилась: инквизитор никуда не исчез. Более того, волшебным образом в руке его появилась чашка горячего шоколада, а во второй — булочка… булочку он жевал. Шоколад прихлебывал. И выглядел до отвращения довольным жизнью.

— Господин Питхари, — недовольно произнес поверенный, которого явление Вильгельма-Вольдемара — нет, точно запишу — не впечатлило, — соблюдает традиции своего народа…

— Дерьмовые традиции, — инквизитор слизал с мизинца капельку малинового варенья.

— Вы… вы… оскорбляете… — поверенный часто заморгал, явно пытаясь подобрать подходящие слова. — Древнюю куль туру…

— И культура дерьмовая, — меланхолично добавил инквизитор. — Если позволяет калечить детей…

Ребенок и дышать забыл.

А я… я пыталась понять, чего этот серый хлыщ добивался. Неужели и вправду надеялся меня шокировать? Или репутацию мою испортить? Оно, конечно, полуголый тип сомнительного происхождения для репутации мало полезен, но… подумаешь, любовник.

— Как я посмотрю, вы не скучаете, — герр Герман отвлекся-таки от живописи. И во взгляде его, устремленном куда-то за мою спину, было что-то такое… задумчивое?

Я обернулась. И… Икнула. По лестнице спускался Диттер. В домашнем полосатом халате, перехваченном зеленым пояском. Полы халата расходились, позволяя разглядеть короткие серые подштанники. С начесом, форменные, что ли? На ногах Диттера были тапочки. В руках — кружка с горячим шоколадом и малиновый рогалик. И выглядел он таким домашним, что у меня возникло престранное желание огреть его по голове. Веером. Или чем потяжелее… хотя… бабушкины веера были укреплены бронзовыми пластинками и весили изрядно, а потому и веер сойдет…

— А что тут происходит?

— Культуру обсуждаем, — отозвался Вильгельм, одарив Диттера ревнивым взглядом. — Присоединяйся.

— Культура — это хорошо…

Смуглый разразился… нет, все-таки я подозреваю, что он крепко бранится, уж больно выражение лица характерное.

— Господин… просит, чтобы ему вернули жену… и детей… и компенсацию, — каждое новое слово поверенный произносил все тише. Далеко ему до Аарона Марковича, далеко…

— Обойдется…

Герр Герман выразительно покашлял, а я пожала плечами и повторила:

— Обойдется… — и ладонь на плечо девочки положила. Та от прикосновения вздрогнула и… замерла? Пожалуй, словно опасаясь, что, стоит пошевелиться, и я уберу руку. Или вообще отдам ее… этому. Не отдам. Она не одобрит. Она уже присматривается к той, которая наделена темной силой, а значит, почти принадлежит к узкому кругу избранных. Или проклятых? Не важно… главное, я поняла: что не отдам этого ребенка, даже если придется заплатить. Он ведь за этим пришел.

За деньгами. И вопрос лишь в цене… и значит, надо лишь дождаться Аарона Марковича и позволить ему сделать свою работу. Торговаться Аарон Маркович умел… а мое состояние… что ж, особого ущерба не испытает.

В общем-то все было обыкновенно — время от времени у кого-то да появлялась светлая мысль обвинить меня в причиненном ущербе и содрать пару-тройку тысяч марок — и скучно, вот только у инквизиторов имелось собственное мнение.

Вильгельм — кажется, я начинаю запоминать это имя, — устроился на софе под кладбищенским пейзажем и, закинув ногу за ногу, — стали видны не только подштанники, но и острые волосатые коленки — поинтересовался:

— А что, собственно говоря, происходит?

— Ничего хорошего, — ответил почему-то Диттер, занявший софу слева. И тоже ногу за ногу закинул… ноги у него крепкие. В меру волосатые. И посеченные какие-то, будто грыз кто, но не догрыз…

Заметив мой взгляд, Диттер заерзал и попытался повернуться ко мне боком. Ага, если еще халатик поправлять кинется, то совсем весело станет.

— И все-таки…

— Господин…

— Этот урод, — Диттер перебил поверенного. — Едва насмерть не забил свою жену за то, что отказалась отправить дочь на свалку… не эту, другую… новорожденную…

Поверенный вспыхнул и устремил печальный взгляд на герра Германа, однако городские власти в лице оного предавались делу бездельному и, если верить храмовому служке, даже весьма вредному для души — зависти. Она читалась в неодобрительно поджатых губах, в очах, преисполненных укора, в… в оттопыренном мизинце, который герр Герман приставил к носу. Для чего? Кто ж его знает. Может, ему так нюхалось удобней.

— Мой… клиент уверен, что произошло недоразумение…

— Прошу, — Гюнтер явился с подносом, правда, на нем были не чашки с кофием — гости были сочтены недостойными и этакой малости, но знакомого вида бумаги. Их Вильгельм взял, чашечку на поднос поставил. Хмыкнул.

Пробежался взглядом. Бровка его приподнялась. А босая ступня почесала другую босую ступню, что заставило герра Германа поморщиться. Экий он, оказывается, моралист… в публичном то доме мне другое говорили. И вообще, какая разница, сколько у девушки потенциальных любовников, лишь бы прокормила… а судя по тому, как инквизитор почесывал впалое брюхо свое, есть ему хотелось.

Диттер, к слову, шоколад свой допил торопливо, и спешка эта была заметна не только мне. А еще носки… темно-пурпурные носки на длинных подвязках, к счастью, одинаковых, а то имелся среди моих приятелей один, который вечно эти подвязки терял и потому щеголял в разных…

— …мой клиент сожалеет… что фройляйн пришлось стать свидетельницей семейной ссоры, однако это… внутренние дела… общины…

Он явно давился словами, но продолжал говорить.

— Внутренние… — бумаги Вильгельм сложил пополам и сунул под полосатую подушечку, положенную на софу исключительно красоты ради, а вовсе не для того, чтоб под нее совали всякое. — Внутренние… это внутренние… передайте вашему клиенту…

Он поднялся медленно. Текуче…

— …что в Империи очень не любят, когда кто-то ставит свои внутренние порывы выше интересов государства…

Он двигался бесшумно.

Мягко. И в два шага оказался подле красного хиндара. А ведь одного росточка, вот только Вильгельм поуже в плечах, да и вовсе смотрится хилым, недокормленным. Именно поэтому хиндар лишь хмыкнул: не увидел угрозы в смешном имперце, который носит халат поверх подштанников…

— …и уж тем более практикует ритуалы, однозначно запрещенные Инквизицией и его Императорским величеством Казимиром Третьим Благим…

Ага, помнится, он издал пару спорных указов, в том числе дающий одаренным женщинам право владеть собственным имуществом.

Хороший был дядечка. А потому и прожил почти двести лет, пока народец, подобным самоуправством возмущенный — куда это бабе да деньги в руки давать, не говоря уже о земле, — не пообвыкся…

И судьи опять же. Если память не изменяет, были там… примеры прецедентного права, вызвавшие настоящую волну реформации…

— Мой клиент всецело осознал ошибку…

Ага, по глазам вижу. Ишь, полыхают. И столько ненависти… Аарону Марковичу придется изрядно потрудиться, ибо дешево мне детей не продадут. Да, женщина вольна уйти от мужа, но вот дети ее принадлежат в первую очередь отцу. И он, клянусь милостью Кхари, знал об этом.

Двадцать тысяч? Он двести потребует… а я отдам, потому что деньги я зарабатывать умею, а вот с людьми нормальными как-то оно не получается. Кхари же нужна эта девочка.

— …и готов присягнуть, что подобное больше не повторится… — поверенный сглотнул и устало добавил: — Как отец, он имеет полное право забрать своих детей… и жену…

— С ее согласия…

Этот оскал…

Он уверен, что Рашья согласится. Да и куда ей от детей уходить? Пойдет за мужем, как крыса за проклятой дудкой. А там… долго ли собираться?

Пара часов и… ищи их по всей Империи. Не найдешь. Сколько вообще существует таких вот полулегальных город ков, которые не столько поселения, сколько норы в горах мусора? И таких вот ублюдков, уверенных, что они и есть высшая власть?

Злость, наполнявшая меня, тихо напевала на незнакомом языке. И гремели барабаны. Тягуче ныли тяжелые рога морского зверя. Я слышала надсадный их рев столь же явственно, как и голос поверенного, расписывавшего то, каким замечательным отцом и мужем является Питхари, а что мне случилось стать свидетелем ссоры… порой женщины требуют слишком многого…

Я видела медные обручи. И гонг в морщинистой руке. Молот, занесенный над искореженной многими ударами поверхностью. Я… была там, на поляне, перед статуей Кхари. Я держала ритуальный нож и смотрела на смуглое горло человека, которого вот-вот принесут в жертву Плясунье.

Его руки были стянуты за спиной. И отменнейшая конопляная веревка спускалась к ногам. Она была коротка, и поэтому человек выгибался. Грудь его, расписанная алыми змеями, часто вздымалась. Его сердце стучало быстро… быстрее ритма барабана… а в глазах мне виделся страх.

Презренный нара… Вскрик боли заставил меня очнуться. Нет, музыка не стихла, просто отступила, давая возможность вернуться в мир яви.

Питхари скривился, держась за бок. А Вильгельм обошел его с другой стороны.

— Что вы делаете? — взвизгнул поверенный. И герр Герман покашлял в кулак, намекая, что, хоть жандармерия и не спешит вмешиваться в дела сии, но это не значит, что на нее вовсе не стоит обращать внимание.

— Провожу следственный эксперимент, — ответил инквизитор, тыкнув пальцем в грудь хиндара. И тот заревел то ли от боли, то ли от ярости, а еще бросился на Вильгельма, который, правда, плавно ушел в сторону и добавил еще один тычок, в спину.

И бил же сложенными вместе пальцами, только господин Питхари рухнул на пол, где и остался лежать, жалобно поскуливая.

— Вы… вы не имеете права…

— Имею, — Вильгельм сунул палец в рот и попытался ногтем выцарапать зернышко малины, застрявшее между зубами. — Я даже сжечь его могу… здесь и сейчас…

— Здесь не надо. У меня паркет дорогой.

— Хорошо, не здесь…

Люблю, когда мужчины со мной соглашаются. Тем паче что паркет и вправду дорогой, да и выветривай потом дом от вони… и вообще, я ведьма, а мы костры как-то не жалуем, что ли… говорят, память крови, еще с Темных времен оставшаяся.

— Но так сказать… в принципе… знаете, переломы не так уж болезненны, как это утверждают… то ли дело повреждения мягких тканей… — он наклонился и ткнул куда-то в бок, заставив тушу смуглокожего Питхари содрогнуться и издать протяжный визгливый звук.

Девочка под моей рукой подалась вперед. Глаза ее расширились, а дыхание стало частым, неглубоким. Она, клянусь своим даром, смотрела, боясь пропустить хоть что-то, и… наслаждалась? Определенно. Эту темную, словно деготь, радость ни с чем не перепутаешь.

— Если знать точки… и воздействовать аккуратно, следов не останется… кто должен был провести обряд?

Еще тычок, и Питхари завыл во весь голос.

— Имя…

Вой на инквизитора действовал слабо. А от герра Германа он попросту отмахнулся, правда, в ладони блеснула искра белого света, и этого хватило, чтобы жандармерия сочла вопрос права исчерпанным. Правильно, кому хочется ввязывать в дела инквизиторские.

— Имя, говорю… и не делай вид, что не понимаешь, — Вильгельм присел рядом с хиндаром. — Диттер… помнится, пишешь ты как курица лапой, но не соблаговолишь ли начать протокол… по делу о систематическом нарушении пятого эдикта… проведение незаконных обрядов… магия крови… и что там еще?

— Седьмой… попытка нанести ущерб целостности Империи путем лишения ее заведомо одаренных… или как-то так…

— Ты знаешь, что в твоей перепевке законы звучат пошловато? Но ничего, потом выправим… — он погладил господина Питхари по волосам. — А самое смешное, что этот недоучка, умудрившийся провалить половину порученных ему дел, на сей раз самым отвратительнейшим образом прав…

Голос его звучал мягко.

А я подтолкнула девочку в спину и велела:

— Уходи.

Она же, вместо того чтобы подчиниться, стиснула зубы и замотала головой.

— Выставлю, — я щелкнула пальцами, пробуждая тьму. — И тебя, и твою матушку…

Не хватало, чтобы мне всякие тут перечили.

В темных глазах мелькнула обида.

— Мой дом — мои правила, — сказала я и коснулась острого носа. — Вырастешь, заведешь свой, тогда и будешь устанавливать свои.

Мне показалось, она поняла. Во всяком случае, отступила, но…

— Я… знаю… имя… старик Наклахди…

— Заткнись! — вопль хиндара сотряс дом, но был остановлен очередным тычком, на сей раз куда-то в основание шеи. Результатом стал хрип, и тело на полу забилось.

— Не переусердствуй…

— А ты мне еще поучи, чистоплюй, — Вильгельм поправил полы халата, который норовил распахнуться. Интересно, стоит ли упомянуть, что халаты женские? А что большие, так ведь… женщины тоже всякие бывают. Помнится, Гюнтер прикупил их по случаю несколько дюжин, уверив, что уж больно цена была хороша, а гости у нас, если и случаются, то не того воспитания, которое позволит по толщине полосок и оттенку зеленого определить половую принадлежность халата…

Да, пожалуй, помолчу.

— Значит, — голос его изменился, стал мягким, — старик Наклахди… ты его видела?

Девочка помотала головой.

— А имя откуда?

— Он сказал. Сказал, когда я уроню первую кровь, он сам меня отведет… чтобы мне отрезали ненужное…

— Ненужное… — Вильгельм прикрыл глаза и задумчиво так произнес: — Диттер… а ты помнишь, что там должны отрезать…

— Физически или метафизически?

Диттер использовал перевернутый серебряный поднос в качестве столика. Откуда взялась бумага и чернильница, а также перья и шкатулка с белым морским песком, понятия не имею.

— Я не занудствую, я уточняю, речь идет о magnum или parva-варианте…

— И латынь у тебя хреновая.

— Без тебя знаю…

— А чего они ругаются? — шепотом поинтересовалась девочка, переступая с ноги на ногу.

— Любовь, она такая… не выбирает, — я ткнула пальцем в плечо. — Иди уже. Понадобишься — вызовут… на кухню загляни.

— Зачем?

— Затем, что тощая больно… непонятно, в чем сила держится… и это не шутка, — я повернулась к дверям. — Физическое истощение в твои годы сказывается на развитии дара. Убрать прошлое я не могу, а вот откормить слегка — вполне…

Дальше было почти скучно.

Герр Герман любовался картинами. Вильгельм вел допрос. Диттер конспектировал и делал сие с превеликим удовольствием, от усердия вон язык высунул. Поверенный старался слиться со стеной и больше о правах своего клиента не вспоминал…

Обрядов и вправду было два варианта. В первом силу девочек запирали в теле, и запирали накрепко. Плевать, что, не имея выхода, она начинала тело разрушать, и не проходило трех-четырех лет, как несчастная погибала… к этому времени она, как правило, успевала разродиться ребенком. Одаренным. Если везло, то мальчиком… В расширенной версии уродовали еще и тело.

— Не понимаете… вы не понимаете… — Питхари в какой-то момент перестал скулить и заговорил, причем отнюдь не на своем диком наречии. И говорил он чисто, грамотно, что само по себе было удивительно. — Женщина — это сосуд, который мужчина должен наполнить…

Диттер почесал кончиком стального пера нос.

— Что ее здесь ждало? Она станет потаскухой… здешние женщины развратны…

И взглядом меня буравит. А я что? Я сижу. Шоколад вот пью. Горячий. И крендельки ныне выше всяких похвал… все таки у моей поварихи исключительнейший талант, который несколько уравновешивается скаредностью, вороватостью и на редкость отвратительным характером.

Хиндару позволили сесть, но и только. Стоило ему дернуться, чтобы встать, как последовал незаметный тычок под ребра.

— Они ходят, не покрыв головы… они смотрят мужчинам в глаза…

Ужас какой. Бедняга.

— Они выставляют напоказ свое тело… предаются разврату… за деньги…

Кажется, последнее обстоятельство особенно его огорчало, полагаю, в связи с отсутствием необходимой суммы. Хотя, конечно, преувеличивает… я вот разврату предавалась совершенно бесплатно, исключительно следуя внутренним своим потребностям, которые у каждой ведьмы есть…

А носки у Диттера смешные. С узором. Правда, слишком мелким, чтобы его разглядеть… если только… нет, красть носки у гостя как-то… ладно, если оставить в стороне этичность, но… все равно… мелко. Определенно.

— Я не хотел… просто не хотел… чтобы дочь моя стала шлюхой…

И поэтому решил отдать ее чудовищному старику…

— Инфибуляция[1] достаточно широко распространена в колониях, — заметил Монк, присаживаясь на самый край кресла. Он, в отличие от дознавателей, хотя бы оделся. Правда, клетчатая рубашка и широкие мятые штаны выглядели как-то слишком уж по-домашнему.

И бровь герра Гектора изогнулась. Причем только левая.

— Мы боремся с ней, однако… не буду лукавить, что успешно… — Он вздохнул.

А я закрыла глаза, позволяя барабанам звучать громче. Нож в руке… я чувствовала его. Теплую рукоять, которая сама ластилась к коже. Клинок острый. На нем темными пятнышками застывшие капли крови… клинок жаждал свежей.

А моя богиня ждала. Она была терпелива и милосердна. Она заберет душу недостойного, но разве эта смерть не малое наказание за зло, причиненное им? Какое?

— Ее взяли бы замуж… не потребовав приданого…

— И выкуп, полагаю, заплатили бы? — поинтересовался Вильгельм. — Сколько?

— Двести марок…

Двести марок… и это много?

Для него — вполне…

— Двести, — задумчиво произнес Диттер, отвлекая меня от занимательных чужих воспоминаний, которые то становились ярче, то вдруг тускнели, обрывались, а я пыталась уловить их. Почему то это казалось важным. — Тогда понятно…

— Что понятно?

Мне вот понятно не было, как и Вильгельму.

— В борделе за нее дали бы от силы пятьдесят… и то не в каждом.

Ага… тогда да… разница очевидна, но от этого не менее мерзка.

Моя рука ложится на подбородок пленника. Он гладкий… краска теплая, липнет к ладоням… и по-хорошему надо бы спешить, но… скоро рассвет, да и как знать, не придут ли по следу охотников безумцы, желающие освободить приговоренного? Его ведь предупреждали. Он пытается вывернуться, но верные псы богини готовы помочь. Они повисают на руках, лишая пленника возможности двигаться.

А я вновь подхожу к нему. Поднимаю подбородок. Трогаю клинком шею. И смотрю на богиню. Она, застывшая в вечном танце, еще спит, но я чувствую близость пробуждения. Достаточно капли крови… и я делаю надрез. Легкий. И боли почти нет, ведь клинок достаточно остер… но пленник воет. Смешной… ведь могло бы быть хуже, попади он в руки старшей сестре. Та предпочитает пламя… и я знаю, что в огне она сжигает собственную боль. Ненависть.

Мне легче. Я потеряла способность ненавидеть, как и во обще испытывать чувства. Я касаюсь крови. В темноте она кажется черной…

Барабаны стучат быстрее. Воет рог. Я же провожу окровавленными пальцами по лицу Кхари. И темнота вздрагивает. Из нее на меня смотрит бездна…

Здравствуй. Она улыбается. Она вновь явилась на мой зов.

Уверена ли я? Да. На его совести много боли, крови и смерти. Впрочем, вряд ли у него есть совесть. А потому… Я возвращаюсь к жертве и заставляю его взглянуть в глаза богине. И вот теперь он пугается по-настоящему. Знакомо… они все такие…

Он визжит и в визге этом нет ничего человеческого. Он бьется в руках слуг моих… он что-то обещает… не мне, ей, которая разглядывает ничтожную его душу. А я жду… приговор вынесен, но будет ли подтвержден?

Пленника охватывает темная дымка. Будет. Дальше просто. Подойти. Он, парализованный ужасом, не способен больше сопротивляться, только дышит судорожно, не понимает, за что… действительно не понимает.

Пускай. Мне это безразлично. Задрать голову. Примериться. И вскрыть горло. Кровь плещет на алтарь, и барабаны смолкают. Слуги, бросив их, спешат к живительному этому источнику. Они толкают друг друга, ловят капли, смеются… Безумцы.

Я же отступаю. В темноту.

До деревни недалеко, но… рассвет скоро, а старуха Пашвари встает рано. Мне не нужны вопросы… мне…

Я убираю нож в тайник меж корнями старого дерева. И оглядываюсь. Скоро… наваждение схлынет. И тело уберут. А люди вернутся домой.

Вспомнят ли они хоть что-то? Нет. До следующей ночи… до следующего зова и приговора, который будет приведен в исполнение.

Я ныряю в хижину и вытягиваюсь на грязных тряпках. Прикрываю глаза… осталось недолго. Скоро взойдет солнце, и старуха, полагающая меня негодной невесткой — дали за меня мало — проснется, чтобы разбудить меня пинком под ребра.

Пускай. Я стерплю. За эти годы я научилась терпению. В темноте я облизала губы. Чужая кровь была приятно сладкой, и… она даст мне силы жить дальше. Видит Кхари… я стараюсь.

ГЛАВА 27

Я слизала не капли крови. Воду. Воду, которую тонкой струйкой лил мне на голову Вильгельм. Из кувшина. Из, мать его, хрустального кувшина, в котором болтались кубики льда.

— Я же говорил, нежить в обмороки не падает… — меланхолически заметил он, убирая кувшин на поднос. Серебряный. Сервированный… с крохотным пучком ароматных трав, который мило перевязали бумажной ленточкой черного траурного цвета. Почему-то именно данный факт оскорбил меня до глубины души.

— Руки убери, — я вытерла воду с лица. И приподнялась.

А Вильгельм благоразумно так отступил и руки за спину убрал, верно, подозревая во мне некоторые склонности к членовредительству. Я же сплюнула прилипший к губе листик мяты и сказала:

— Еще одна такая выходка, и жить будете в том доме…

— Мне жаль, — как-то не слишком уж правдоподобно произнес Диттер. И полотенчико протянул. Белое. Накрахмаленное до хруста.

— Но ты… скажем так, производила впечатление не совсем живого человека…

— Я и есть не совсем живой человек, — я потрогала голову. На месте. И ноет так… в ритме старых барабанов. Что там может болеть? Отмирающий мозг? К доктору обратиться, что ли? Он будет рад…

Полотенце я кинула на спинку софы. Поднялась и спросила:

— А этот… ублюдок где?

— Увезли. — Вильгельм отступил еще дальше и вообще, кажется, решил, что не так уж он по моему обществу соскучился. — Он больше тебя не побеспокоит… и тот старик… и помнишь, Диттер, я говорил, что за эмигрантами нужен жесткий контроль. А ты мне о правах… и вот куда эти права заходят?

Он вытер пальцы о полы халата.

— Увидишь, возьмем одного старика, так другой появится или третий, и дальше будут калечить детей, не говоря уже… — темные глаза блеснули и инквизитор поинтересовался: — В храм не проводишь?

Я же потрогав волосы — остатки лака, сколь я ни старалась вымыть его, все же ощущались, похрустывали под пальцами этакими стеклянными осколочками, улыбнулась:

— Со всей моей радостью.

И нож возьму. В храме ему самое место.

Храм этот воздвиг тот несчастный мой предок, который и привез из страны Хинд чужую жену и чужую богиню. А с ней и немалую силу, питающую наш род. И построили его задолго до поместья, скорее уж поместье воздвигли, чтобы находиться рядом с источником.

Пускай. Это, в конце концов, не так уж и важно. Курица, яйцо… или вот храм. Он, против всех правил, располагался вовсе не в подземельях. Башня из белого мрамора. Узкая. Высокая.

Не башня даже — игла, которая на первый взгляд казалась Цельной, впрочем, как на второй и на третий: каменные блоки были отшлифованы до блеска и пригнаны друг к другу столь плотно, что разглядеть швы не представлялось возможным. Спустя сотни лет они, конечно, слегка потемнели и ощущались пальцами. Я любила их считать. Раньше.

— Чудесно… — Вильгельм соизволил переодеться, выбрав на сей раз костюм-визитку того оттенка бронзы, который редко кому идет. В сочетании с белоснежной рубашкой и цветком гардении получилось довольно мило и, во всяком случае, выглядел этот засранец не в пример лучше Диттера. — А двери тут есть?

Инквизиторы обошли храм по кругу. Времени это не заняло, ибо была башня не столь уж велика. А двери…

— Нет, — я позволила себе широко улыбнуться и, положив ладонь на стену, мысленно обратилась к нему. Прости, что так давно не заглядывала.

Дела и… ты же знаешь.

И простишь. Всегда прощаешь. А еще я привела гостей. Не самых удобных, право слово, и, быть может, ты прав, им не место внутри, но они сами попросили. Договор же не позволит причинить вреда. Договор…

Чтобы войти в храм, следовало вернуться домой. Я прошла старым входом для слуг, который давно уж не использовался по прямому предназначению. Последняя реконструкция, проведенная моим прадедом, несколько изменила облик дома, но храм не затронула.

А потому… Одна дверь. И вторая, сделанная из темного дуба. Десяток сторожевых заклятий. И капля крови жертвоприношением. Сердце замирает: а если моя кровь, вернее, жидкость, ныне текущая в моих жилах, больше не та? Если дом не признает.

Придется договариваться с сестрицей, а та всенепременно воспользуется ситуацией. Я бы на ее месте воспользовалась.

Но нет, кровь уходит в ржавый гвоздь, а рана затягивается. Дверь же отворяется беззвучно.

— Знаешь, — длинный нос Вильгельма шевелится. — Я уже и не уверен, что хочу туда заглядывать.

Диттер молча отодвигает однокурсника. Он сосредоточен. И решителен.

Бестолочь… она не причинит вреда. Она тоже соблюдает Договор. Но я иду первой. Легонько касаюсь стены, оживляя шары. Магии в них достаточно, но свет все равно получается тусклым.

Лестница вниз.

Раз, два, три, четыре, пять… вышел месяц убивать.

Детская считалочка, жутковатая слегка, но я привыкла. Я любила это место… Голос крови? Привычка? Но прежде я часто приходила сюда…

Шесть, семь, восемь… и пощады не попросишь.

Вот здесь осталась кружка с трещинкой, моя любимая, я несла ее, но как-то поставила и забыла, а никто не посмел забрать. Это место не любит отдавать вещи.

Девять, десять… не повесить и не сжечь, не утопить… Это значит, будешь жить.

Набор слов, который напрочь лишен смысла, но я повторяю эти слова… повторяю, считая ступеньки, хотя их количество вряд ли изменилось. Сто двадцать пять вниз. И двести семь наверх.

— Знаешь, не обижайся, но фантазия у вас… извращенная. — Вильгельм вертел головой, будто опасался пропустить что-то на редкость интересное. Хотя что тут может быть интересного? Тесаный камень, темный мох, обжившийся в подземелье. Он давно изменился, если верить записям одного моего предка, весьма интересовавшегося миром живым, и питался не светом, но магией.

Магии в доме хватало. И мох разрастался. Он затянул ступени, и идти было мягко. А еще мох неплохо поглощал звуки. И воду.

И… бабушка как-то сказала, что не только их. Внизу всегда голодно, а чужаки, которым вздумается сунуться в храм без приглашения, — законная добыча, но, пожалуй, инквизиции об этом знать не следует.

— Нет бы просто дверь сделать… а они устроили тут…

— Это место знавало разные времена. — Диттер осторожно коснулся стен. — Укреплены… как и храм… если вспомнить историю…

Вильгельм фыркнул. А Монк остался наверху, лишь головой покачал: мол, договор договором, а ему не стоит беспокоить богиню своим светом. Правильное решение.

— Их не сразу признали на этой земле. Поэтому все первые храмы были защищены… вспомни святилище под Берном. Или думаешь, живой лабиринт — это лучше подземелья? Потом смутное время…

Оно затронуло и наш дом. Тогда он был разрушен почти до основания, а все, до чего удалось дотянуться толпам обезумевших светлых, сгорело в ярком пламени. Где-то там, на фундаменте, остались оплавленные камни, а в парке до сих пор не удалось вывести ветреницу… Светлый, мать его, цветок, который во всех книгах упоминается как исключительно капризный и требующий особого подхода к содержанию.

— Им было, что защищать.

И защищаться самим. Мой предок погиб, пытаясь удержать дом. Он был силен, но толпа, объединенная безумной идеей и благословением, оказалась сильней. Его жена и двое детей укрылись в храме, где и провели без малого два года… два года взаперти. С возможностью выйти лишь в подземелья.

Там есть вода. И укрытие. И голод им не был страшен, во всяком случае, в ближайшие лет двадцать, но… Даже храм может быть тюрьмой.

— Мы помним, — тихо сказала я.

— Мы тоже, — Вильгельм больше не улыбался. Его лицо в сумерках казалось особенно худым, изможденным даже. Серые тени залегли под глазами, скулы заострились, а губы сделались тонки. В изломе их виделась попытка скрыть мучительную гримасу.

Я поняла, о чем он.

Зараженный Берн. И объятый оспой север. Города, которые горели в очищающем пламени, а то не в силах было справиться с заразой… Вымершие деревни. Заброшенные земли. Дороги, что стремительно зарастали сорными травами. Воронье над человеческими поселениями…

Она не знала пощады.

А мы… мы, дети ее, не склонны были прощать. Слишком сильна была боль. Слишком жива память о тех, кому не удалось спастись. Да и… прощение в принципе не в характере темных.

В тот последний год войны страна почти обезлюдела. Подозреваю, что не опасайся соседи подцепить заразу, Империя вообще прекратила бы свое существование. Но страх их был так силен, что санитарные кордоны на границах держались еще пару десятков лет, а к нам и вовсе стремились без особой нужды не заглядывать.

Не важно.

Я остановилась на площадке, где начинался подъем. Здесь было даже красиво. Куполообразный потолок. Белые клыки сталактитов. Темные неровные стены… и не нужно знать, что неровности эти — иллюзия, скрывающая несколько подземных ходов. Одни выводили в дом, другие — за пределы. Меня привела сюда мама, когда мне исполнилось пять. Это казалось приключением. Позже я приходила одна, и… никто не беспокоился? Конечно, здесь место Ее власти, а Она не позволит случиться беде.

— А теперь наверх? — Вильгельм вздохнул и оглянулся на Диттера. — Ты как?

— Не дождешься.

— Может, все-таки тут? А то ж… волоки тебя на своем горбу.

Диттер скрутил фигу.

— Определенно, хорошие манеры — удел избранных… Леди, прошу вас… не подумайте дурно, но как-то подозреваю, что нам здесь будут не рады…

Верно. Она не недовольна. Скорее удивлена: сюда редко поднимаются чужаки. А я… я спешу. Я так давно не была здесь… я уже и забыла, каково это… всеобъемлющее чувство покоя.

Тишина. И ступени вверх. Я иду. Я почти бегу, зная, что не опоздаю, ведь время здесь идет немного иначе, но все равно нетерпение мое велико. Дверь. Белое дерево, которое, несмотря на прошедшие столетия, все еще пахнет деревом. Она открывается легко, беззвучно, и я вхожу. А те, кто идет следом… Никуда они не денутся.

В храме светло. Свет проникает сквозь гардины, но я все равно подхожу, чтобы отодвинуть их, благо, палка с крюком никуда не подевалась. Зажигаю свечи и ароматические палочки, которые установлены на яшмовых лыжах. Свет проникает сверху. И пыль запуталась в сетях его. Я взмахиваю руками, кружусь… такое хорошо забытое ощущение счастья. Я… я ведь очень давно здесь не бывала.

— Прости.

И меня прощают, хотя и богини не любят одиночества.

— Я… действительно не хотела, — я опускаюсь на пол, и юбки ложатся солнцем. Свет заставляет жмурится… Надо бы полы помыть. И пыль убрать. И… потом, это все мелочи. На самом деле важно другое. И я, приложив палец к губам, достаю нож. Здесь он оживает еще больше. Я чувствую и дрожь его, и жажду… как давно он не пробовал крови. Давно.

— Бабушка взяла его здесь, верно? — я подношу нож к постаменту.

Эта статуя невелика. Поставленная на мраморный куб — этот мрамор, в отличие от храмовых плит обтесан грубо, кое-как — богиня смотрит на меня чуть свысока.

Ей простительно. Золотое лицо. Глаза прикрыты. Полные губы растянуты в некоем подобии улыбки. Палец верхней левой руки прижимается к ним, словно предупреждая, что слова стоит беречь. Ее уши слишком велики для маленькой такой головы, а в растянутых мочках болтаются черные серьги. Ее грудь, напротив, мала, и с первого взгляда фигура выглядит мужской. Диспропорциональной. Слишком широкие плечи. И талия. И… Это лишь кажется. На шее ее висит ожерелье из крохотных черепов. Их вырезал мой предок… не помню уже, какой именно.

— Здесь. — Я положила клинок к подножью куба, и ресницы богини чуть дрогнули. — Ты знаешь, что происходит?

Молчание. Нет, я не ждала, что статуя заговорит. Но… раньше я приходила сюда подумать. Мысли становились легкими, а в голове наступала удивительнейшая ясность. Сейчас… Я слышала треск сверчка, непостижимым образом проникшего внутрь. И сиплое дыхание инквизиторов.

— Проклятье… — голос Вильгельма донесся из за двери. — Чтоб я когда-нибудь снова… эту лестницу… строили… чтобы поиздеваться, не иначе…

— Меньше болтай.

— Не могу… это… способ… скинуть… напряжение… мозгоправ сказал. Ни хрена он не понимает… ни хрена не видел… сидит… в своем… кабинете… и придумывает… напряжение… я не пью… Ты пьешь?

— Уже нет.

— Правильно… Юстаса помнишь? Спился… сорвался… теперь в лечебнице… а я только… на… консультации хожу…

Громкие какие. И сопят.

— Я… не понимаю. — Я села перед статуей, как делала когда-то в детстве. Тогда я могла разглядывать ее часами, и кто бы сказал, что это занятие скучно, я бы… Я приносила ей букеты полевых цветов. И однажды даже бабушкины розы, которые выломала сама. Помнится, исцарапала все руки, но… с кровью даже лучше, не так ли? Я просила ее вернуть родителей. А богиня смотрела. Смотрела и улыбалась… и кажется, именно тогда я перестала приходить.

Нет, я заглядывала на праздники. И приносила в дар кровь и благовония, красную охру и медовые шарики, которые сжигали в потемневшей от времени чаше. Я резала пальцы ножом и поила богиню своей кровью, ибо… так было нужно.

— Но ты сдохнешь… а я… буду… жить…

Смех богини раздается в ушах, и кажется, кто-то стонет. А потом в дверь вваливается Вильгельм. Он идет на четвереньках, оставляя за собой цепочку красных пятен. Впрочем, кровь довольно быстро впитывается в плиты.

— Будем… считать… платой… за разрешение… — Вильгельм держится за стену и встает. Его шатает, и я почти чувствую, что держится он исключительно благодаря упрямству. Кхари же… к ней редко заглядывают чужаки, и поэтому она изучает новую игрушку.

А я… Я тоже игрушка? В какой-то мере, но любимая. Меня берегут и… да… мне не дадут всех ответов: боги не вмешиваются в дела людей, однако…

В уголке левого глаза статуи набухает алая слезинка. Она становится больше и больше, и когда она уже готова сорваться, я подхватываю ее на палец.

— Стой… — голос Вильгельма пробивается сквозь заунывный плач труб, а я слизываю божественную кровь, отворяющую врата.

ГЛАВА 28

Плач становится громче.

А я оказываюсь на помосте, в теле той, другой женщины, из моего сна. Пусть сон и был наяву, это ничего не меняет. Мне тесно. Неудобно. И тяжело дышать. Сознание женщины затуманено, но и в нем птицей бьется одна мысль: «Не хочу…»

Ей подносят чашу с зельем, и грязная неопрятная старуха поднимается на цыпочки, лезет пальцами в рот, готовая вы бить зубы, если упрямица не подчинится. Зелье горько.

— Это ты виновата… ты… — старуха бормочет, она следит за каждым нашим шагом. — Все ты… говорила, что не надо тебя брать… беднота горькая, а он…

Ее голос срывается на вой. Причитания. Но она успевает раздать затрещины троим девчушкам, что прячутся в тени. Старшей около десяти. Младшей — чуть больше трех…

Он хотел сына, а рождались дочери… пятеро… двоих ей не удалось защитить… Старуха говорит, что они умерли во сне, что с младенчиками такое сплошь и рядом приключается, но мы знали правду: старуха их придушила… Хватит девок.

Нельзя позволить зелью затуманить разум, но…

— Иди, — старуха заставляет допить до капли.

Богиня защитит. Или даст шанс отомстить. Но сейчас дарованная ею сила спит, убаюканная чужим проклятьем… Как и когда повесили на шею этот медальон? Он, выглядящий простым камнем, давил, связывал, мешал воспротивиться и…

Взгляд наш цепляется за девочек. И губы старшей шевелятся…

Старуха сговорилась отдать ее. И новая семья готова принять, если силу моей дочери запрут… старуха уже заплатила, я знаю… и моя девочка, моя веселая девочка, которая, несмотря ни на что, лучилась светом, погаснет.

А я… Надо было уходить. Вчера. Позавчера… в лес… хищники, змеи… мертвый город… голод… лучше смерть от голода, чем…

Мой взгляд цепляется за взгляд дочери. Богиня…

Камень опоясывает.

Я закрываю глаза.

И открываю уже на костре. Сложенный из сухого хвороста, он высок. И отсюда видно всех, кто собрался на похороны. У моего мужа большая семья, и мать его, окруженная пятью сыновьями, выглядит белым пятном среди ярких нарядов.

Они богаты. Они всегда покупали, что хотели. И когда Джораш захотел меня, мать разрешила, а мои родители посчитали за удачу. Конечно, им не пришлось собирать приданое… мне всего-то и дали, что два платья, а остальное поделили сестры. Они, глупышки, еще радовались моей удаче.

Как же… Я буду жить в большом доме и командовать слугами.

Я сама стала служанкой, а после и рабой. И никто не заступился, когда меня повели к грязному старику, который кривым ножом перекроил мое тело.

Не понимаю. Видит богиня, не понимаю… Мне жаль эту женщину, и я воспринимаю ее боль, как свою собственную, однако какое отношение она и та забытая деревушка имеют к делам нынешним?

Пламя взмывает до небес. Оно обходит тело моего мужа, будто полагает его недостойным очистительного жара своего. И это тоже оскорбление, которое, я знаю, не останется незамеченным. И без того его смерть смешна. Утонуть в вы гребной яме.

Я хохочу, и голос мой тревожит пламя, заставляя отступить. Не больно… Я потеряла саму способность испытывать боль, но…

Я нахожу в толпе моих дочерей. Они держатся вместе, и старшая обнимает сестер. Она не сумеет защитить их, как не сумела я сама, но… сейчас, на пороге смерти, я могу сделать лишь одно: стряхнуть путы каменного амулета и позвать мою богиню.

Спаси и защити. Дай силы. Дай мне…

Пламя поет. И пляшет. И в нем проступает до боли знакомый силуэт. Он спускается с погребального костра, который уже здорово пахнет паленым, и идет мимо людей. Люди падают, прижимаются к земле, надеясь слиться с ней…

Она касается макушки моей дочери, и над темными волосами той вспыхивает корона пламени. И над головками младших.

Теперь они не посмеют… теперь побоятся… хорошо… и за это я готова выдержать боль. Но пламя милосердно, как и та, которую так боятся глупцы.

Она касается моей руки, и та становится прахом. Она обнимает меня. И губы ее обрывают истончившуюся нить моей жизни.

А я…

Я вновь вижу чужими глазами. Я стою в древнем храме на голых плитах, и чужак за моей спиной что-то говорит. Его речь непонятна, гортанна и даже простые слова кажутся ругательствами. Сам чужак белокож. Некрасив. У него выпуклые глаза тусклого цвета, а волосы похожи на сухую траву. Его кожа краснеет на солнце, и чужак прячется от него под зонтом.

Он богат. Но одевается в тяжелую неудобную одежду. Он способен слышать силу, а еще хочет забрать ее себе, и потому говорит со мной. Никто из наших мужчин не смеет, а он говорит… и прикасается. Губами. К ладони. Он мог бы взять меня. Некоторые из его людей брали женщин, а те молчали, потому что мужчины потом давали монеты, полновесные, золотые, и этого было достаточно, чтобы утихомирить ярость мужей. Некоторые сами приводили своих жен к чужакам и торговались. Я видела.

Моя бабка шипела, что мы с сестрами тоже могли бы пойти, ведь ясно, что во всей округе не найдется безумца, который захочет взять нас в жены. Она бы и сама нас привела, если бы… чужак не боялся.

Все боялись. И мои дядья, которые прежде с превеликим удовольствием раздавали затрещины, и их жены, и дети, находившие немалую радость в том, чтобы щипать и толкать нас, и староста, и мужчины, и женщины… и пожалуй, нас бы изгнали, если бы не этот страх.

Но кто рискнет обидеть посвященных Кхари?

— Я плохо говорить твой язык, — чужак старается. Он не злой. И в отличие от прочих не считает нас дикарями, разве что самую малость. Он редко хмурится, а злым я видела его лишь однажды, когда Ишмас-водовоз колотил свою жену.

Чужак поколотил Ишмаса.

Вмешался он зря, но Ей понравилось. И потому я привела его в храм. А он принес цветы.

Мне иногда передавали дары для нее. Лепешки, пропитанные птичьей кровью. Квелые тушки или куски сырой печени. Иногда — костяные иглы или даже браслет, пусть деревянный, но кровью измазанный. А чужак — цветы. И сам он возложил их к ногам богини. А потом протянул к ней раскрытые ладони, зажмурился. Что-то произнес…

Сила… какая сила…

Я наш язык понимала, как понимала и тот, другой…

Чужак смотрит на меня внимательно. И протягивает мне кольцо.

— Ты стать мне жена.

Это звучит утверждением, но я киваю: я…

Мне двадцать три и я слишком стара.

— Сестры.

Он прикрывает глаза и говорит:

— Они есть сила?

— Ее, — я указываю на богиню.

— Хорошо. Я… найти. Муж. Твой сестра.

— Две, — уточняю, показывая на пальцах. И чужак улыбается.

Сколько бы ни было у тебя сестер, девочка, мы подыщем им мужей… эту силу нельзя упустить.

Сознание раздвоилось. Это неприятно, к счастью, длилось недолго.

У прошлого кисловатый вкус, не сказать, чтобы приятный. И я хотела бы вернуться, но…

Старуха злится. Ее уродливое лицо делается вовсе страшным, и она, позабыв про богиню, шипит:

— Никогда… никогда, слышишь, тварь?

Она пытается отвесить мне затрещину, но я перехватываю руку. Я приняла решение. Чужак… был иным, но богиня позволила коснуться ног ее и не обожгла ядом, не наказала наглеца, послав ему быструю смерть или же долгую и мучительную, а значит…

— Мы уйдем, — сказала я, глядя в мутные старушечьи глаза. — А ты останешься. Ты будешь жить долго… так долго, что имя твое забудут, а саму тебя станут считать проклятой…

Она икнула, а я… Я не могла остановиться. Я видела…

Мы видели: мучительную жизнь, полную суеверного ужаса и ненависти. Бесконечное полотно дорог. Стареющее тело, к которому была привязана душа. Милостыню… голод…

Раз уж она так боится смерти…

— Ты… поплатишься, — старуха вырывает руку и отступает. — Ты…

Ночь.

И круг полной луны, желтой, как тигриный глаз.

Рога молчат, как и барабаны: сейчас нам не нужны слуги. Ночной лес полон звуков. Кто-то кричит, кто-то плачет почти человеческим голосом. Бесшумно ступает огромный зверь, который задерживается на долю мгновенья, прислушиваясь к происходящему на поляне. Его клыки подобны кинжалам, а когти остры, но… зверь уходит.

Скользит змея, чье тело сохранило остатки тепла, а яд по-прежнему крепок. Плачет птица.

А мой будущий супруг молчит. Он стоит перед лицом Богини, держа меня за руку…

— Ангус, ты уверен? — его спутник не так хорошо воспитан. А еще несколько пуглив, поэтому и сжимает ладошку младшей сестры, но продолжает крутить головой, озираясь.

Темнота для него непроглядна. Враждебна.

И он говорит. Он кладет ладонь на блестящую рукоять: их оружие шумно и грозно, и это тоже нравится богине. Она улыбается. Она тянется из темноты, разглядывая чужаков сотнями глаз.

— Уверен. Сопли подбери, — мой будущий муж спокоен.

Он позволил надеть на голову алый тюрбан и украсить переносицу знаком. Он наклонился, когда я протянула гирлянду из цветов, и улыбнулся, видя мою нерешительность.

— А если…

— Если ты не заткнешься, я сам тебе шею сверну, — обещает он, не спуская взгляда со смуглой девушки, которая двигается медленно, будто во сне. И сны ее не стоит тревожить.

— Но…

— Мы все уже решили, — Ангус опускает палец в плошку с толченой охрой, а после касается прохладного смуглого лба. — Или думаешь переиграть?

— Я… я просто не уверен. А если… если не получится… что тогда?

— Тогда я заплачу тебе двадцать тысяч золотых марок. — Мой предок морщится, и я с ним: нам не по вкусу трусость, а еще дурная привычка некоторых переигрывать сделку перед самым сложным ее этапом. Попадались мне здесь, в нынешнем нашем времени, подобные… типы. — А ты постараешься сделать эту девочку счастливой…

Она совсем юна, но в варварском этом мире принято отдавать замуж детей. И ему случалось присутствовать на свадьбах, где невеста только-только научилась ходить.

Когда-то это, как и многое другое, казалось ему дикостью. Слепец. Но ему повезло прозреть. Увидеть. Ощутить ту живую, бурлящую силу, которой наполнена эта земля. Он даже пробовал прикоснуться к ней, но… не хватало малости.

Третий спокоен. Он деловит и старателен. Он привык доверять и повторяет все за Ангусом, не слишком вдаваясь в детали. Ему не так уж нужна награда: теперь он богат. Эта земля принесла много золота, главное было не позволить ему попасть в чужие руки.

Ангус не позволил.

Он сумел провести их троицу, сложившуюся еще там, на другом берегу, в королевском дворце, мимо стрел и ядов, которыми порой встречали чужаков. Он рискнул повести их вглубь земель, и это обернулось золотым потоком. Пришлось делиться, но…

Почему бы и нет?

Теопольд никогда не был жадным человеком, а еще не страдал предубеждениями. И если его новая жена была несколько смуглее имперок, то ничего страшного. Зато местные женщины отличались удивительной покорностью и стремлением во всем угождать мужьям. Они даже на костер шли… хотя этого Тео как раз не понимал.

Плевать. Ему девчонка нравилась. Отмыть. Причесать. Подкормить слегка, а то уж больно тоща, в чем только душа держится. А там… обретется сила или нет, обижать он ее не даст. И показалось, золотая статуя женщины, стоящей на круглом черепе, вздрогнула, поплыла, а лба коснулась теплая рука.

Тео моргнул.

А девочка что-то сказала и, встав на цыпочки, коснулась губами щеки. Этот ее первый робкий поцелуй вдруг смутил.

И руки голые… Одета в рванье, а тут холодно… Тео набросил плащ на плечи названой своей жены — в храм он тоже заглянет, в нормальный, где жрец в золоченых одеждах и книги, куда записывают про браки и прочее, но позже. А пока…

Барабаны молчали.

И мы лили на алтарь богини кровь. Светловолосый Дитрих тоже резанул по ладони ножом, разом утратив прежнюю нерешительность. Он стоял перед статуей долго, а потом вдруг опустился на колени, сгорбился… Его сила была алой, что пламя. И я видела, как богиня, потянувшись, дыхнула на Дитриха, а белесое пламя и впрямь заплясало на его плечах. Он же, чуть вздрогнув, вытянул руки, позволяя костру разгореться. Зубы стиснул. И молчал.

Моя же сестра тихонько встала рядом и, порезав ладонь, коснулась раной его губ. Благословение богини…

Сила… Та, что досталась Тео, была светлой и прозрачной, как он сам. Звонкой, подобно призрачному клинку, что родился в его ладонях. И удивление, мелькнувшее было в глазах, погасло: Тео плохо умел удивляться. Зато он отступил.

Взмахнул рукой. Хмыкнул. И произнес:

— А ты вновь оказался прав.

Моему предку досталась смерть. Она стекла в его руки жирною горной гадюкой, чешуя которой черна, а яд смертелен. Она поселилась в этих руках, глядя на человека, дерзнувшего искать то, чего другие боятся. А он, глядя в полуслепые змеиные глаза, лишь вздохнул.

И поднес гадюку к губам.

— Здравствуй, — сказал он, когда зубы змеи впились в щеку. И закрыл глаза. Мы ждали… все ждали… и сердца гремели, сполна заменяя барабаны.

Яд распространялся по крови. Яд менял кровь. И тело. И вместо того чтобы рухнуть к подножию статуи в судорогах, Ангус лишь криво улыбнулся и добавил хриплым голосом:

— Вот оно… как…

Сила пробуждалась. Сила перекраивала слабое его тело под собственные нужды, и это длилось, длилось… он готов был кричать, но гордость не позволяла, а Кхари любит стойких. И кровь, потекшая из глаз его, стала хорошей жертвой. Мы собрали эту кровь. И поднесли на алтарь.

А потом достали нож и, подойдя к супругу, спросили:

— Веришь ли ты?

— Да.

Нож вошел в тело, что в теплое масло. И кто-то вскрикнул… взлетел призрачный клинок, но сестра повисла на руке супруга:

— Так надо…

— Так надо, — повторила младшая, заступая дорогу Дитриху, и взмахом пальцев погасила яркий его огонь.

— Так надо, — сказали мы, укладывая тело у ног Кхари. И вытащив клинок — из груди не вытекло ни капли крови, что на мой нынешний взгляд было странностью превеликой, — протянули его богине. — Верни.

Мы не просили. Мы требовали. И мы имели право на эту просьбу…

Верная служба.

Мать.

И прабабка, научившая ее… И та, что была прежде… Мы знали, что делаем, и Кхари отозвалась. Золотая статуя потекла и спустилась с помоста. Она ступала легко, танцуя, и четыре руки ее рисовали в воздухе знаки. Глаза смотрели с насмешкой, и мы с трудом, но вынесли взгляд ее.

Мы не искали выгоды. Мы… желали вернуть ушедшего, который был почти мертв, но… Кто, как не повелевающая смертью, способна отсрочить ее? И она смеется, и Ангус падает, зажав ладонями уши, а Тео стоит, прислонившись к дереву, но из носа, изо рта, из ушей его течет черная, отравленная силой, кровь.

Хорошо. Это… не совсем чудо, наверное. Просто слово произнесено. И услышано. И рана срастается, а мертвец открывает глаза. Он касается губами золотых губ, и богиня вновь хохочет, видя его удивление. А потом возвращается.

Заберете меня… Это не просьба. Это…

Мы помогаем мужу подняться. Он шатается и, кажется, растерян: чего бы он ни ждал, но не такого, да… однако как можно полностью овладеть силой смерти, оставаясь живым?

— Знаешь… я, пожалуй, не готов пойти так далеко, — Дитрих первым нарушает тишину. Поляна давно уже стала обыкновенной, а статуя — статуей, пусть и из золота сделанной. Снова пели птицы, где-то в ветвях кричал павиан. — Мне… пожалуй… хватит… и не надо денег. Я… присмотрю.

Он осторожно касается остренького плеча моей сестры.

— Только пусть не обижается, но спать я с ребенком не стану… дикари, чтоб их… пусть подрастет сперва. Что смотришь? Слушай, а я должен ей подарить что-то? Ну, раз свадьба… может, там куклу какую? Хотя… где я в этой заднице мира куклу возьму.

Тео вытирает кровь.

— Ничего… вот вернемся в Империю, я тебе куклу куплю. Ку-клу, — повторяет он по слогам, отчего речь его не становится более понятной. — Или две… или сколько захочешь.

Мы улыбаемся. Мы довольны. И это длится долго, до самого возвращения…

Мы успеваем увидеть, как деревню охватывает зарево пожара. Частокол занимается с нескольких углов, раздаются выстрелы, но они быстро глохнут.

— Что за…

Такхары, проклятые охотники, полагающие Ее исчадием зла… кто им сказал? Кто привел? Старуха? Неужели не понимала, что они сожгут всю деревню, стремясь избавиться от заразы… они знают, что Кхари способна проникать в сны и… Или выкупила жизнь своей семьи остальными?

— Нельзя, — мы обращаемся к супругу. — Уходить. Там…

Грохот раздается такой, что небеса вздрагивают, а пламя и вовсе поднимается до небес, и в нем становится видна не только деревня, но и тхуга…

Их много. Они никогда не приходят малым числом, боясь силы Ее, но сейчас… их было больше, чем листьев на дереве, и травы в лесу. Они выходили и выходили из чащи, забирая деревню в кольцо. И те, кого не сожрало пламя, погибнут под жертвенными клинками Очищающих.

— Порох взорвался, — заметил Тео. — Думаешь, уцелел хоть кто-то?

— Думаю, пора уходить.

Муж нам достался на редкость разумный. Да, богиня на делила его силой, но тхуга слишком много, да и… не всякая сила способна причинить им вред.

— А солдаты…

Ангус развернулся.

— Идти, — я старалась говорить медленно. — Они. Пой дут. По следу.

У тхуга отменные следопыты, а потому надо бежать… бежать и надеяться, что ночь и джунгли станут хорошей преградой… я знаю путь к лесной реке.

— Тогда идем… — муж усмехнулся. — Только… надо ее забрать.

И это тоже было безумием. Но спорить почему-то никто не осмелился.

ГЛАВА 29

В глазах богини печаль.

А я не понимаю. Или…

Если одни нашли путь, то и другие…

И выходит, мы имеем дело с этими самыми тхуга… или нет? Все куда сложнее. А я вот лежу на теплом полу и разглядываю смуглую физию инквизитора.

— Знаешь, — произнес он этак, доверительно, — а я уже начал опасаться, что мы отсюда не выберемся…

— Я видела, как это было…

— Что?

— Все.

— Все — это слишком много…

Статуя… Я вытирала пыль и чистила ее особым порошком, который научила готовить бабушка. А ту — ее бабушка, и в ювелирной лавке наверняка за голову взялись бы, узнав, из чего он делается, но…

Статуя сияла. Пол блестел.

А я… я была немного другой. Получается, мой предок, попав в колонии, сумел увидеть нечто большее, нежели обилие золота и людей, не способных это золото удержать. И вглубь страны он направился, пытаясь обнаружить…

Мою прабабку?

Или того, кто способен поделиться силой? Интересно, что бы он делал, окажись она мальчиком? Или… усыновить всегда можно.

Я вздохнула и поднялась.

Потрогала голову, которая слегка гудела, пытаясь справиться с новообретенным знанием. И главное, совершенно не понятно, что делать дальше. Хотя… Я огляделась. Раз уж здесь…

— Воды принеси, — я сунула ведро Вильгельму, который стоял у стеночки с видом пренезависимым. — Вон там дверь, видишь…

— Здесь и вода имеется?

Имеется. И вода, и холодильные комнаты, где работает заклятье стазиса, установленное еще моим прапрадедом… и жилые, и даже библиотека с особыми книгами, в которые мне, кажется, пришло время заглянуть.

— Пол помоете, — я вытерла ладони о платье. — А я подоконниками займусь…

— Что? — подобного Вильгельм, кажется, не ожидал.

— Считайте это жертвой… раз уж о другой не озаботились.

Диттер кивнул. Качнулся. И осел на пол.

— Твою ж мать, — Вильгельм закатил глаза. — Говорил я ему… и что теперь с этим болезным делать? Слушай… что ты там про жертву говорила?

В храме время идет иначе.

И объяснить, как именно иначе, не получается. Иногда минута здесь выливается в несколько дней снаружи, иногда все происходит с точностью до наоборот.

Главное, оно движется. Иначе. И эта инаковость не ускользает от внимания чужаков.

Вот Вильгельм — мне все еще хочется назвать его Вольдемаром — присаживается на пол, он кладет два пальца на шею Диттера и хмыкает.

— Жив, засранец мелкий…

— Ты его не любишь.

Почему-то мне становится легче: если жив сейчас, то проживет еще немного.

— Я никого не люблю.

— Почему?

— Дознаватель не может позволить себе такой слабости… чревато… один мой однокурсник, на редкость невезучий тип, не сказать, чтобы совсем тупой, но да, именно что невезучий… вздумал связаться с ведьмой. И теперь вот медленно подыхает…

— Что случилось?

Я опускаюсь на пол рядом.

Как ни странно, пыли здесь почти нет. Это место само поддерживает порядок, но проявить уважение стоило бы. Время, пусть и текущее иначе, уходит, а я сижу рядом с Диттером и слушаю заторможенное тяжелое его дыхание.

Темная кровь выползает из уха. Я подхватываю каплю и иду к богине. Касаюсь губ ее. Пожалуйста.

Я не собираюсь убивать его… я не настолько самонадеянна и слишком мало пока знаю о своей силе, о твоей тоже… Я просто прошу немного времени. Пока… пока мы не разберемся с этим делом.

И кровь уходит в золотые губы. Малая жертва. Но… принята?

— Так что случилось? — Я возвращаюсь, сажусь рядом и осторожно касаюсь волос. Этот мужчина… просто мужчина… в моей жизни были другие. Много.

У темных свои потребности. А те, другие… были среди них и более красивые. И куда более харизматичные… даже сейчас, если посмотреть беспристрастно, Вильгельм куда ярче, интересней своего однокурсника, но…

Вильгельму мне хочется шею свернуть.

— Не рассказывал?

— Нет.

— Тогда и я не буду… попроси за него. Пожалуйста, — эта просьба дается ему с немалым трудом.

— А ты?

— Я просил… многие наши просили, потому что на самом деле он такого не заслужил. Дурак, но не сволочь… а со временем понимаешь, насколько важно, чтобы человек не был сволочью. И да, я просил… только мне не ответили.

Уголок рта его дернулся.

— Если со светом не вышло, то… стоит обратиться к темноте?

— А тебя не накажут за подобные мысли? — Я убрала влажную прядку волос, прилипшую ко лбу Диттера.

— Плевать.

Плевать ему не было, но он готов был принять наказание. И это… глупо? Благородно? И то, и другое разом?

— Я попросила, но… не знаю, она тоже далеко не всегда отвечает… а ты знаешь, кто такие такхары?

И по тому, как помрачнел Вильгельм — хотя куда уж мрачнее то, — поняла: знает. И знание это не доставляет ему удовольствия.

Он опустился на пол.

Скрестил ноги и достал из кармана темные, отполированные до блеска четки.

— Когда-то… нам так говорили, эта земля принадлежала одному богу. И в руках его были свет и тьма, а еще судьбы всех страждущих. Но… по шелковому пути везли не только шелка.

— Я учила историю.

— Вряд ли та, которую ты учила, имеет много общего с реальностью.

— А твоя, значит…

Сердце Диттера бьется ровно, и дыхание его становится глубоким. Боль покидает измученное его тело… спасибо. Я знаю, что это ненадолго. Я… сама назвала срок. И его приняли.

Что ж, на будущее стоит быть аккуратней со словами. Но… пока не закончится это дело. Пока… виновные понесут наказание.

— И она подправлена. Но не так сильно, как то, что пишут в школьных учебниках… нам рассказывали о потерянных полках… люди уходили в джунгли и растворялись в них. О мертвых городах, куда не рисковали соваться местные, но наши глупцы, жадные до золота, организовывали экспедиции… они тащили все, что плохо лежит, нисколько не задумываясь, почему же местные не рискнули… как же, дикари… слушай, он ведь спит, верно?

Широкая ладонь ложится на грудь Диттера, и Вильгельм хмыкает:

— Надо же… и… это просто отсрочка?

Я киваю.

— Надолго?

— Пока дело не закончится…

Нехорошо ругаться на неизвестном языке. Но мы оба понимаем: боги далеко не так щедры, чтобы отзываться на каждую просьбу.

— Возможно… потом… ей тоже не нравится, что происходит.

Он кивает. И продолжает:

— В учебниках пишут про одаренных, которые вдруг начали появляться… но не говорят, что эти одаренные творили. Один… достопочтенный бюргер, купивший в лавке колониальных товаров забавную фигурку, сошел с ума и сжег весь дом. Другая… тихая старушка, которой внуки поднесли веер, вдруг резко помолодела… и заодно отравила своих сыновей, дочерей, внуков и правнуков, и гостей, которые собрались, дабы отметить ее день рождения… старушка смеялась и говорила, что лишь взяла то, что сама некогда отдала. И таких случаев было не один и не два… как понимаешь, радости они не вызывали. Именно тогда и возник орден. Изначально мы лишь пытались предотвратить беду… искали людей, которые вдруг начинали вести себя странно. Вещи…

— Сжигали…

— Не без того. Время было… специфическим. И требовало жестких мер. Уже потом… когда сущности окончательно пробудились…

— Сущности?

Вильгельм поморщился и сказал:

— Наши богословы полагают их лишь отражениями истинного бога, которые воплотились в самостоятельные сущности, ибо слабый человеческий рассудок не способен постичь все величие божественной сути…

Богиня умела смеяться легко.

И смех ее был колючим первым снегом, первой вьюгой, которая поднялась в храме…

— Да, да… — Вильгельм смахнул лед с лица. — Мне это тоже… кажется, несколько… преувеличенным.

Снег горячий. И тает.

— Но я лишь простой дознаватель… куда мне… я вот дела расследую… как бы то ни было, но через сотню-другую лет стали появляться храмы… то есть сами по себе они возникали много раньше. В лесах… при поместьях… в городских катакомбах. Среди людей находились те, кто слышал зов и отвечал на него, кто делился кровью, взамен принимая силу и благословение…

Как мой предок, который рискнул умереть, чтобы вернуться измененным. Интересно, как его встретили на родине? Что-то сомневаюсь, что радостно. Не сожгли, и уже радость.

— Твой предок первым принес присягу короне. И когда… на границе возник очередной конфликт, он весьма наглядно продемонстрировал свою силу. Что? В Империи не так много первых родов… и каждый связан с определенной сутью, а потому приходится учить… да ладно, если бы учить… я даже зачет сдавал по героическим деяниям твоих предков.

Сочувствую.

И даже соболезную. Предки мои отличались редкостным умением вляпываться в эти самые деяния, которые позже становились героическими.

— Сперва инквизиция охотилась… не за всеми, те, кто доказал свою полезность короне, были неприкосновенны, как ты понимаешь.

А мой предок проявил себя хитрым засранцем. И силу получил. И неприкосновенность. И земли, надо полагать, на которых и возвел храм с особняком вкупе.

— Но вот остальные, от кого исходила потенциальная опасность… и скажу, что далеко не все были безобидны… первой признали Исцеляющую… потом Огненнорожденного… и дальше уже было просто. Жрецы приносят клятву на крови, обязуясь не вредить короне и соблюдать закон. И сами следят за своей паствой… А еще платят подушный налог согласно переписи. Небольшой, две марки в год, но с учетом того, что в Империи проживает почти двести миллионов человек, каждый из которых привязан к какому-либо храму…

— Этот метод быстро доказал свою эффективность.

Не сомневаюсь. И налоги в казну идут, и на дрова с маслом тратиться не надо.

— Инквизицию реформировали… в первый раз. Второй случился уже позже, после смуты…

— А смута…

— Возникла не на пустом месте.

Диттер что-то пробормотал и перевернулся на бок, сунул сложенные руки под щеку и колени к груди подтянул. Очаровательнейшая беззащитность…

— То есть полы я буду мыть один? — мрачно уточнил Вильгельм. И поднялся. — Если вкратце, то помимо благих богов пришли и темные… и не со всеми получалось договориться. Секты возникали одна за другой… это было похоже на безумие, на заразу, которая распространялась по воздуху. Люди сходили с ума… причем не по одному, а массово… был город, где жители проснулись однажды с мыслью, что нужно принести жертву новому их властелину. За три дня они вырезали всех женщин… всех, это начиная с младенческого возраста и заканчивая глубокими старухами… был другой, где с приезжих снимали шкуру… были тайные секты и явные… инквизиция захлебывалась, не зная, как справиться. Именно тогда противовесом появился Орден света, объединивший людей разных, но желавших одного: остановить кровавое это безумие.

Вот только вместо одного, они принесли другое.

Пол мы все-таки помыли. Вместе. И окна протерли.

И Вильгельм, освоившись, окончательно перестал изображать засранца. А что на подоконник забрался, втиснувшись в узкий оконный проем, так я в детстве тоже частенько здесь сиживала.

— Ты иди, — сказал он. — Ну, куда хотела… а я с этим побуду.

— Может…

Спал Диттер крепко, и куртку Вильгельмову, наброшенную исключительно потому, что в куртке мыть полы крайне неудобно, не скинул. Только посапывал во сне и улыбался. А еще говорят, что смерть жестока.

— Да нет… пускай уж… он в последние лет пять вообще редко спал больше часа… как не свихнулся, хрен его знает. Иди давай… сразу не скрутила и сейчас не тронет. Я даже обещаю вести себя прилично.

В закрытой части библиотеки было темно, прохладно, поскольку древние фолианты требуют особого обращения. Эта библиотека не отличалась размерами, напротив, всего-то пара шкафов из мореного дуба, стол да стул. Чернильница. Перья. Запас бумаги. Пара тетрадей, сшитых суровой ниткой. Воск и печать.

Мрачноватое местечко.

Я сняла первую книгу.

…Описание земель чужедальних и верований их языческих, сотворенное монахом монастыря Святого Августина в году тысяча пятьсот сорок пятом от Рождества Христова.

Темная обложка, свинцовые накладки, которые выглядят скорее оковами. Почерк мелкий и местами неровный, хотя книгу явно отдавали на переписку. И не тогда ли началось все…

Главное, уцелела лишь пара ее экземпляров, и своим Инквизиция точно не поделится.

Монах был предвзят и уверен, что все боги чужого мира — суть порождения Тьмы, с которыми надлежит бороться огнем и мечом. А заодно уж через строку призывал Святой престол совершить крестовый поход по проклятым землям, выкорчевывая диявольское семя одаренных.

Их он именовал посланцами Диавола. Но, следовало признать, что, несмотря на шелуху религиозных сомнений, он был изрядно дотошен во всем, что касалось описаний.

Вот дети Целительницы, богини, что рядится в алые нарядные одежды. В руках ее — священный лотос, возникший из слезы. Сердце богини мягко и полно сочувствия, а посвященные ей не только не проливают кровь существ разумных, но даже мяса не едят. Зато сила, им дарованная, такова, что одним прикосновением своим они способны излечить многие болезни.

Вот посвященные Огненному. Он дотошно описал танцы их и жертвоприношения, в котором священному огню скармливались плоды земли и вод…

И тихое поклонение той, кого именуют хозяйкой разума. Ее сила передается лишь избранным, тем, кто не смеет смешивать кровь свою с кровью иных каст. Ее храмы закрыты, а обряды подернуты флером чужих фантазий.

Сомневаюсь, чтобы эта богиня нуждалась в сушеных крысах. И жабьи ноги ей зачем?

Она присутствует в нашем мире, привечая тех, кого сжирает жажда знаний. И пусть храмы ее открыты ныне для всех, но отмечает богиня лишь избранных. Те же, кто отмечен печатью ее, теряют интерес ко всему, что происходит в мире…

Бабушка говорила, что они опасны, ибо разум в чистом виде далек от такой иррациональной глупости, как мораль. Совесть же ему вовсе не ведома… существует лишь целесообразность.

Все не то. Не так. Девять культов, каждому из которых посвящена глава… и десятая, отведенная под ритуалы кровавые.

Здесь я их и нашла.

Когда готова была уже закрыть книгу, поскольку мало того что монах изволил подробнейшим образом описать некоторые обряды, так порой он и зарисовывал. А зрелище человека, из разрезанного брюха которого вытягивали кишки, не совсем то, что подходит для юной леди. Или вот сожжение. Или…

Я пробежалась по строкам. Хмыкнула и закрыла книгу. Конечно, выносить их из библиотеки не рекомендовалось, но… если ненадолго… и немного… иначе мы здесь несколько дней просидим. И я решительно сняла еще несколько томов.

…Откровения безумия, написанные моим предком, пережившим смуту. Краткий справочник запретных ритуалов, судя по толщине, краткостью грешивший. Книгу крови. И еще одну, даже книгой не являвшуюся. Сшитые наспех листы, завернутые в кусок кожи. Но знак моей богини вспыхнул, стоило прикоснуться к ней, а к подобным рекомендациям я прислушивалась. Поэтому, повинуясь ощущениям своим, сняла с полки еще один фолиант.

А кожа явно человеческая. И темные веревки, перетягивающие книгу, будто кто-то опасался, что она возьмет и откроется, выглядели весьма внушительно. Но больше ни знаков, ни… Разве что острые бронзовые уголки. И полустертый отпечаток детской ладони. В классификаторе книга значилась, как «Отворение врат» неизвестного автора, и рядом стояла характерная пометка, что трогать ее не стоит. Но вот…

Ко мне она ластилась, звала, обещала помочь. А я… я всего-навсего слабая женщина, поэтому, подняв башню из книг, решительно двинулась к выходу из библиотеки. Книга была нужна. Чую это… Но ее нужность не умаляла ее опасности.

— Уже? — Вильгельм проворно отскочил от статуи и руки за спину спрятал. Все-таки время здесь действительно течет иначе. — Я просто посмотреть хотел… поближе… и вообще…

— Ага, — я протянула ему книги. — Нам пора.

— А…

— Придется будить или оставить. Понимаешь…

Сложно объяснить, но это место устало. Оно ценило тишину, которую мы нарушили. Да и… просьбы были исполнены, а дела сделаны. Мы же давно вышли из того возраста, когда могли претендовать на то, чтобы пользоваться убежищем просто так.

— Да чувствую, — он зябко повел плечами. И книги взял-таки. Присмотрелся. Вздохнул. — А ты знаешь, я обязан их изъять и сжечь.

— Обойдешься.

Даром, что ли, род мой принес присягу? Должны же быть у спасителей королевства и верных слуг его императорского величества свои привилегии.

— У нас разрешение есть… бессрочное.

И выданное, к слову, не только имперской канцелярией, но и неким орденом, который только-только входил в силу и искал поддержки.

— Хорошо… наверное. Тяжелые, мать его… буди уже красавца… а то ощущение, что с меня вот-вот шкуру снимут.

ГЛАВА 30

Спускались мы куда дольше, чем поднимались.

И уже внизу Диттер, разбуженный весьма недружеским тычком в ребра, поинтересовался:

— Что случилось?

— Продали тебя… — буркнул Вильгельм, пытаясь удержать стопку книг. Нет, я могла бы взять одну… или две… или даже три, но мне нравилось смотреть, как он пыхтит, сопит и бросает косые взгляды, не решаясь меж тем попросить о помощи.

А на Диттера, который сунулся было к книгам, рыкнул так, что и я вздрогнула.

Хочет сам? Пускай. Не в моих привычках препятствовать чужим подвигам.

— Хорошую цену взяли?

— За тебя? Не смеши… — На лестницу, которая поднималась в подвалы, Вильгельм смотрел как на кровного врага.

— Она даст тебе отсрочку. До конца этого дела.

Он имел право знать, и Вильгельм с этим был согласен, но место, время и душевное состояние его не способствовали приросту любви к ближним. Вообще из него отличный темный вышел бы…

— Но потом, — я облизала губу. — Боюсь, тебе станет… совсем плохо.

— Ага…

Предупреждение, кажется, не слишком его впечатлило.

— Отсрочка… это хорошо… это… замечательно.

— А что потом сдохнешь, не пугает? — поинтересовался Вильгельм. И Диттер махнул:

— Отбоялся уже… и сдохну я в любом случае, тут без вариантов. Отсрочка же… — его улыбка была широка. — Это отлично… книги давай, не будь жлобом.

— Я не жлоб.

— Ты только учишься, я знаю…

— А ты…

— А я силой смерти ныне здоров, так что не надо мне тут…

— Не надо, — Вильгельм криво усмехнулся, — так не надо…

И книги отдал. Все. А Диттер только крякнул и…

Забавно наблюдать за ними. Мне кажется, бабушке они бы понравились, причем оба…

Наверху стояла ночь. Глухая. Черная. И беззвездная. Словно призывающая сотворить какое-нибудь приличное злодейство. Стрекотали цикады, но и в песне их чудились похоронные мотивы. Диттер остановился, задрал голову и меланхолично произнес:

— Опять дождь будет.

Я, прислушавшись к собственным ощущениям, согласилась: всенепременно будет. И уже совсем скоро. А потому есть смысл убраться из сада. Мы то дождь перенесем, а вот книги на самом деле древние, хрупкие и воду не жалуют.

Дома нас ждал ужин и герр Герман, расхаживающий по гостиной.

— Вы знаете, который час? — спросил он.

— Понятия не имею, — я ответила честно, все-таки ощущения после храма были несколько размытыми и восстанавливались медленно.

— Два часа ночи…

— Поздно.

— Издеваешься, девочка?

— Отнюдь. Действительно поздно… в это время я, как правило, спала…

Герр Герман, в отличие от утра, выглядел неважно. Мундир мятый. Волосы в беспорядке. И пахнет… о да, виски пахнет. Надеюсь, не моим, ибо мое гостеприимство так далеко не распространялось, чтобы всяких малоприятных типов угощать виски.

— И вы тут… что вам в городе надо? — он вытащил фляжку, прихлебнул и поморщился. — Никакого здоровья не хватит… сегодня убили Норму Ингвардоттер… вы ведь были знакомы?

Были. Норму, пожалуй, знали если не все, то многие. Старшая дочь графа Ингвардоттера, пусть и переселившегося в наши благословенные места лет триста тому, но все одно, по мнению местных, числившегося чужаком.

Норма была… Чересчур активной, пожалуй.

Комитеты, благотворительность… Ладно бы сама занималась, но она требовала, чтобы все участвовали в этих глупых ярмарках, устраивали званые вечера и… она была не слишком красива, но при этом умудрялась привлекать внимания той силой, которая горела в ней ровно и ярко.

Целительница.

Пусть отец и не позволил ей отправиться в Академию, но и домашнее образование она получила хорошее. Пожалуй, Норма могла бы практику открыть, однако разве графине это позволено…

Вот и тратила свои силы в городских лечебницах, где снискала славу едва ли не святой.

Она не пила. Не принимала наркотики. Не проводила вечера в сомнительных компаниях и, что совсем непонятно, не заводила любовников. Норме было двадцать два, но старой девой она себя не считала, жила в ожидании если не великой любви, то хотя бы одобренного батюшкой жениха.

Кому понадобилось убивать ее?

— И что? — Вильгельм подался вперед и длинный нос его шелохнулся. У меня возникло ощущение, что дознаватель с трудом удерживается, чтобы не обнюхать нашего гостя.

Принюхалась и я. Кровь. Темная, старая и дурная. А еще опиумный порошок, которым изрядно разило от одежды.

— И то… что есть свидетели, утверждающие, будто видели фройляйн Гретхен незадолго до… происшествия.

— Просто видели? — Вильгельм шагнул ближе.

Жандарм попятился. Правда, отступать ему было некуда, ибо спиной он уперся в стену.

— Вместе с покойной… и свидетель утверждает, будто имела места ссора… а ваша взаимная неприязнь многим известна.

Инквизитор оглянулся на меня. А я пожала плечами. Неприязнь? Сильно сказано. Мы… не приятельствовали, чистая правда. Но чтобы неприязнь… так, легкое недоумение.

Я не понимала ее. Она меня. Пересекались мы изредка, на благотворительных обедах в мэрии. Как-то Норма попыталась достучаться до моей совести, как ей казалось, или что вернее — чековой книжки… то ли на помощь юным проституткам, то ли на содержание приюта, то ли еще на какую то глупость… она вечно кому-то там помогала и при этом на отрез отказывалась понимать, что не всегда эта помощь была нужна.

В тот раз мы несколько повздорили, это верно. Она обозвала меня бессердечной стервой. Я ее — старой девой и еще нехорошим словом… но на этом все и закончилось. Ах да… разве что из попечительского совета Благотворительного общества меня исключили, как и вообще из общества, но это же ерунда…

Исключить исключили, а чеки ежегодные, которые я подписывала, получая за то налоговую льготу, принимать не перестали. Я ж и говорю, лицемеры…

— Ложь, — сказала я, постукивая когтем по столу.

Герр Герман дернул удавку галстука и, вздохнув, произнес:

— Я пришел сюда… по доброй воле… я понимаю, что одного свидетельства мало…

— Мало, — подтвердил Диттер, стоявший у стены.

Книги он сгрузил на туалетный столик, и герр Герман время от времени косился на зловещего вида стопку. Как по мне, выглядела она наиподозрительнейшим образом.

— Однако… пошли слухи… крайне неприятного для вас свойства. И на меня оказывают давление…

Уж не бургомистр ли, все еще не смирившийся с необходимостью делиться?

— …требуя вас задержать…

— Только задержать?

Герр Герман нехорошо усмехнулся и сказал:

— Некоторые… особо впечатлительные горожане не отказались бы и от костра.

— Костры находятся вне вашей компетенции…

— Именно. А вот беспорядки — вполне. Уезжайте, пока можете.

— Не могу, — вынуждена была признать я. — Но… клянусь тьмой…

И тьма вспыхнула на моей ладони, подтверждая слова.

— Сегодня я не покидала поместья… мы были в храме.

Инквизиторы кивнули.

А герр Герман устало опустился на стул и произнес:

— Это вы можете сказать мне, и я поверю, ибо я верный сын матери нашей Церкви, а потому не смею сомневаться в словах слуг ее…

— Похвально. — Вильгельм скреб кончик носа. Тот покраснел и, кажется, слегка распух. Но дознавателя это не смущало.

— Однако, подозреваю, найдется немало тех, кто поставит ваши слова… под сомнение…

— Свидетель кто? — прервал речь Диттер.

Кстати, весьма и весьма интересный вопрос. И Вильгельм, стянув со стола булочку, произнес:

— А сейчас сами и увидим… вы ведь понимаете, что это дело уже давно вышло за рамки вашей компетенции… к слову, что вы знаете о доме по… какой там адрес?

— Лудильщиков переулок… первый, который на перекрестке стоит.

— Вот-вот… об этом… что вы знаете?

Герр Герман знал немногое. Что дом этот был построен давно и знавал лучшие времена, некогда числился доходным для публики белой, после, когда появились иные, поновей, стал принимать жильцов поплоше. Менял хозяев, каждый из которых спешил извлечь выгоду, но не желал тратиться.

Дом разрушался. Жилье в нем дешевело, однако и эта дешевизна не способна была привлечь публику хоть сколько бы приличную. Приезжие предпочитали селиться в пансионатах или же снимать квартирки поближе к источникам, благо сей бизнес процветал давно. В доме же селились работяги, без которых не способен обойтись ни один самый богатый и приличный город. А также семьи их, дети…

Жандармерию там не жаловали.

Да, вызывали, но большею частью соседи, которые от этакого соседства время от времени претерпевали некоторый ущерб. Битые окна, украденное белье или же пьяная драка под окнами… да, дом доставлял головной боли, но…

— А ведь… уж пару лет как попритихли, — с немалым удивлением произнес герр Герман. — Точно… вот как продали в последний раз, так и…

— Кому продали? — Вильгельм убрал-таки руки от носа.

— Так… не знаю.

И это незнание, кажется, поразило его до самой глубины продажной его души. А инквизиторы переглянулись. И это тоже что-то да значило.

— Что ж… сюрприз будет, — довольно-таки мрачно произнес Диттер.

Сюрприз удался.

Я сидела в машине и делала вид, что крашу губы, краем глаза наблюдая за тем, как блюет в придорожных чахлых кустах начальник жандармерии. А с виду таким крепким мужчиной казался. Солидным.

Помада ложилась плохо, да и отсутствие света — единственный чахлый фонарь, который удалось зажечь далеко не с первого раза не в счет — сказывалось. Впрочем, на мою скромную особу внимания не обращали. Пока.

— Что ж это… — герр Герман вытер губы тыльной стороной ладони. — Что ж творится-то… опять…

В каком смысле опять?

Он втянул слюну. Сглотнул. И сунув зеленую шапку под мышку, добавил:

— Их всех же… всех прошлым разом… вычистили…

Красить губы стало совсем неинтересно. А дом… дом был, куда он денется-то? Запертый под двумя пологами, погруженный в вязкое состояние стазиса и проклятый божественной волей. Пожалуй, я могла его видеть и снаружи, и изнутри, и это новое умение совсем не доставляло радости.

Вот меловой след…

…Монк замирает у него и касается пальцами, запоминая именем света. А вязкая тьма колышется, подбирается к благословленному, то ли примеряясь, как половчей ухватить за пятки, то ли, напротив, испрашивая благословения.

Вот Диттер стоит, опершись обеими руками на подоконник. Он мрачен. И темен. И кажется, хочет кого-нибудь убить… главное, чтобы не меня. Я полезная. Я пригожусь.

Вот застыл посередине лестничного пролета Вильгельм. Он странно развел руки и голову запрокинул. Если присмотреться, то становятся видны тонкие нити поискового заклятья. Они расползлись по дому, от крыши до подвалов, в которых — это я тоже чую — немало костей…

Там стояли старые ванны, наполненные до краев буроватым раствором. Его используют некроманты для бережной очистки костей. Плоть он разъедает быстро, а вот костную ткань оставляет неповрежденной.

Кости здесь тоже имелись. Черепа аккуратно складывали в шкафы, остальное же просто ссыпали в короба. В огромные, мать его, короба, наполненные почти до краев…

Меня тоже замутило.

А у Вильгельма из носа кровь пошла, что заставило Диттера очнуться. Он успел подхватить тощее тело однокурсника, не позволив тому покатиться по ступенькам.

Что-то сказал… Жаль, звуки мне недоступны.

— Что же это… — герр Герман решительно отряхнулся и вытащил бляху. Посмотрел на нее, словно продолжая сомневаться, а потом сам себе сказал: — Все равно ведь скрыть не выйдет.

И я согласилась, что да, не выйдет.

Жандармы явились на зов, если не в мгновение ока, то почти.

Темные машины с характерной эмблемой, два патруля, прибежавшие быстрее машин, и черный грузовик экспертной службы.

Оцепление.

Красные веревки, которые раскатывали по ту сторону обожженного забора. И герр Герман, который устало оперся на мой автомобиль. Он бросил фуражку на капот и спросил устало:

— Давно?

— Нашли, когда Соню… убили… там убили, — я кивнула на дом, который наблюдал за происходящим равнодушно.

— И чего не сказала? Не верила?

— Не верила. — Жандармы подходили к подъезду и отступали. Даже штатный некромант, вполне себе толковый дядечка, с которым меня связывали отношения весьма напоминающие дружеские — насколько это вообще возможно между подобными нам, — морщился, стоило ступить на порог.

Дом не был готов явить свои тайны.

— Это правильно… — он потарабанил пальцами. — Значит, вот оно как… а я-то грешным делом… теперь тебе точно уехать надо.

Нельзя.

Дом меня не отпустит. Не этот, конечно, но собственный, родовой. Я связана с ним и храмом пуповиной силы, и, быть может, позже связь эта ослабеет или вовсе исчезнет, а я получу свободу, но пока…

— Не уедешь, — герр Герман сделал собственные выводы.

— Не уеду, — подтвердила я.

— Тогда держись этих… лучше двоих сразу… а то ж сама понимаешь, слухи пойдут… слухи, они как мухи, из любого дерьма родятся.

И в этом откровении была своя правда. Я кивнула и поинтересовалась, раз уж пошла у нас столь доверительная беседа:

— Значит такое случалось и прежде?

Пара некромантов вошли в дом. Их окружила мерцающая сфера, и местная тьма, заинтересовавшись новой игрушкой, коснулась ее. Осторожно. Пробуя на вкус. Всколыхнулось болото посмертных эманаций, поднялось, заставляя некромантов отступить.

Вот Вильгельм о чем-то спорит с Диттером, пальцами зажимая переносицу. Он машет второй рукой и, кажется, даже кричит. Только Диттера криком не испугать.

Он отвечает что-то тихо, спокойно, но даже мне становится ясно: не отступит. И платок протягивает. Заставляет Вильгельма сесть, зажать нос.

— Откуда…

— Слух хороший. — Я покусала губы. Помада все равно легла криво, но подозреваю, этого не заметят. — Так что… рассказывайте.

— А не…

— Рассказывайте, — произнесла я с нажимом, и, удивительное дело, герр Герман подчинился. Оглянулся на дом, вздохнул и…

ГЛАВА 31

Он далеко не всегда был начальником жандармерии, что логично. Начинал свою карьеру Герман Пфанцмиг с самых низов, и тогда ему, сыну булочника и обыкновенной горожанки, шестому ребенку из двенадцати других, и в голову не приходило мечтать о несбыточном.

Напротив, Германа всегда отличало редкостное благоразумие.

А еще нежелание становиться очередным батраком на отцовской пекарне, где уже трудились четверо старших братьев и помогали все другие дети, включая трехлетнюю Бруни. Не то чтобы Герман боялся работы, отнюдь, скорее уж он явственно осознавал, что и пекарню, и прочее имущество унаследует старший его братец, уже обзаведшийся супругой и двумя детьми, а прочим…

Кого и когда это волновало?

И в шестнадцать лет Герман сбежал в жандармы.

Всего-то и нужно было отстать от семейства на ярмарке, добраться до палатки вербовщика и поставить жирный крест напротив своего имени. Писать и читать в те далекие времена Герман не умел. Научился.

Что-что, а желание учиться у него имелось, и, подкрепленное немалым рвением, служба давалась ему легко, а к дисциплине и работе он привык сызмальства — вылилось в звание унтервахмистра, что было само по себе немалым достижением. Остальные в большинстве своем год или два числились анвартерами…

Но речь не о том.

В родной городок Герман возвращаться не стал, а начальство, обрадованное — уж больно много было прошений о распределении в родные места, — отправило его, куда сочло нужным.

Город наш всегда отличался особым норовом и не всякого приезжего готов был принять. Германа принял. И пробуя его на прочность, подкинул ему тело. Бродяги.

И его бы списать, отправить в обход мертвецкой, указавши в бумагах естественную причину смерти, — в конце концов, кому какое дело до бродяги? Свезли бы на кладбище и прикопали как есть. Так нет же, к неудовольствию начальства непосредственного и далекого, чересчур старательный новичок честно потребовал вскрытия.

А там… Вырезанные на теле письмена, оскопление и вытащенные внутренности, которые заменили соломой… Отчет заставил начальство задуматься.

Второе же тело не замедлило себя ждать.

Вновь бродяга, и нездешний, ибо этот город не жаловал бродяг. И главное, на сей раз его не стали одевать, равно как и прятать, напротив, выставили на главной площади к ужасу горожан. Вырезанное сердце. Голова на пике.

Третье… и четвертое… и штатные некроманты разводят руками, а ведьмы вдруг слепнут, будто некая сила свыше закрывает им глаза. Зато на телах начинают появляться цветы…

— Мне вот прислали, лотос, мать его… священный… черный только, — герр Герман промокнул губы краем платка. — И уши… одной девицы, к которой я заглядывал… да… потом и ее нашли.

Он прищурился. И лицо изменилось, стало жестким, проглянуло нечто такое…

— Она брюхата была… не знаю, от меня или нет, только… тогда я решил, что найду ублюдков. Сам к инквизиторам попросился. Тогда их понаехало… а без толку…

Интересно. А я не помню ничего такого… хотя… это ж еще до моего рождения произошло. С другой стороны, некоторые слухи весьма живучи, не говоря уж о тех, что претворяются в легенды.

— Случай помог… твой дядя… знаю, ты с ним не ладишь, но он вовсе не такой мерзавец, как тебе думается. Тогда он захаживал к одной, скажем так, почтенной даме, занимавшейся делом не самым законным… ему нравилось общаться с юными девицами…

Это я заметила.

Но вопрос в том, насколько юны были девицы, что продажа их противоречила законам Империи, весьма к слову лояльным в отношении проституции.

— Его… гм… тогдашняя приятельница… попросила о помощи. Услышала, что их собираются продать, но… не в бордель, да… а последними жертвами были аккурат шлюхи. Молоденькие. Чистенькие. Не стоящие на учете. Но шлюхи.

Он щелкнул пальцами.

— Он пришел с этой историей ко мне. А я — к инквизиции… и там уж… за веревочку потянули и вытянули… такое дерьмо вытянули, что тогдашний начальник жандармерии пустил себе пулю в лоб. Его сыночек… и еще с дюжину обормотов, которые в жизни проблем не знали, кроме как куда родительские деньги потратить… они и возомнили себя тайным обществом. Искателями запретного знания, да…

Герр Герман замолчал, устремив рассеянный взгляд на дом, который все же смилостивился, позволив людям войти.

— …сперва пили, сношались… опиум покуривали… ничего нового… вот и надоело, захотелось поинтересней… тогда-то и стали отлавливать бродяг… калечили и выбрасывали где-то в лесу… а там уж дальше само собой… один помер… ну и им это веселым показалось… и чем дальше, тем больше… Адольф, который сын моего тогдашнего начальника, некромантом был и из неплохих… да и по нашему ведомству… ни много ни мало, а чин криминалькомиссара[2] имел. Он-то и убирался, и подсказывал, что да как… с ним еще с полдюжины обалдуев… все при родительских чинах и состояниях.

Дерьмово.

И рот наполняется горькой слюной, а я почти слышу, как начинают движение груды костей в подвале. Сколько людей погибло тогда? Сейчас… сотня? Две? Не так просто наполнить те короба, в которых по правилам должен храниться песок.

— Многие-то не верили… а они сами говорили… мол, не из забавы убивали и мучили, а во благо светлого будущего. Чего бродяг со шлюхами жалеть, сброд же, грязь под ногами общества. Мол, подобное рождает подобное, а они очищали город ото всякого отребья…

Он сплюнул, а я… что ж, ни для кого не секрет, что в обществе нашем, несмотря на усилия Церкви, пытающейся убедить, что все люди равны пред богами, витали самые разные идеи.

Взять хотя бы социал-дарвинистов с их исследованиями, за которые уцепились консерваторы, продвигая свой ограничительный эдикт: мол, раз научно доказано, что имперцы стоят над иными народами, особенно теми, чья кожа смугла, а волосы темны, то глупо закрывать на это глаза.

Каждому свое.

Были и те, кто предлагал отправить весь так называемый сброд в трудовые лагеря или же работные дома, или вовсе изничтожить, освобождая жизненное пространство иным, достойным людям.

Как по мне, сущее безумие.

Но, повторюсь, Империя велика, а людей в ней множество… ходили слухи, что где-то в предгорьях Альп есть особые города, куда пускают лишь тех, кто способен доказать чистоту своей крови до седьмого колена и финансовую состоятельность.

В общем, неудивительно, но…

— Эти, — герр Герман махнул в сторону дома, где еще спорили инквизиторы, а в подвалах гремели кости, подманивая некромантов скоплением темных эманаций, — забрали большинство… мелких сошек повесили тут, а прочих… не знаю, что с ними стало. Да и не хочу знать.

Я кивнула: иные знания бывают весьма и весьма лишними.

— Наш инспектор, как уж говорил, пустил себе пулю в голову. У него осталась супруга и две дочери, к счастью, слишком юные, чтобы можно было обвинить их в соучастии… после они отбыли из города. Его помощник подал в отставку. И не только он. В местной жандармерии людей почти не осталось. Да, кого-то из новичков перебросили, но… так уж вышло, что я сперва стал вахмистром, потом обервахмистром…

Он вздохнул и повторил:

— Уезжай. А не можешь… уйди в свой храм и не высовывайся.

Не самые радужные перспективы, но разум подсказывает, что они весьма и весьма реалистичны.

— А подскажите… — я потарабанила пальцами по рулевому колесу. — Отчего я умерла?

— От излишнего любопытства…

И вот как это понимать?

Тело Нормы оставили в мертвецкой, которая числилась за городской жандармерией и большую часть времени пустовала. Поговаривали, что в подвалах сих некогда размещались пыточные, изрядно облегчавшие следственный процесс, однако после очередного послабления они были переоборудованы под хозяйственные нужды. Не знаю, сколько в том правды, но в одной из зачарованных ячеек хранили говяжью тушу, совестливо прикрыв оную белой простыночкой, в другой тоже лежало что-то, не имеющее отношения к миру криминальному, а вот третья досталась Норме.

— Извольте, — мейстер Шварцвертер отличался некоторой субтильностью, бледностью и редкостной невыразительностью. Словно пытаясь компенсировать оные, а может, силясь разбавить мрачную обстановку рабочего места, он отдавал предпочтение ярким цветам и костюмам самого безумного кроя.

И ныне он выглядел на редкость неуместно. Лимонного цвета рубашка с воротником-жабо и круглой камеей, которая почти терялась в пене кружев. Лиловый жилет с длинными фалдами и узкие брюки, украшенные вышивкой. Длинные волосы мейстер собрал в хвост. Тонкую бородку смазал маслом. А на левую щеку приклеил мушку.

Выглядел старший некромант, мягко говоря, несуразно, однако не следовало обманываться: мейстер Шварцвертер обладал на редкость острым умом, а уж профессионалом являлся и вовсе великолепным. Знаю, что его весьма настойчиво приглашали в столицу, обещая повышение в чинах, однако он отказывался: мол, тихое курортное бытие его вполне устраивает.

— Смерть наступила около двенадцати часов тому назад, — он вытер руки кружевным платочкам.

На каждом пальце сиял перстень. Силой. Темной такой силой… а ведь, если подумать, мейстер Шварцвертер был достаточно стар, чтобы застать те события… или он приехал в город позже? Нет… его принимали за своего, а значит, в городе он прожил минимум полета лет…

— …в результате интенсивной кровопотери…

Горло ей перерезали.

Это я видела издали, а вот Диттер аккуратно прикоснулся к темным волосам Нормы, будто погладить хотел, но нет, приподнял голову, поворачивая налево, и темный разрез распахнулся. Глубокий. Глаза открыты и в них видится упрек…

— Душа…

— Ушла, — мейстер Шварцвертер поджал узкие губы.

А глаза он подводил темной тушью, и эта привычка многим казалась куда более отвратительной, нежели его любовь к собственной работе.

— Ушла ли… — Вильгельм, выглядевший на редкость погано, отлип от стены. Его слегка пошатывало, а из распухшего носа все еще шла кровь, вот он нос и заткнул. Батистовым платочком. Скатал в трубочку и сунул в левую ноздрю.

— Я ее не дозвался, — мейстер раздраженно сцепил пальцы и потянул, раздался мерзкий щелкающий звук, который заставил Диттера поморщиться. — И это уже третья душа, которая не соизволила ответить… начинаю, право слово, сомневаться в собственных силах.

— Сомневаться всегда полезно.

Третья? Допустим, была еще Соня. А третий кто?

— Вы, фройляйн… вы… — он уставился на меня премрачным взглядом. — Вы были первой в череде явно подозрительных смертей…

Диттер осматривал тело.

Вильгельм, опершись на холодильный шкаф, то ли наблюдал за осмотром, то ли дремал с открытыми глазами. Монк, как всегда, держался тенью.

Где это дознаватель так потратился? Поисковое заклятье? Но зачем? В прошлый раз он то ли не счел нужным воспользоваться им, то ли… что-то изменилось? Что именно?

Я заставила себя вернуться к прерванному разговору.

— И что именно показалось вам подозрительным?

Мейстер коснулся тяжелой серьги и произнес:

— Меня не допустили к телу…

Интересно. И… он имел право заявить о подозрениях, положение позволяло. Тогда почему…

— Более того, мне было настоятельно рекомендовано не уделять излишнего внимания факту трагической гибели столь юной особы…

— И вы послушались? — Вильгельм вытащил затычку из носового платка и шмыгнул носом. Потрогал переносицу. Сунул мизинец в ноздрю.

— Нет, конечно. Видят боги, ваше тело не вскрывали, однако поверхностный осмотр не выявил каких-бы то ни было подозрительных обстоятельств.

Палец дознавателя переместился в другую ноздрю.

— Я взял пробы волос и плоти… у нас здесь неплохой анализатор ядов, однако вы были чисты, фройляйн… чисты, мертвы и спокойны… правда, ваша душа не отзывалась, но… сами понимаете, это лишь косвенно подтверждало версию ваших родичей о естественной смерти… и, к моему преогромному сожалению, я был вынужден отступить.

А Норму пытали. Я поняла это, стоило сделать шаг… ей было больно, и боль эта еще держалась в теле. Сгустки темной энергии узором, повторяющим рисунок на коже. Делали его ножом и огнем…

— Но я рад, что вы вернулись. Это многое объясняет.

Это ничего не объясняет, но я промолчу: не стоит разочаровывать мейстера.

Сломанные пальцы. Содранные ногти. И следы ожогов на ладонях… на внутренней стороне бедер, которые Диттер раздвигает и мне это почему-то неприятно. Я закрываю глаза, но боль становится… явной? А душа.

Норма? Ты здесь, Норма? Ты ведь так долго умирала, что не могла не захотеть поквитаться с мучителями… ты была доброй… мне это непонятно, но это мне. А ты была. Доброй.

Ты заседала в этих растреклятых комитетах. Ездила по приютам, вникая в их нужды. Другим-то плевать, а ты по-настоящему была неравнодушна. И я знаю, что твои родичи не одобряли этого… но ты впервые ослушалась отца…

Я выдохнула. И похолодало. Ощутимо. Замер Вильгельм. Отступил Монк. Правильно, свет нам не нужен, хотя потом… я попрошу его и он согреет озябшую твою душу… тело манит. И Диттер отпускает его. Правильно. Хватит мучить…

Она больше не была девственницей и невинности лишилась не по собственному желанию. Отнюдь. Она просила. Умоляла. Тогда это еще казалось странной игрой, жестокой, но в обществе порой играли на редкость отвратительные шутки, особенно над теми, кто выделялся.

Норма выделялась.

Прости. Мы бы никогда не стали подругами, слишком разные, слишком… но сейчас я слышу эхо твоей души и твоей памяти. Помоги мне… пожалуйста, помоги найти их. Покажи… И мы постараемся, чтобы это зло не осталось безнаказанным.

Она по-прежнему не верила в месть. Даже там, за гранью… я бы не отказалась… я бы осталась, чтобы свести с ума убийц, а она… она их простила? Простила?! Вот так взяла и…

Все-таки целительницы не совсем нормальны. Наверное.

Я коснулась ледяной кожи. Мы поговорим. Извини.

Я не представляю, как правильно вызывать душу… точнее, представляю, училась как-никак… и в соседнем защищенном зале есть штатная пентаграмма, как и пара защитных контуров, готовых удержать душу, если вдруг потянет ее раствориться в великом небытии…

Нам это не нужно. Мы просто поговорим, и я позову Монка, ибо она заслужила такого проводника… и клянусь, загляну в твой треклятый приют. Что там им нужно? Крышу новую? Будет им новая крыша… а вот в покровительницы и не проси. Какая из меня, ко всем богам, покровительница? Я мертвая. И я слишком люблю жизнь, чтобы тратить ее на всякие глупости… не глупости? Извини, мы по-разному видим мир. Ее был теплым. Солнце. Ветер. И белый песок. Темная вода источников и та казалась разноцветной, переливалась драгоценными хинскими шелками…

В ее мире люди были неизменно добры. А еще улыбались, не издевательски, без насмешки, но просто потому что тоже радовались жизни…

В ее мире умели прощать. А еще там не было зла. До тех пор, пока она не попала… Куда?

Впечатления будто стерты, размыты… и я знаю, что Норма старается, она понимает, как это важно. Не из мести, отнюдь, она не хочет, чтобы за нее мстили, но предотвратить подобное она обязана…

Предотвратим.

А месть…

Моя богиня не любит, когда обрывают нити мира. С уходом Нормы он стал темнее…

Сосредоточиться. Я помогу. Утро, верно? С чего оно началось?

Утренний кофе, почта и булочки со сливочным кремом. Отец… он снова недоволен: на благотворительность уходит слишком много денег, и что с того, что Норма имеет право тратить собственное приданое, лучше бы она использовала его, чтобы мужа найти…

Разговор оставляет неприятный осадок. И Норма решает прогуляться. В сад. В саду по раннему времени пусто. Птицы поют и… грохот колес по мостовой. Знакомый…

Кто-то очень знакомый, кого она рада видеть. Она не помнит лица — наверняка неспроста, — но вот само ощущение радости не удалось скрыть. И готова поклясться, что радость эта весьма специфического свойства. Кто бы ни подошел к ней, он был симпатичен Норме.

Любовь? Еще нет. Скорее глубокая личная симпатия… я пытаюсь поймать это ощущение, слишком уж оно… непривычно? Нет, я сама тоже испытывала симпатию к людям. Иногда. Но не такую…

Парк. Дорожка. Беседка. Здесь тихо и любопытствующие взгляды не помешают.

Отец будет недоволен. Чем? Выбором. Он предпочел бы состоятельного супруга, но…

Не в деньгах дело. А в чем тогда? Настойчивость заставляет Норму отступить. Извини. Я не привыкла говорить с мертвыми и вообще… предпочитаю конкретику, а тут сплошные эмоции, в которых с непривычки легко заблудиться.

Беседка, стало быть. Знаю я эту беседку, расположенную в месте столь глухом, что она давно сыскала в городе славу вполне определенного рода. Говорят, лет двести тому достаточно было приблизиться к этой самой беседке, чтобы запятнать репутацию.

Нет, внутри бывать не доводилось, я все же предпочитаю комфорт и гостиницу, а игрища на природе — для любителей. И вовсе я не пошлая, а Норму тем паче ни в чем подобном не подозреваю. Она слишком благовоспитанна, чтобы согласиться даже на поцелуй без брака…

Он привел.

Значит, все-таки он… а то симпатия симпатией, но вкусы у людей бывают разные. И возмущаться не стоит, была у меня одна приятельница, с которой мы однажды в постели очутились. Ничего себе опыт, но не сказать, чтобы совсем уж шокирующий. Просто мужчины мне больше по вкусу.

И Норме, выходит, тоже. Вот, уже что-то общее нашлось. Так что с беседкой?

…провал.

То есть беседка была, беседа тоже, а потом провал и пробуждение.

Комната. Стены убраны коврами. Потолок низкий и темный. Сыро. Пахнет плохо… но скоро запахи перестают иметь значение. Они приходят… мужчины и женщины… Много. Ей кажется, что много, но мне достается размытая картинка, в которой я насчитываю едва ли с полдюжины человек. Они обряжены в серые просторные балахоны, а лица скрыты масками. И маски знакомы.

У нас хранятся подобные, сделанные из нескольких слоев плотной ткани, пропитанной особым клеем. Когда-то считалось, что в состав его добавляли травы, способные избавить от заразы. Безликий верх. Носы-клювы, где скрывалась сложная система труб. Они не только фильтровали воздух — примитивно и преотвратно, даже если добавить в специальные емкости желтоватые комочки дезинфектанта, но и голос искажали.

У каждой был собственный.

Зачем прадед собрал эту коллекцию, понятия не имею, но в детстве мне нравилось примерять чумные маски, представляя себя чудовищем.

Тем, из памяти Нормы, представлять не приходилось. Они и были чудовищами, пусть и по недоразумению запертыми в дрянной человеческой плоти.

Насилие. Ненавижу насилие. Крики жертвы вязнут в коврах, а люди-птицы — маски были клювасты и делали владельцев похожими на огромных уродливых воронов — веселятся. Кто-то первым берется за нож, кто-то выхватывает угольки из жаровни. Ей так больно.

И я хочу утешить, но… мы обе понимаем: надо смотреть. Всматриваться. Балахоны? Он коротки, едва закрывают срамные места, а потому я изо всех сил разглядываю насильников, пытаясь уловить хоть что-то…

Шрамы. Метки. Татуировки… вот тот, определенно, полноват. И ноги его бледные с выступающими венами явно принадлежат нездоровому человеку. А вот эта маска, что стоит в отдалении, явно надета женщиной. Уж больно характерный пышный зад. От нее пахнет…

Осторожно, в чужую память легко привнести мусор собственной.

А мучения длятся. И длятся. И…

В какой момент я замечаю тень в углу? Сперва она расплывчата, и мне стоит немалого труда сосредоточить внимание Нормы на этой тени. Человек?

Да. В балахоне. В маске. Только во всеобщем веселье, которое давно перешло ту грань безумия, за которой нет возврата, он не принимает участия. Просто… наблюдает? Почему? Кто он? Он уходит незадолго до того, как в чьей-то руке появляется нож.

— Голову, — слово-команда обрывает смех. И несколько рук вцепляются в разодранное искореженное тело. Норма уже едва дышит, да и смерти… смерти она никогда не боялась, просто не думала, что та будет настолько страшной.

И отец… С ним поругалась… Сестрам не сказала, что любит.

Передам.

…у отца прощения… если бы она была осторожней…

Имя назови.

Она не может… это будет неправильно. Покрывать того ублюдка неправильно, который из беседки ее в подвал переместил.

Я не могу этого знать наверняка. Вдруг он невиновен? А я назову имя, и это будет почти приговором. Норма знает, как порой сложно добиться правосудия.

Твою ж… Я все равно найду этого ублюдка, и мы поговорим. Вдвоем. Без полиции. А там… будет видно.

Норма вздыхает. Она умерла. Она смотрела на себя, распятую на камне-алтаре, истерзанную и уродливую, и удивлялась той легкости, которая наступила в душе. Да, эта жизнь не удалась, но ее ждал светлый путь…

Она ступила на него.

А я, моргнув, тихо произнесла:

— Монк… помоги ей… пожалуйста.

Сама же тихо сползла на пол, села, обняла себя и закрыла глаза. Мы с Нормой не слишком хорошо ладили, но… без нее мир стал много хуже.

ГЛАВА 32

— Значит, тень. — Вильгельм ел.

Много и с немалым аппетитом. Он подвинул к себе блюдо с перепелами, тушенными в меду, и второе, с картофельными дольками.

Картофельный салат. Колбаски, жаренные на открытом огне. И еще что-то… наша кухарка расстаралась на славу, вот только меня все еще слегка мутило.

— Тебе только это интересно? — Диттер чесночные колбаски обнюхивал и вид имел пререшительный.

— Нет… мне интересно, как в одном маленьком городке накопилось столько дерьма…

— Это… старое дерьмо. — Я плеснула себе вина. Темное. Красное. Тягучее, с виду на кровь похоже, только пахнет цветами.

Я думала.

Там, в мертвецкой, отмахнувшись от мейстера и Диттера, который сел рядом и накинул на плечи мои куртку. И по дороге… я позволила Вильгельму сесть за руль, а сама закрыла глаза и сделала вид, будто сплю. Монк не мешал, тоже был задумчив. Инквизиторы тихо переругивались, но мне не было дела до их разборок.

Я все еще думала.

Тогда, много лет назад… молодые люди, которые взяли и объединились… бывает… опиум и кое-что покрепче, чувство неудовлетворенности жизнью, скука и… как итог тайное общество, где можно было все… тоже возможно. Но каков шанс, что история, не просто замятая, но надежно сокрытая, как понимаю, погребенная под грудами правдоподобной лжи, взяла и повторилась?

Снова общество. Снова…

— Он был тогда, — я произнесла это, пробуя вино, в котором явственно ощущался привкус крови. И это мне не привиделось. Я оглянулась, и Гюнтер возник за левым плечом.

— Мне показалось, что вам стоит учитывать некоторые особенности нынешнего вашего состояния…

Я кивнула.

Стоит? Хорошо.

— А…

— Рашья знает свой долг. И я осмелился взять на себя составление соответствующих бумаг. Аарон Маркович согласен, что подобного рода сделки надлежит заверять нотариально, дабы избежать в будущем неприятных исковых заявлений…

Спасибо. Обоим. И это действительно надо было сделать еще вчера или позавчера… нет, я верю людям. В целом. Глобально так сказать. Некоторым даже больше, чем прочим, но…

С договором надежней.

А то потом вдруг окажется, что я обманным путем заманила беспомощную женщину в страшный свой дом и там издевалась, отымая кровь…

Кровь и вино — отличное сочетание.

— Еще мы взяли на себя труд выправить документы. К сожалению, Рашья пребывает в стране на не совсем законных основаниях, как и старшая ее дочь… понадобится ваше заявление…

— Пусть Аарон Маркович составит, я подпишу…

— Девочка неграмотна.

— Найдите учителей… и Гюнтер, ей необходимо будет представление…

А еще регистрация в Церкви, как-никак ведьма, хоть и юная. Но этим я инквизиторов озадачу, пусть отрабатывают съеденных перепелок.

Старик слегка склонил голову.

Не сомневаюсь, что образованием маленькой дикарки он займется, пусть исключительно из чувства долга: нельзя позволить, чтобы в столь благородном древнем семействе кто-то из дворни не умел читать. Нет, эти заботы мне есть на кого переложить.

— Он был тогда… — я повертела бокал в пальцах. — И уцелел… чудом или…

Не чудом?

А что если то общество было лишь… скажем, пробой пера? Игрой, которая переросла в нечто большее? Помнится, имелся у меня приятель, испытывавший просто нечеловеческое желание руководить кем-то… не важно, слугами ли в отеле или любовницей… из-за этого мы и разошлись. Не имела я желания отчитываться кому-то в своих действиях или, упасите боги, подчиняться.

— Он испугался… когда всех зачистили… думаю, испугался крепко… — Как ни странно, но меня слушали. Вильгельм не переставал жевать, Диттер гонял по тарелке одинокую горошинку, Монк же просто сидел. Но слушали все.

И Гюнтер, державшийся в тени столовой.

— Не знаю, что стало с заводилами…

— Сожгли. — Вильгельм сунул кусок хлеба прямо в блюдо. — Что? Когда вызов пришел, о старом дерьме первым делом вспомнили… мне с собой дело сунули. На почитать.

— И как?

Вильгельм скривился, а капля острого соуса, сорвавшись с хлеба, упала на скатерть.

— Свою смерть они заслужили…

— Почитать оставишь?

— А тебе своих кошмаров мало? Хотя… бери… тогда всех зачистили… и многих прижали из тех, которые достойные и опора города… кому удалось доказать непричастность, просто уехали подальше. Другие отделались штрафами или покаянием… были и те, кто на рудники попал. А заводилы, как ты выразилась, на костер… и без милости.

Милость у Церкви была специфической. Но, пожалуй, я бы не отказалась от чаши с дурманом, все же очищающее пламя…

Нет.

Заслужили. И те, и эти… и надеюсь, меня позовут на сожжение. Пусть ныне публичные казни ушли в прошлое, однако на этой я бы поприсутствовала. Я не Норма, у меня со всепрощением сложно.

— Значит, тоже думаешь, что кто-то из прежних… испугался, затаился… а может, и покинул город, когда почувствовал, что жареным пахнет… все-таки раскрытие их было делом времени. — Вильгельм попытался стереть пятно, но лишь размазал. И воровато оглянувшись, он кинул на него салфетку. — А теперь вернулся и потянуло на старое…

Вернулся.

Мой дядюшка уезжал из города. И не просто из города, он довольно спешно, если верить бабушке, покинул страну, чтобы вернуться пару лет назад. Подозрительно? Или просто совпадение? Как понять?

Диттер постучал пальцем.

— Ждать тридцать лет?

Или не ждать. Мало ли что происходило в другой стране? На тех же островах?

— Мы чего-то не знаем, — произнес Вильгельм, облизывая пальцы. Кажется, он додумался опустить их в соусницу.

— Мы до хрена чего не знаем, — Диттер укоризненно покачал головой.

А я согласилась.

Не знаем, но… кое-что узнать можно. Завтра… заодно уж передать все извинения и заверения. Тут я скривилась: терпеть не могу эти вздохи-ахи, но что поделаешь.

Дом семейства Ингвардоттер выделялся среди прочих: светлые стены, прямые линии, в кажущейся простоте которых была своя магия. Цветные витражи. Статуи.

Здесь было… слишком светло. И я поправила шляпку, чтобы вуалетка хоть как-то прикрыла глаза. Нет, солнечный свет не причинял боли, но вот раздражение появлялось.

Я слишком чужда этому месту. Я…

— Миленько, — проворчал Вильгельм, раздраженный, явно с недосыпу. Уж не знаю, что он пытался отыскать, но ночью герр дознаватель обошел весь дом, не поленившись заглянуть в подвалы.

Винный погреб искал? Или сырную комнату? К слову, туда следовало бы заглянуть, проверить процесс, да и учет провести, а то ведь дело такое… хороший сыр просто так не купишь, а уж тем более по старинному семейному рецепту. Неуместные мысли.

Мне предстоит не самая приятная беседа с родственниками Нормы, которые, вполне вероятно, считают меня убийцей, а я о сырах думаю. Я поправила белый воротничок платья и, оттягивая начало неприятной беседы, огляделась. Светлый песок. Белесые ветви плакучих ив и тихое журчание фонтана. Однако в этой благости просматривались первые признаки упадка.

Садовника или рассчитали, или платили столь ничтожно мало, что он не давал себе труда присматривать за садом. Ивы не стригли пару лет, и форма крон их изменилась и не в лучшую сторону. На грязной зелени газона проступали пятна земли.

А вот и полынь серая кладбищенская. И значит, кто то в светлом доме магией балуется… любопытно…

Трещина в цветном стекле. Щербатые ступеньки. Стук дверного молотка, усиленный магией, спугнул голубей, гнездившихся под крышей. К счастью, голуби были не белыми.

Открыли нам далеко не сразу.

— Вы?

— Я, — ответила я, разглядывая Теодора Ингвардоттера, соизволившего лично подойти к двери. Кажется, дела у семейства обстояли куда хуже, чем можно было предположить. Или у дворецкого выходной? А герр Теодор просто проходил мимо.

— Да как вы… — его лицо медленно наливалось краснотой.

— У нас к вам есть вопросы. — Вильгельм невежливо оттеснил меня и сунул под нос хозяину белую бляху, которая произвела воистину магическое впечатление: плечи Теодора поникли, а сам он разом будто сделался старше.

— Она…

— С нами, — Вильгельм сунул два пальца под воротничок и дернул шеей. — Мы хотели бы побеседовать…

— Конечно.

В доме пахло горем. И пылью. Здесь явно убирали, но то ли неумело, то ли лениво, не давая себе труда заглядывать в дальние углы. Свет проникал в узкие окна, а витражные стекла окрашивали его в алый, голубой, желтый, и пятна ложились на белый пол. Белая лестница начиналась меж двух колонн.

Светлые картины висели на стенах… много воздуха, пустоты и… все еще горя. Он действительно любил дочь. И теперь стоял, растерянный, еще не способный осознать того факта, что Нормы больше нет.

И я… Я его понимала. Я сама долго не могла поверить. Все ждала и ждала… я ложилась спать, безумно надеясь, что на следующий день все переменится, что родители вернутся, что они просто уехали и надо подождать. Я и ждала. День за днем. Два и три… и месяц, и год… и не знаю, в какой момент произошло принятие.

— Я не убивала Норму, — я понятия не имела, что следует говорить в подобных случаях.

Сама я ненавидела слова.

Сочувствую… соболезную… на похороны приносили пироги, будто они каким-то непостижимым образом излечат душу. Я ненавидела эти пироги и людей, которые не желали оставлять меня в покое. Меня жалели, бедную девочку, оставшуюся сиротой.

Меня разглядывали. Перешептывались. И порой в словах сквозило странное злорадство, которого я до сих пор не способна осознать.

Теодор махнул рукой. Огляделся… нахмурился и открыл было рот. Вздохнул:

— Я отпустил прислугу… чай…

— Обойдемся без чая, — я взяла его под руку. — Мне жаль… мы с Нормой не слишком ладили… для меня она была чересчур идеальна…

Он кивнул. И в глазах появилась… надежда? Определенно. Только на что он надеется?

— Но я ее не убивала, что бы вам… все куда сложнее, — я подвела Теодора к диванчику, которому явно требовалась реставрация. Вон темное гобеленовое покрытие выгорело, а местами и протерлось.

Определенно, им было на что тратить деньги помимо благотворительности.

— Расскажите о том дне, — попросила я, а Тео вцепился в мою руку.

Он не старый. И выглядит вполне прилично. Овдовел лет этак пять тому назад и мог бы подыскать невесту с неплохим приданым. Титул взамен на деньги — неплохой вариант, а он продолжал жить один.

…или не в деньгах дело?

Мужчины мало внимания обращают на обстановку, а Норму больше занимали чужие проблемы, нежели содержание дома. Слугам же… опыт показывает, что в большинстве своем им глубоко плевать на хозяйские беды, собственных хватает.

Диттер устроился за софой. Вильгельм подтянул кресло поближе, причем под ним обнаружился целый выводок пыльных клубков.

— Я… день обыкновенный… мы поругались… мы часто с ней ругались. Она была такой…

— Святой.

— Светлой, — поправил Теодор, освобождая руку. Он отряхнулся, подтянулся, приходя в себя. — Слишком светлой для этого мира, поэтому ее и…

Если ему будет легче так думать, то пускай. Я промолчу.

Инквизиторы тоже.

А Монк, прилипший к стене меж двух светлых картин, и вовсе не в счет, хотя уж он-то мог бы многое рассказать о душах и путях их.

— Она… просила денег… для приюта… она была в этом… в комитете, — он говорил медленно, тщательно проговаривая каждое слово. — Постоянно кому-то помогала… надо было отпустить ее учиться… она хотела… в столицу… глядишь, все и…

Он замер, уставившись на собственные руки. Да, с этими мыслями ему не расстаться. А что, если… если бы Норма отправилась на учебу? Если бы прижилась в столице… если бы нашла себе кого-то по вкусу… все ж в нашем городке выбор женихов, мягко говоря, ограничен… Если бы она создала семью. Если…

— Ей жаль, что вы поругались. Она очень любила вас и своих сестер… она просила передать.

Тео сглотнул. И… замер. Сжал кулаки. Тихо произнес:

— Что будет… тем, кто… кто ее убил?

Тем?

Уже во множественном числе… его ведь не было там или…

— Мейстер Шварцвертер мой старый друг, — пояснил Теодор, видя наше недоумение. — И ради нашей дружбы он не стал скрывать… ничего не стал… я знаю, что моя девочка умирала долго, мучительно… я знаю, что с ней сделали. И я хочу знать, что сделают с теми, кто…

— Костер. — Вильгельм был серьезен как никогда. — Клянусь своим именем.

И Теодор слегка наклонил голову, принимая обещание.

— Она просила денег… я отказал… мне девочек в свет выводить, а это дорого… мы не разорены, вы не подумайте… просто… я не знаю, что со всем этим делать, — он развел руками. — Анна смотрела за домом, а ее не стало и… я как во сне жил… думал, хуже уже не будет. А оно…

Стук каблучков разнесся по дому. И мы все обернулись на лестницу. Ингрид, младшая сестра Нормы. А девчонка подросла… и похорошела, с неудовольствием вынуждена была отметить я. Не люблю красивых женщин. Хрупкая. Воздушная. Вся какая-то… полупрозрачная, что ли? Облако белых волос. Остренькое личико. Глазищи огромные, губы бантиком… а ведь эта бледность отчасти искусственного происхождения, как и тени под глазами. Мужчины могут быть слепы, но меня не обманешь: девчонка умела пользоваться косметикой. И кудряшки ее слишком уж аккуратны: не обошлось без косточек.

Платье темное, траурное, но выгодно подчеркивает тонкую талию. Квадратный вырез глубок ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но при этом приоткрыть грудь… и оба моих инквизитора уставились на эту самую грудь… и не только на нее.

Я испытала преогромное желание пнуть Диттера. И Вильгельма. В доме, между прочим, траур, а они девицу взглядами облизывают. И плевать, что она не против.

— Папа… — всхлипнула Ингрид и, протянув руки, бросилась к отцу, который вскочил, обнял ее. — Папочка…

Плечики вздрагивали от рыданий, и на долю мгновения я испытала укол совести. На очень маленькую долю. Рыдания были картинными, призванными продемонстрировать окружающим глубину горя. А пахло от девицы кровью, и вовсе не той, которой пахнет от любой девицы раз в месяц.

Может, порезалась? Или… Нет, зачем ей желать Норме смерти, тем более такой… нелепейшая мысль… Однако я ее сохранила. Позже озвучу, а пока…

— Извините, — я встала. — Похоже, нам не обойтись-таки без чая… не стоит провожать, кухню я найду сама…

Только сперва загляну на второй этаж. Здесь было почище. Пыли лежало меньше, а может, она умело пряталась в потоках света. Ковровая дорожка. Старинные гобелены на стенах. Оружейные пары и древнее чучело медведя, застывшего на задних лапах. От чучела пахло лавандой и порошком от моли, но, кажется, средства не слишком помогали, поскольку над медвежьей головой кружился выводок полупрозрачных бабочек.

Двери… двери…

Эта комната в зеленых тонах явно принадлежала Норме, здесь еще витает запах тех резковатых цветочных духов, которым она отдавала предпочтение. И платье, небрежно брошенное на спинку стула, узнаю. Нарядов у Нормы было немного и, как понимаю, отнюдь не из-за бедности семейства. Наряды ей были неинтересны.

Я тихо вышла и бросила на дверь сторожка.

Похоже, после смерти сила моя стабилизировалась, иначе и не объяснить, что заклинания мне отныне даются легко. В комнату Нормы мы вернемся, а меня интересовали другие.

Будуар в бледно-лиловых тонах. Свежие обои. И ширма с лотосом… почему-то меня передернуло, хотя очевидно, что в данном случае имеет место обыкновенное совпадение. Священный лотос — популярный мотив… новый ковер на полу.

Запах духов. Сладких. Душных. И ощущение, что разлили их специально, перебивая другие ароматы. Зеркало, тоже новое, улучшенное, я такое себе два года тому заказала. А на туалетном столике выводок разного рода флаконов и флакончиков. Вот эти мне знакомы, сама подобными пользуюсь, а вот здесь что-то новое, с ванильной отдушкой. И настойка с кайенским перцем для роста волос. Для осветления. Восстановления. Питания… маска для рук… масло для ногтей… боги, у меня столько всего нет, а ей… Ингрид отнюдь не так близка к свету, как ее сестра.

— Здесь вы ничего не найдете, — звонкий голос заставил обернуться. — Ингрид умеет прятать свои секреты.

А вот и Эльза, младшая из сестер. С виду ей лет десять. Те же светлые волосы, заплетенные в косички, те же остренькие черты лица, правда, сейчас напрочь лишенные всякой прелести. Шея длинная. Руки в мелких царапинах, будто по кустам лазила. Платье в клеточку с пышной юбкой, на которую село чернильное пятно.

— А где найду? — Что-то везет мне в последнее время на детей. И недружелюбных. Ишь, зыркнула светлыми глазами…

Ей бы линию роста бровей подправить. И подкрасить не мешало бы, а то на этом белесом личике цветов, казалось, вовсе нет. И ресницы длинные, пушистые, но светлые, а потому создается впечатление, будто они отсутствуют.

— Не знаю, — девочка наморщила нос. — Но в комнате она точно ничего такого не держит…

И я догадываюсь почему. Наверное, стоит порадоваться, что единственная сестра моя росла вне моего дома. В этом имелся определенный смысл.

— Ты неживая.

— Знаю.

— Но выглядишь как живая.

— Почти.

Кожа слегка бледновата, глаза вот краснотой отливают, и, что самое мерзкое, цвет этот усиливается, похоже, скоро придется прятаться за очками. Или шарфик в тон купить? Пока не решила.

— Ты меня растерзаешь?

— Я никого не терзаю, — я улыбнулась, вспомнив, что детям и старикам улыбки нравятся. Располагают, так сказать.

Эльза склонила голову набок, отчего одна косичка примялась, а вторая стала торчком. Ленты почти развязались.

— Нам лучше уйти, — сказала она, решив что-то. — А то Ингрид, если узнает, разорется… или отцу нажалуется. Она вечно на все жалуется.

И мне протянули руку. Липкую и не слишком то чистую руку. А я ее взяла. Тепленькая… надо будет сказать Тео, пусть поговорит с детьми на тему, что свет, конечно, это благо, но вот каждому встречному доверять не стоит.

— Я знаю, кто ты… Норма сказала, что тебя боги наказали, вернув в мир живых. И за дело, потому что ты — бессердечная стерва.

Да, дети прелестные создания. Особенно в своей откровенности.

— Я не слишком расстроилась… покажи мне, где кухня.

Стоит все-таки чаем заняться.

— Внизу, — ответило дитя и поморщилось. — Фрау Кляйшниц не любит, когда кто-то мешает ей готовить…

— Мы не будем мешать. Мы просто поставим чай… так значит, у твоей сестры есть секреты?

Если кто-то что-то и видел, то это незамутненное совестью создание, которое явно не до конца осознавало всю ценность информации.

— У которой?

— У Ингрид… впрочем, и у Нормы, как я понимаю, они имелись.

Девочка кивнула.

— Расскажешь?

— А надо?

— Сама решай… мы все равно будем искать тех, кто убил Норму, однако чем меньше мы о ней знаем, тем сложнее это будет сделать…

— Ингрид ее не убивала. — Дитя не делало попыток выдернуть руку, да и к кухне меня вело бодро. — Ингрид боится вида крови… она хочет стать темной…

— Почему?

— Темным больше позволено… настоящей ведьмой. Я видела, как она книжку читает.

— Какую?

— Тонкую.

Исчерпывающая информация. Тем более что я не знала никаких книг, позволяющих сменить масть. Это же… это ненормально, вот! Если бы можно было просто взять и… отказаться от посвящения своему богу? От призвания?

Сути?

Бред какой.

— Зачем ей?

Кухня находилась в полуподвальном помещении и пребывала в том состоянии беспорядка, который весьма наглядно демонстрировал, что бывает с домами, лишенными хозяйского присмотра. Нет, я понимаю, фрау Ингвардоттер оставила мир живых, но… Норма ведь не была ребенком!

И благотворительность — дело хорошее с точки зрения общества, но собственный дом…

Темный пол. Какие-то пятна на нем, то ли масла высохшего, то ли крови… нет, не крови. Запах гниения, кислой капусты и помойного ведра, которое давно следовало бы вынести на помойку.

— Она хочет замуж выйти. — Девочка не видела вокруг ничего странного. Она перешагнула через картофельные очистки, рассыпанные вдоль коридора, и остановилась перед дверью. — За кого-нибудь богатого… чтобы он любил ее без памяти и увез отсюда.

Эльза наморщила носик и сказала:

— Она ненавидит этот город.

Надо же… Интересно, что бы она сказала, узнав, что темные ведьмы не слишком-то спешат с замужеством, видя в нем изрядное ограничение свободы. Да и любить без памяти… приворожить надеялась, что ли?

Я открыла дверь. Пар. И на редкость вонючий, я даже зажмурилась и рукой помахала, разгоняя облака. Что-то шипит, что-то скворчит, что-то горит, источая вонь… над огромной, весьма устаревшей модели плитой колдует неряшливая бабища в грязном фартуке. Всклоченные рыжие волосы были прикрыты косынкой. Лицо блестело паром…

— Я ж говорила, не мешай! — рявкнула она, не оборачиваясь. А обернувшись, добавила: — Ишь, повадились лазить… в мое время господа на кухню и не заглядывали…

— А зря, — я провела пальцем по ближайшему столу.

Само собой, он зарос грязью так, что исходного цвета не видать было. Мой взгляд скользнул по кухне, отмечая и раскрытые дверцы посудных шкафов, в которых зарастал жиром фарфор, и расколотые белые тарелки, брошенные у мусорного ведра. С каких это пор прислуга позволяет себе вот так бить посуду?

Окорок, небрежно прикрытый тряпицей. И пара жирных каплунов рядом. Приготовили к выносу? Вот и мешочек с крупой. Я сунула палец в крынку, облизала… да, сливки были хороши, жирные, отстоявшиеся.

— Чего тебе надобно? — Бабища уперла руки в боки.

— Чаю, — мирно заметила я, раздумывая, стоит ли вмешаться. Все-таки дело чужое, а я не настолько альтруистична, чтобы налаживать быт посторонней семьи.

Бабища фыркнула. И рукой отмахнулась.

— Некогда мне с чаем возиться…

Я же принюхалась… к кускам мяса, которые доходили в тазу, даже не прикрытые полотенцем. Аромат их, слегка подпортившийся, манил мух… и даже Эльза скривилась и потянула меня за рукав.

— Это что? — я ткнула пальцем в таз.

— Ужин, — рявкнула бабища. И челюсть вперед выпятила. — Будет. Если всякие тут мешаться не станут.

Мясо было синеватым и наверняка несвежим… уже пару дней, как несвежим, в отличие от окорока. Этак она мне свидетелей вкупе с подозреваемыми потравит.

Я заглянула в холодильный шкаф и скривилась. Почти пуст. Сыр с плесенью, правда, неблагородной, но обычного синего пушистого свойства, которая имеет обыкновение портить продукты. Мятые помидоры… какая-то трава…

— Она хоть готовить умеет? — шепотом спросила я Эльзу, и та помотала головой.

Чудесно.

— Вы уволены, — я вытерла руки о полотенце, правда, чище они не стали. Полотенца кухонные если и стирались, то еще при жизни прежней хозяйки дома.

— Чего?

— Уволены, — повторила я. — Совсем.

— Ах ты… потаскуха… — бабища добавила пару слов покрепче, заставивших ребенка вжать голову в плечи. И покачнулась, пошла, колыхая бюстом. — Будешь ты тут мне говорить…

— Буду, — я не стала отступать, но ткнула пальчиком в этот самый бюст. Коготь пропорол и фартук, и саржевое платье, и кожу, что характерно, увязнув в подкожном жиру.

Бабища не сразу поняла. Она остановилась. Хлопнула глазами. А я вытащила палец и, пользуясь удобным случаем, взялась за горло. Широкое такое горло… его двумя руками не сразу обхватишь, но я постаралась. Сдавила. Дернула. И почти не удивилась, когда эта туша рухнула на колени. Она попыталась стряхнуть руку, а поняв, что не выйдет, завыла…

— Вон пошел, — велела я мужичку, сунувшемуся было на кухню. И тот шарахнулся, демонстрируя немалое благоразумие. — А ты, отрыжка тьмы, слушай сюда… сейчас ты соберешь вещи… только свои вещи… тронешь что-то из серебра…

А ведь трогала, по ужасу в светлых глазенках вижу, трогала… да уж, запустила Норма дом.

— …или прочего имущества, руки отсохнут. Веришь?

Она булькнула что-то.

— И уберешься немедленно…

— Папа огорчится, — сунулась Эльза. — Он готовить не умеет…

— Я тоже не умею… телефон в доме есть? Чудесно… сегодня пришлют приличную кухарку… да и с остальной прислугой, — я разжала руку. — Деточка, запомни, в этом мире полагаться стоит только на себя… сама не сделаешь, от остальных не жди.

Эльза кивнула. И смотрела она на меня… не с ужасом смотрела. С восторгом?

— Вон пошла, — велела я кухарке, которая пыталась подняться. — И о рекомендациях заикнешься, так я их сама напишу…

Чайник мы нашли в углу. Медный, снаружи заросший жиром, изнутри затянутый белесой накипью, но кастрюли пребывали в еще худшем состоянии. Надо будет сказать агентству, чтобы прислали с дюжину человек: дом придется отмывать.

— За прислугой надо приглядывать, — я перемыла чашки и блюдца, которых обнаружилось с полдюжины, — иначе, чувствуя собственную безнаказанность, они из адекватных людей превращаются вот в такое…

Тронуть окорок кухарка не посмела. А на мужичка, выглянувшего-таки из своей норы, рявкнула. Правда, тут же затряслась и исчезла, громко хлопнув дверью напоследок.

Серебра в ящике, который просто стоял — поразительная беспечность, — осталось на донышке. Разворовывали его давно и, полагаю, с немалою охотой.

— Так что там с Ингрид?

— Она хотела стать черной, только петуха убить не сумела.

— Какого петуха?

— В книжке написано, что надо сперва отказаться от света… плюнуть на статую Исцеляющей… или, если не поможет… надо… надо… пописять на нее… — девочка густо покраснела.

Да уж… Интересно, кто это додумался до подобного? Полагаю, в храм она не пошла, а вот в домашнее святилище — идиотка!

— Тогда богиня оскорбится и заберет дар…

Вполне возможно.

— А потом надо провести темный ритуал. И жертву… она петуха купила…

Дважды идиотка.

— Дальше я прочитать не успела… а потом она книгу перепрятала.

Плита едва-едва грела, камни стоило заменить уже давно, но, подозреваю, деньги, выделенные на это, ушли в карман поварихи.

— Но петуха она не убила… плакала потом. И на меня накричала… она крови боится.

— А ты?

— Нет, — девочка помотала головой. — Я стану целительницей…

Если оскорбленная богиня не накажет все семейство.

— …и поеду учиться… правда, папа Норму не отпустил…

— Тебя отпустит.

Поднос. Чашки, блюдца, ложечки… розетка с засохшим вареньем, несвежие булки, из которых вышли несвежие сэндвичи. Их мы украсили вялой зеленью.

— Они с Нормой ругались. — Эльза, забравшись на табурет, наблюдала за мной. — Ингрид хотела в столицу… в свет, а Норма говорила, что нельзя тратиться на наряды, когда вокруг столько бедных людей, что Ингрид и без того слишком много денег впустую спускает.

— А Ингрид полагала, что это Норма спускает деньги впустую.

— Да, — удивленно произнесла девочка.

Понятно.

— А отец кого больше слушал?

— Норму. Он думает, что Ингрид еще маленькая…

То есть мотив у сестрицы имелся. А вот духу… петуха она не убила, но петух, если подумать, не сделал ей ничего дурного, тогда как родная сестра с ее благочестием крепко мешала жить.

— Скажи…

С другой стороны убить кого-то не так просто…

— …а Ингрид знала, где Норма будет в тот день?

Все-таки слабо мне верилось в случайность встречи.

— Ага, — Эльза вытянула шею. — Кто ж не знал… она в парке любила гулять… только к Ингрид тогда Марта пришла… и еще Берта. Они полдня за модными журналами просидели… хихикали… а меня прогоняли.

— Это они зря, — я щелкнула мелкую по носу.

Какая-то мысль крутилась. Крутилась-вертелась, но покоя не давала.

Чай мы подали, и я наблюдала за тем, как манерно и изящно держит чашечку Ингрид. Вот она чуть наклоняется, легонько касается рукава… Вот вздыхает, прижимая ладошку к груди, и взгляд Вильгельма к этой самой груди прилипает. Вот запрокидывает голову. Трепещут ресницы. Легкий румянец ложится на щеки… И увлеченная игрой, она забывает о том, что необходимо изображать скорбь. Но спохватывается, и торжествующая улыбка гаснет, сменяясь странною гримаской. В глазах блестят слезы…

Могла или нет? Сама — вряд ли, но… ей ведь не обязательно…

ГЛАВА 33

— А девчонка не так проста, — сказал Вильгельм, щурясь на солнышке. Зимнее, оно пригревало, навевая мысли о скорой весне, а с ней придут затяжные дожди, меланхолии и желание пустить пулю в лоб. Каждый год кто-то да не удерживался.

Что поделаешь, городок наш — место специфическое до крайности. Это уже после, ближе к лету, когда дожди иссякнут, небо сделается чуть ярче, лужи подсохнут, а на городских клумбах зазеленеют розы… тогда в город потянутся приезжие.

Сперва это будут редкие парочки, которые прибудут утренним самым дешевым рейсом. Они станут держаться нарочито отстраненно, всем видом своим демонстрируя независимость и состоятельность, они поселятся в пансионатах средней руки или же на съемных квартирках… Позже станут появляться мобили, и потянется публика совсем иного свойства.

И нечего думать, что зверское убийство сколь бы то ни было повредит репутации города. Напротив, оно придаст скучному курортному бытию остроты… Простор для фантазий. Слухи…

Игра.

Раньше мне это не представлялось столь уж циничным. Теперь… что изменилось? Светлый дом повлиял? Надо будет сдержать слово и отправить сюда приличную прислугу.

— Тоже заметил? — Диттер смахнул каплю со лба и поморщился. — Это место вызывает у меня желание повеситься…

— Ты про дом?

— Я про город.

И оба уставились на меня. А я… что я?

— Не поддавайтесь, — посоветовала я и раскрыла зонт. А эти ишь, усмехаются. Думают, шучу, но… здешние дожди имели какое-то совсем уж необъяснимое свойство поднимать в душах людей неподготовленных самое дурное…

— Думаешь…

Диттер предложил мне руку. И Вильгельм. Монк, к счастью, держался позади вместе с отвратительного вида кофром, который он с трудом волок. Руки я приняла. На Монка оглянулась. Он стоял на дорожке, посреди лужи, не замечая этого, и смотрел на дом… как смотрел?

Свет его сплетался со светом. И это было даже красиво, пожалуй… а еще, надеюсь, ему удастся отстоять девочку…

И уехать ей стоит пораньше. Надо будет сказать Тео, что в столице есть пансионаты для девочек… там безопасно. Намного безопасней, чем здесь.

— Монк! — рявкнул Вильгельм, через мою голову бросив разгневанный взгляд на Диттера, который, впрочем, взгляд этот проигнорировал, сделав вид, будто ему все равно. — Навязали на мою голову… а мне присматривай, чтобы не вляпался… куда теперь?

— К Норману Ульгрему, — ответила я. — Что? Младшим сестрам многое известно о жизни старших… а что до Ингрид…

Мой рассказ не занял много времени. Дознаватели слушали. Вильгельм хмурился, Диттер покусывал губу… а ведь он снова бледный и почти ничего не ест. Ему не больно, богиня сдержит свое слово, но… отсрочка рано или поздно закончится, и болезнь сожрет его. Жаль ли мне? Немного. Да, именно… я ведь не чудовище, я ведь способна на обычные человеческие эмоции… именно так… все дело в сочувствии…

И еще у него шея смуглая. А на плече родинка, я помню.

— Что-то не так? — Диттер очнулся.

— Что именно?

— Не знаю… но ведь не так?

— Все не так, — буркнул Вильгельм, пытаясь занять водительское место, но я шлепнула его по руке. А будет возмущаться, выделю ему собственный мобиль. — Город этот… люди… Норман, значит?

Он был немногим старше Нормы. Норма и Норман. Мило.

В обществе именно так бы сочли, а в статейке, которую всенепременно напечатали, объявляя о помолвке, написали бы, что люди с подобными именами просто должны были влюбиться друг в друга.

Норман полноват. Рыхловат. На редкость нерешителен. Он вздыхает и мнет платочек, трогает воротничок рубашки своей, уже изрядно измятый, а после, вовсе забывшись, начинает кусать себя за пальцы. Вздыхает. Спохватывается. Лицо его кругло. Щеки пухлы. Вздернутый какой-то девчачий носик. И пухлые губы бантиком. Ямочки на щеках. Не мой типаж, но кому-то определенно нравился.

— Я… я до сих пор простить себе не могу… — он и говорил-то тонким женским голоском, который раздражал неимоверно. — Мне… мне следовало проводить ее… она… была такой милой, такой… я собирался… собирался объявить ее отцу о намерениях… ухаживать… просить разрешения.

Мямля. Но светлый до зубной боли, а светлые не убивают, во всяком случае, не так, как убили Норму, и я почти готова поверить, что та в посмертии своем оказалась права.

— Я… я осознаю, что… такая девушка могла бы… найти кого-то… куда более достойного… ее красоты и ума… — он запинался и розовел, а на щеках вспыхивали алые пятна, и Нор ман хватал себя за щеки. Светлые ресницы его трепетали, а в глазах стояли слезы. Возникло почти противоестественное желание обнять этого бедолагу. Но я моргнула, и желание исчезло. Ага…

А ведь в доме не только он обретается. И дом этот, пусть расположенный в приличном районе, был невелик. Но с другой стороны, дело не в размерах… здесь в отличие от особняка Ингвардоттеров было чисто.

Сиял наборный паркет. Поблескивали позолотой рамы. И картины… вот та мне знакома, на последнем аукционе за нее просили непотребную сумму в сорок тысяч марок. Как по мне мазня того не стоила, но Норману приглянулась…

— Это мой брат, — тихо произнес он, потупившись. — Он покровительствует искусству…

Вызолоченные ручки.

— Старший?

— Младший, — Норман вздохнул. — Он… он очень хороший человек, просто… немного другой…

Насколько другой? И не брат ли приобрел вот ту мраморную глыбу, по недоразумению названную статуей? Нет, что-то в ней было… если приглядеться… то ли волчья морда, то ли раззявленная харя неизвестного чудовища. Мрамор выглядит оплавленным. Манит.

— Я не очень понимаю современное искусство. — Норман с трудом поднялся и потер грудь. — Простите… сердце… я не могу успокоиться… как узнал… мы… у меня были серьезные намерения. А теперь… теперь Норма…

Они встретились в госпитале.

Норман состоит в попечительском комитете и к делу относится в высшей степени серьезно. И эта же серьезность, которая на самом деле встречается не так уж часто среди людей его положения, к сожалению, более озабоченными делами суетными, нежели чем-то действительно важным, привлекла его в Норме.

Нет, это не было романом в полной мере. Просто… Она очаровала его. Умом. Характером. Своей невероятнейшей способностью сопереживать другим людям… а еще рядом с нею Норман ощущал себя… другим. Не скучным толстяком, не способным в присутствии дамы связать и двух слов.

Да и о чем говорить, если Норман совершенно ничего не понимал в моде. В спектаклях. И в искусстве тоже. Вот брат его — дело другое… Альберт всегда умел находить общий язык с людьми и…

И не суть важно.

Главное, рядом с Нормой было легко, и Норман впервые всерьез задумался о женитьбе. Он, конечно, осознавал, что его долг продолжить династию, но, признаться, не относился к этому всерьез. Был ведь Альберт. А он всенепременно исполнил бы долг и вообще… У Нормана сердце слабое.

Берт, значит…

Я обошла статую и тенью скользнула в коридор. Пусть мальчики беседуют, а я осмотрюсь… картины и снова картины… неплохая коллекция. В основном, конечно, современные мастера, но…

Столик. Статуэтки. Белый нефрит и… и если не реплика, то стоят эти крошечные фигурки состояние. А Норман не так прост… я нахмурилась, вспоминая, что слышала о нем… увы, мало… на редкость невыразительная особа. В свете он, если и показывался, то крайне редко…

— Заблудились? — А вот этого типа я бы, определенно, запомнила.

Высокий блондин атлетического образа. И собой хорош, о чем прекрасно знает. Отработанным жестом он поправил челку. Наклонился, мазнув по моей руке губами… одарил оценивающим взглядом. Засранец редкостный. Знаю таких. Но… странно, как мы с ним разминулись-то?

— Мы не были представлены, — мурлыкнула я: подобные особи крайне трепетно относятся к тому, какое впечатление производят на окружающих.

— К сожалению…

Руку мою он не спешит отпускать. И в глаза смотрит этак, с намеком… и пальчики поглаживает… пожалуй, пару месяцев тому назад я бы не упустила подобного самца… но теперь он казался… смешным?

Нет. Скорее скучным… все ведь известно. Пара ничего незначащих фраз. Пара шуток, которые давно всем известны, но над ними положено смеяться. Пара комплиментов, разной степени заезженности… и одна-две прогулки… и номер в гостинице. Встречи, которые никого ни к чему не обязывают… Тоска смертная.

— Увы, был в отъезде… но если бы я знал, что в этом захолустье встречаются феи…

С фантазией у него было куда хуже, чем я предполагала.

— Вы бы примчались?

— В мгновение ока… — Он вновь поднес мою руку к своим губам, при этом стараясь смотреть мне в глаза.

А ведь он, в отличие от Нормана, не светлый… совсем не светлый… и не темный. Как подобное возможно? Я присмотрелась, и Бертик расплылся в довольной улыбке, кажется, ему льстило мое внимание… не будем разочаровывать, что смотрела я вовсе не на его бицепсы…

Его окружала серая дымка. Будто ошметки грязного тумана прилипли к коже… и вошли сквозь кожу, пронизали тело, уродуя энергетические каналы… интересно, как этого получилось добиться?

— Скажите, — я старалась, чтобы мой голос звучал низко, завораживающе, — это ведь не копии…

— Конечно, нет… я предпочитаю оригиналы. Люблю окружать себя красивыми…

Он запнулся, сообразив, что выражение может быть сочтено мной оскорбительным.

— Чудесно видеть не чуждого красоте человека, — я поспешила помочь и подалась вперед, шагнула, скользнув плечом по плечу. Пальцы мои щекотнули ладонь, словно бы невзначай коснулись щеки и исчезли. Что ж, правила этой игры я знаю неплохо.

— Вот, значит, кто ее у меня увел… — я тыкаю в какую-то картину, на которой смешались желтые и зеленые пятна. При желании, пожалуй, в них можно было углядеть и скрытый смысл, но желания особого не было, а вот повод продолжить беседу был нужен. — На аукционе… в прошлом году…

И недоумение Бертика исчезло.

— Простите, виноват… не я, но поверенный… хотите, я ее вам подарю?

— Не стоит.

— Стоит, конечно же стоит… впредь я скажу своим людям быть внимательней…

Впрочем, картину со стены он снимать не спешил. Да и сомневаюсь, что дело дойдет до разговора… главное я поняла: Бертик сам на аукционах если и появлялся, то редко, исключительно ради поддержания репутации, предпочитая действовать через специально обученных людей… Обыкновенная практика. И в живописи он разбирается, пожалуй, не лучше моего.

— Это же Майнгольц? — с придыханием и толикой восторга выдохнула я, ткнув в другое полотно, где пятна были бурыми, а фон отдавал приятной глазу болотной зеленцой. — Удивительно… не думала, что его работы встречаются в частных коллекциях…

— У нас особые отношения, — Бертик встал за моей спиной и положил руку на талию. — И это подарок…

Старый мизантроп Майнгольц, помешанный на точности и стремлении возродить старую школу, проклял бы того, кто приписывал его кисти этакую ерунду. Но мне положено восхититься…

— Я могу вам показать и другие полотна…

Которые находятся в его спальне?

— Здесь я держу не самые ценные работы… все-таки, как понимаете, истинным шедеврам требуется особое обращение…

Вот так сразу и в постель?

Фи, как невежливо… Он меня за портовую девицу принимает? Я легонько шлепнула по ладони, которая сместилась с талии чуть ниже… да, задница у меня приличная, но это еще не значит, что всякие тут могут ее щипать.

Бертик сделал вид, что смутился. Я — что поверила в это смущение.

— А ваш брат… — Я коснулась ноготочком губ и опустила ресницы. — Он… мне показалось, он далек от живописи… и во обще не понимает сути красоты… он не возражает, что вы…

Кстати, если не ошибаюсь, то полотно с бурыми божьими коровками, расползшимися по осколкам кувшина, я уже видела у одной крайне состоятельной особы, известной в узких кругах коллекционеров. Интересно получается… леди Фелиция вряд ли поместила бы полотно в собрание, не освидетельствовав его…

— Кто? Норман? — Смешок. — Он ничего не смыслит в искусстве, но он не жаден, понимает, что таким образом я лишь укрепляю семейное состояние…

И снова меня за руку схватил. Его вообще не смущает, что я не совсем жива? Меня вот смущает, хотя раньше я как-то особой скромностью не отличалась, теперь же назойливое это внимание раздражает. Но раздражение стоит скрыть.

— …вкладываясь в предметы, стоимость которых в течение года удваивается, а то и утраивается.

А к леди Фелиции стоит заглянуть. Или не к ней?

— Вы так умны…

Грубо, но Бертик тает… Он трещит что-то о полотнах, перспективах и финансовых потоках, которые, несомненно, лишь окрепнут под его рукой… мне остается лишь вставлять отдельные фразы. Смотреть. Вздыхать. И восторженно охать… а еще подавить в себе желание немедля свернуть шею этому идиоту… он уже держал меня под руку и крепко так, по-хозяйски…

— …на Нормана и вовсе не стоит внимания обращать. Он на редкость бестолков и совершенно не способен ценить жизнь. И это лишь недоразумение, что именно он унаследовал состояние…

Здесь Бертик запнулся и поспешил скрыть оговорку за другими.

Готова ли я продолжить знакомство?

Несомненно.

Встретимся мы?

В самом ближайшем времени… и я буду с нетерпением ждать… быть может, завтра? В «Зеленом петухе» намечается вечеринка… для избранных… ограниченный круг приглашенных. И я приглашена.

Если с подругой?

Моим подругам будут бесконечно рады, естественно, если они хоть отдаленно столь же красивы…

А статуэтку я убрала в карман. Просто, чтобы проверить…

ГЛАВА 34

— Он мне не нравится, — заявил Диттер, когда мы покинули довольно-таки гостеприимный дом. И взгляд его не оставлял сомнений в том, кто из братьев пришелся ему не по вкусу.

— Хочешь, задержим? — Вильгельм был непривычно задумчив. Монк прижимал к груди кофр. И у меня возникало ощущение, что человек этот милостью божества видит куда больше, нежели говорит. Он же лишь слегка пожал плечами: мол, у каждого свой путь.

— На каком основании?

— Без оснований. Мы же инквизиция. Будем учинять зверства и впадать в средневековую истерию… — Вильгельм с трудом подавил зевок. — Он на самом деле мутный… а старший братец, что характерно, в упор не помнит, как попрощался с Нормой в тот день.

— Думаешь…

— Почти уверен.

— А еще он читал ту же книгу, что и та дуреха. — Я вытащила из кармана нефритовую фигурку. Величиной с большой ноготь, она была исполнена с удивительнейшим мастерством. Крохотный кролик с аметистовыми глазами. Сама нежность. Вот только…

— И не только читал…

— Подворовываешь? — поинтересовался Вильгельм, поднимая воротник. Дождь зарядил тягучий, нудный, из тех, которые отлично сводят с ума, поднимая в глубинах души самое мерзкое…

— Исключительно в интересах дела… заглянем еще к одному человеку.

— Знаешь, — Вильгельм шмыгнул покрасневшим носом и спрятал руки под мышки, — откуда у меня ощущение, что это она старший дознаватель, а не я?

Мейстер Ульгерштуттер, ювелир в седьмом поколении и слабенький маг, сила которого была созвучна камням, подтвердил мои опасения.

— Копия отменнейшего качества, — он положил кролика на весы. — Но это не умаляет того факта, милая Гретхен, что вам пытаются всучить подделку…

С одной стороны, Берти, конечно, не заявлял, что статуэтки эти родом из земель Циань, где их не просто вырезали, но и наделяли камень особыми свойствами. И что самое любопытное, в окружении иных фигур свойства усиливались в геометрической прогрессии… если правильно подобрать соседей. Великое искусство Сочетания — наука не из простых, ибо даже фигурки, созданные одним мастером из одного куска нефрита, далеко не всегда могли находиться рядом.

— Магии в ней нет…

Я кивнула. Что и требовалось доказать.

— У него подделки, — сказала я, когда мы покинули лавку. Через час. Но не могла же я оскорбить мейстера, не взглянув на новую его работу, а уж удержаться и не примерить тончайший, будто паутина, браслет, и вовсе было выше моих сил. И то, что стоил он пять тысяч марок… Девушка моего положения просто-таки обязана радовать себя. И мейстер считал так же, а потому, упаковав покупку, произнес:

— Фройляйн, чтобы вы знали, я не верю ни слову…

И значит, слухи не просто пронеслись по городу, но и начали в нем обживаться, если столь далекий от них человек соизволил выразить свое ко мне отношение.

— Благодарю… — Я позволила поцеловать свою руку. А после, вручив пакет с браслетом Диттеру — все же он внушает куда больше доверия, нежели его коллега, — покинула лавку. И сказала про подделки.

— Думаешь? — Вильгельм оглушительно чихнул. — Ненавижу дожди…

— И брокколи…

— И брокколи, — отозвался он. — Так значит, подделки… младший брат делает вид, что покупает дорогие картины…

— Вкладывает деньги, — я поправила шляпку. — И вложение не самое худшее, действительно многие полотна в течение пары лет изрядно прибавляют в стоимости. У меня тоже есть пара-тройка агентов, но… я не коллекционер…

Дождь был холодный. Он пробивался сквозь мех, и ноги моментально промокли: таково уж свойство местной воды, ни одна самая дорогая обработка не способна была защитить обувь. Дождь расползался по стеклам, выкрашивая витрины серым. Он глушил свет фонарей.

И сгущал сумерки.

Дни зимой и так были коротки, а ощущения… неприятны.

— Кофе, — я решительно тряхнула головой. — Мне нужно кофе… и вам не помешает.

Вильгельм чихнул.

А Диттер благоразумно промолчал. Монк же… кажется, ему было куда более неуютно, нежели обычно.

В кофейном доме нам были рады. Здесь пахло кофе, шоколадом и приправами. Стояла на углях древняя сковорода, и над раскаленным песком поднималось марево. Старый Ульгрем вращал ручную мельницу, размалывая зерна, а перед ним выстроился десяток ступок.

Вижу красную, с толикой кайенского перца.

И кажется, ведьмины лапки тоже здесь. Новый купаж? Стоит попробовать…

— Младший тратит деньги старшего, притворяясь, что укрепляет семейное состояние. — Вильгельм не стал снимать пальто, напротив, поднял воротник и шарф расправил, спрятав в складках его длинный нос. — Покупает картины и… перепродает, заказав копию для собрания. К чему такие сложности?

К кофе подавали пресные булочки и острое имбирное печенье. Сливочное масло. Мороженое, которое готовили здесь же, из свежайших сливок и темного тростникового сахара. Это было своего рода волшебством… да, именно волшебством, именно сила придавала мороженому особый вкус.

— Старший не так прост, как кажется? — предположила я. — Может, он готов вкладываться в живопись, но именно вкладываться, а не давать деньги на пустые развлечения?

— Вариант.

Кофе мне подали в крохотной чашке, а вот инквизиторам принесли высокие бокалы кофейного напитка, украшенного пеной взбитых сливок.

— В любом случае Бертика все устраивало, пока у старшенького не появилась сердечная привязанность. Вдруг бы женился, а у Нормы характер… с нее вполне бы сталось сунуть нос в эту, простите боги, коллекцию, а там бы и факт мошенничества всплыл бы…

— Из-за этого убивать? — Вильгельм втянул сладкую пену и зажмурился.

— Не только из-за этого… — я постучала пальцем по клетчатой скатерти. — Он привык считать состояние своим… у Нормана что-то там с сердцем, долго он не протянет, а наследник один, Берти… но если бы появились свои дети… да и без детей жена могла бы претендовать на часть состояния… добавим обман и…

— Завещание? — предположил Диттер.

Вот он пробовал напиток аккуратно, будто опасаясь, что отравят. Очаровательная паранойя…

— Значит, Норма мешала как минимум двоим. — Вильгельм стащил у меня печеньице, сунул в рот и в следующий момент скривился. А что, имбиря здесь добавляют от души, и постоянные посетители знают, сколь специфичны местные сладости.

Отсюда возникает вопрос: а так ли все просто?..

Утренние газеты писали о жестоком убийстве, но как-то так… скучно, что ли? Помнится, в прошлом году, когда приезжий учитель застрелил свою невесту, прибывшую на курорт в сопровождении некоего весьма состоятельного господина, газеты старались. Писали так, что даже у меня на глаза слезы наворачивались, так их всех жалко было, и учителя, страстью обуянного, и несчастную девицу, которой захотелось попробовать жизни иной, и даже любовника ее, попавшего в центр скандала. А тут… сухие строки.

Размытые снимки.

Туманные перспективы следствия. И мой список, на который я пыталась взглянуть иначе… к сожалению, о многих я знала не слишком хорошо. Взять хотя бы Гертруду… семья у нее имелась, но что за семья? А вот про этого Конрада впервые слышу. Адлар — дело другое, с ним единственным мы, пожалуй, подолгу беседовали на темы отвлеченные.

У него был брат. Сводный. Обычное дело… брак по расчету, законный наследник и условная свобода при соблюдении внешних приличий. Вовремя закрытые глаза и толика благоразумия, значительно облегчающая жизнь обоим супругам. И поздняя любовь, нарушившая правила.

Адлар редко говорил о той женщине. Как-то обмолвился лишь, что отец совсем потерял голову и ушел из дому, отчего матушка его страдает…

О том, что отец грозится переписать завещание на малолетнего его брата. Малолетнего. Насколько малолетнего?

Не переписал. Помнится, преставился пару лет тому назад, оставив и любовницу, и ее сыночка на попечение Адлару, который этакому подарку не обрадовался совершенно. Матушка… матушка, кажется, жива… и навестить ее стоит. Сдается мне, что нам будет о чем поговорить.

Отговаривать меня не стали.

Лишь Диттер буркнул:

— Я с тобой.

А Вильгельм кивнул, подтверждая: он со мной. У самого же дознавателя, после вчерашней прогулки обзаведшегося стойким насморком, явно были иные планы на вечер.

Мне случалось бывать дома у Адлара, но я запомнила это место несколько иным, более светлым, что ли? И менее ярким.

Нам открыла девица несколько неопрятного вида и, окинув насмешливым взглядом, сказала:

— Госпожа изволят отдыхать…

При этом девица не прекращала жевать. И попахивало от нее спиртным. Что-то сомнительно, чтобы фрау Биртхольдер позволила бы подобной особе остаться в доме.

И если так…

— Мне нужна фрау Биртхольдер, — сказала я, сунув ногу в дверной проем, и девица не отказала себе в удовольствии по этой ноге дверью бахнуть.

Зря, между прочим.

Она была медлительна, а я, в отличие от упырей, в приглашениях не нуждаюсь. Пальцы слегка сдавили мягкое горло, и я подтянула девицу к себе. Встряхнула. Приподняла.

Что характерно, Диттер не спешил вмешиваться.

— Что здесь происходит? — вежливо поинтересовалась я и улыбнулась, клыки демонстрируя. Девица откровенно побледнела, забулькала и сделала попытку лишиться чувств. Пришлось отпустить.

Пара пощечин и купание в ближайшей луже — дождь шел всю ночь и в лужах недостатка не было — привели горе-горничную в чувство.

— Я… я… я ничего не знаю.

И выбраться попыталась. Из лужи.

— Я тут служу…

— Как давно?

Оказалось, недавно, всего-то месяца два как ее наняли, не через агентство, просто объявление в газету подали, а уж она пришла.

Рекомендаций у нее не было. И опыта тоже. И… Ее приняли.

Господин очень добр, а хозяйка не смеет ему перечить. Какая хозяйка? Которая мать молодого хозяина, а он совсем маленький и ничего не понимает. Он добрый, но господин его не очень любит. У господина тяжелая рука, правда, он отходчивый и…

Из этого словесного потока удалось вычленить следующее: завещание покойный Биртхольдер все-таки оставил и отнюдь не в пользу супруги. Да, старший сын получал титул и долю в капиталах, а еще сомнительное право распоряжаться имуществом малолетнего брата, который и становился главным наследником. И да, Адлар, может, и не испытывал к мальчишке особой любви, но присваивать деньги не стал бы. Напротив, он со всей своей совестливостью управлял бы семейными активами честно…

В отличие от дуры, которая, получив наследство, не нашла ничего лучше, как тут же нанять управляющего, а потом выскочить за него замуж.

Что ж… Бывает. Но меня куда больше интересовало, где отыскать вдову Биртхольдер… и я знала, кто мне может помочь.

ГЛАВА 35

Фрау Биттершнилыд попивала чай, и за спиной ее тенью держалась бледная девица самого изможденного вида. Серое бумазейное платье удивительным образом подчеркивало общую нескладность девицы. Тощие ее руки, чересчур длинную шею и какое-то мелкое, словно скукоженное, личико.

— Живой еще, — сказала ведьма, указав мизинчиком на дознавателя. — Ишь ты… сама к нему снизошла… стало быть, не все ладно в нашем захолустье.

Нам подали чай, здорово попахивающий сеном, — явно не из хозяйских запасов — и к нему слегка обветренные сэндвичи.

Ведьма. Что с нее взять.

— Вам хоть штраф дали? — поинтересовался Диттер.

— А то… конечно… куда ж без штрафа, — ведьма хихикнула и, указав на дверь, велела: — Сгинь. И скажи кухарке, что, если опять мясо передержит, уволю к бездне… с прислугой только так и надобно… Так что вас привело в мой дом?

— Сплетни, — я чай пригубила.

Без отравы? Уже хорошо… нет, я не думала, что ведьма нас всерьез отравит, но какой-нибудь особой гадости с нее бы сталось подсыпать.

— Скажите, вы знаете, что произошло с Биртхольдерами?

Знает. Ишь глаза прикрыла, пряча блеск. И знание это не продаст… она торговка, а нам нужен ее товар, и значит, ждет нас торг мучительный…

— Думаешь, мальчика убрали, как глупышку Норму?

Диттер вздрагивает.

А что он ждал? В нашем захолустье волей-неволей учишься связывать более-менее значимые события воедино.

— Быть может, быть может… та потаскушка не слишком радовалась, что Биртхольдер-младший был назначен опекуном. Порывалась судиться, но ей быстренько объяснили, что вполне может на встречный иск нарваться. Завещание — дело такое… а если бы Адлар твой не страдал излишней порядочностью, а додумался бы проверить кровь… многое было бы интересно.

— Что именно? — холодно поинтересовался Диттер.

— Твой мальчик еще дуется? Скажи, что жизни ему не так много отмерено, чтобы тратить время на подобные глупости… я свое получу от сил, которые куда повыше недоучки-инквизитора.

— Почему это я недоучка?

— Доучка, доучка… — вдова Биттершнильц махнула рукой и погладила спящую собачонку, чьи огромные уши вяло шевелились, выдавая, что животное в принципе живо.

— Полагаете, ребенок не от Биртхольдера? — Чай оказался не столь отвратителен, как это представлялось вначале. Да, запах сена наличествовал, но был он каким-то… мягким? Сглаженным.

— Не скажу точно, но… деточка, когда человек в его возрасте заводит себе игрушку, а та вдруг беременеет, у любого мало-мальски здравомыслящего человека возникают подозрения. Во-первых, кроме Адлара у него детишек не было, хотя на недостаток внимания его супруга не жаловалась и сборов особых не заказывала. Да и прежние пассии как-то не спешили радовать старикашку… всем известно, что он помешан был на мысли о возрождении рода… былое могущество и все такое…

Старуха спихнула псинку с колен, и та шмякнулась, перевернулась на другой бок и подтянула лысые лапки под лысое же тельце.

— На редкость незлобливая скотина, — с сожалением произнесла вдова, переступая через собачонку. — Думала выкинуть, но жалко…

— А людей нет?

— А чего людей жалеть? Сами глупости творят. Идем… прогуляемся, а то спина болит уже сидеть… Что смотришь, думаешь, раз ведьма, то спина болеть не может? И припарки не помогают, и притирки… недолго мне осталось, да… так вот, откуда Биртхольдер эту потаскушку выкопал, никто не знает… про ту его квартирку давно жене известно было, что он девок держит, так у всех свои игрушки… она не мешалась в его жизнь, он не лез к ней.

Счастливый брак, если подумать. В ведьминском понимании.

— Руку подай даме… чему вас там учат? И не дрожи, как та псинка, не прокляну…

— Я не дрожу.

— Знобит, стало быть? У богов свои игры… боль она забрала, а вот болезнь, та осталась… как срок придет — готовься. Хочешь, яду подарю? У меня есть хороший, уснешь и не заметишь.

Щедрое, к слову, предложение.

Но и у меня отрава имелась неплохого качества. Надо будет сказать Диттеру, а то ведь права старая ведьма: выйдет срок и навалится: ничего не бывает просто так, даже божественные дары.

— Так вот… он на развод подать пытался, когда стало известно, что его шлюшка в положении… будто с ума сошел. Ко мне Биттерхольд приходила… разумная женщина… просила глянуть, нет ли приворота. Я ей сказала, что приворота нет, есть лишь врожденная дурость, а это зельями не исправишь.

Она шла, подволакивая левую ногу, тяжело впечатывая трость в плиты, и глухие удары ее разносились по коридору.

Кто там?

Ведьма… ведьма… ведьма… Дом шептал, раскрывая одну дверь за другой. Вереница комнат, одинаково пустых и безликих, уже давших пристанище теням.

— Я вот думаю… может, продать дом? К чему мне? Так вот… развод она ему дала… не просто так, само собою, за немалую долю в общих делах… и с условием, что сыночка законного он не обидит. Старшенького. Потому как бестолочь эта на шлюшке своей мигом женилась, и стало быть, младшенький тоже законным числился.

Интересно. Этого я не знала и, подозреваю, не знали очень и очень многие. Развод в обществе не то чтобы запрещен, скорее уж не принято здесь разводиться, и новость в одночасье облетела бы городок. Значит, дело решили тихо, и сто ило это изрядно денег.

Как и вторая женитьба.

Все ж, полагаю, не до конца утратил герр Биттерхольд разум, если не устроил пышную свадьбу…

— Так вот, ребенок-то народился, да… а старик отправился к предкам, за деяния свои отчет держать, — фрау Биттершнильц остановилась у дверей, которые вывели на застекленную террасу. — Дождь… ненавижу здешнюю зиму… уехать бы… чтоб солнце и море, так нет, не отпустит треклятый город… и тебя не отпустит, девочка, и дружка твоего уже прибрал, хотя он и не понимает. Слышишь, шепчется? После того как завещание огласили, многие были… удивлены. Пошептались, конечно, но мертвых обговаривать интересу нет. Шлюшка-то живо себя хозяйкой поставить попыталась, только у Адлара еще тот характер. И маменькины обиды он близехонько к сердцу принял… содержание определил да из дому выставил. Аккурат в ту квартирку, которая ей по завещанию отошла. Брату же своему нянек нанял…

Полагаю, молодая вдова не слишком обрадовалась.

Надеялась получить доступ к семейному состоянию? А вместо этого оказалась в старой квартире с не самым большим, полагаю, содержанием? И с перспективой остаток жизни провести в… даже не знаю, как словами описать-то. Главное, наверняка ее это вывело…

— Ругалась, да… только старик в завещании четко упомянул, кому и чего полагается… идиот.

Дождь лил. Рисовал на стекле узоры, грязные, серые, как чужие секреты, будто намекал, что известно ему куда больше, нежели старухе, чьи дни по сути сочтены, а единственное развлечение — сбор сплетен — давно уже не спасает ее от душевной тоски.

И она стояла. Шевелились губы, будто вдова разговаривала с кем-то, кого видела лишь она. А мы не вмешивались: в подобные беседы влезать себе дороже.

Итак, Адлар, в отличие от папеньки завещанием не озаботился, что при толике изворотливости и определенной сумме, осевшей в нужном кармане, могло решить дело в пользу несчастной матери.

Сама додумалась? Любовник подсказал? Плевать.

Но в этот дом я наведаюсь… вот сегодня и наведаюсь.

— А о них что сказать можете? — Я протянула список старухе, но она отмахнулась, только уточнила:

— Аарон писал? Мерзкий мальчишка… и старик из него не лучше вышел. А ведь даже на темную силу не свалить… сидит, паук старый, трясется, боится словечко лишнее сказать… я вот не боюсь.

Что-то громыхнуло вдалеке, и небо потемнело. Только у нас подобное бывает, когда тучи появляются сразу и вдруг наливаются чернильной синевой, выпячивают лохматые раздутые брюха свои. Становится темно. И в темноте этой светящиеся камни кажутся ненадежной защитой от ночи.

Дождь притих. А после затарабанил быстрее. Сильней.

— Патрика ты знаешь… гуляка беспутный… женить хотели, невестушку даже нашли подходящую. Корова и мозгами не обременена, самое оно, чтобы род продолжить… только этот идиот умудрился подхватить дурную болезнь.

Молния прорезала черное небо, будто многопалая божественная рука потянулась было к дому-игрушке. И не дотянулась, рассыпалась искрами, породив оглушающий грохот.

— И такую… совсем дурную… которая без последствий не проходит, — старуха отступила от окна. В полутемной комнате она казалась моложе и, странное дело, беспомощней, хотя я прекрасно осознавала, насколько обманчиво это впечатление. — Род он продолжить не мог, делами семейными не интересовался, в отличие от младшего братца… но закон есть закон… у них майорат, а потому, кто первый родился, тот дело и наследует…

Патрик при всей легкости характера с семьей не уживался. От него требовали серьезности, ответственности, которая была противна самой его натуре… но достаточно ли этого, чтобы убить? Не знаю.

— Гертруда твоя… нашла себе любовника неподходящего, — на белом пятне лица поблескивали темные ведьмины глаза. — То ли конюх, то ли шофер, главное, что заявила, будто замуж за него выйдет… а сама понимаешь, скандал… приличному семейству такой зять без надобности… и раньше бы отправили в монастырь, там, глядишь, за месяц-другой образумилась бы… в иных монастырях очень хорошо умели с бестолковых девок спесь сбивать… а тут свобода воли…

И смерть, которая избавит от позора.

— Понесла она от него, — старуха потерла пальцем о палец. — Не помнишь? Уезжала она… на побережье, здоровье поправлять, а потом вернулась.

Не помню. Прошлый год выдался сложным, да и я, признаться, то ли переросла, то ли просто устала, но на вечеринках появлялась редко.

— Ребенка сперва там оставили, как оно обычно бывает… только ж девка-то с норовом… и любовничек ее тут же… плюс от бабки ей неплохое наследство осталось. Ей бы уехать, но характер… решила на принцип пойти…

И преставилась.

— У Бруттельшнайдеров тоже все просто… у мальчишки сестренка имелась, в которой он, сказывали, души не чаял. А у той мамаша с норовом. Там-то папенька поумнее был, на экономке не женился, просто при себе держал. Как преставился, так Конрад мачеху и спровадил подальше от дома, сестрицу при себе оставивши…

Дождь пах болотом.

И весь этот город, как подумалось мне, представлял собой одно огромное болото, в котором в одиночестве тонули люди. И главное, никому это не было интересно. И мне не было. И сейчас, наверное… не знаю. Что изменилось? Я умерла? Смерть изрядно меняет восприятие мира, но вот чтобы настолько…

— Марта… экзальтированная девица, помешанная на древних ритуалах… ходила за мной, просилась, чтобы в ученицы взяла… только силы в ней капля. И не в том дело…

Я кивнула. Понимаю. Сила для ведьмы не главное. Характер должен быть подходящий. За характер, как говорила бабуля, нас и жгли когда-то, потому что силу отнять несложно, только ведьма ведьмой быть не перестанет.

— Куда уж она вляпалась, ближнего понятия не имею… и ты бы, деточка, не лезла… не ворошила старые дела… иначе такое дерьмо выплывет, вовек не расхлебаешься.

— Что вы об этом знаете? — поинтересовался Диттер.

С ответом ведьма не спешила. Она сидела, глядела в тем ноту, которую время от времени разрывали молнии. Гром гремел, но далеко и глухо. И было неуютно. А еще возникло неприятное ощущение, что за нами наблюдают.

— Мертвые сраму не имут. — Старуха покачнулась и встала, оперлась было на резную спинку старой софы, но тотчас отпустила ее. Мотнула головой, упрямо сражаясь с собственной слабостью. — А клятвы… скажу лишь, что на старом дерьме твоя семейка крепко руки погрела. Всего я не знаю, но… когда твоих не стало, в городе задышалось легче… Будь осторожна, девочка… берегись е…

Громыхнуло. Небо прорезала белоснежная молния, а в следующее мгновенье старуха покачнулась и мешком осела на пол. Ее тело выгнулось дугой, а на губах появилась весьма характерного вида пена.

— Берегись, — я толкнула Диттера, пожалуй, слишком сильно, если дознаватель покатился кувырком, а гром раздался вновь.

Не гром. Выстрел. Едкий запах пороха и визг пули, впившейся в дубовую панель. Диттер, который, ловко кувыркнувшись, поднимается… серый силуэт.

Щелчок. И выстрел.

С этого расстояния девчонка не могла промахнуться. А серебряная пуля, выпущенная в висок, разнесла дурную ее голову. Запахло кровью, но ныне запах не вызывал желания попробовать этой самой крови. Тело покачнулось. Оно стояло долгие несколько мгновений, когда треклятая девица казалась такой живой…

И снова гром. Молнии. Темнота.

Два трупа на полу. Диттер на четвереньках. Матерится, болезный. И мне хочется, хотя леди и не положено, но уж больно обстановочка располагает. Мне вот интересно, старушку сегодня собирались по плану отравить или же мы опять неудачно попали?

Я присела и положила пальцы на толстую влажноватую шею. Мертва. Но хуже, я не ощущаю больше ее присутствия, и значит, смерть эта, сколь бы неожиданной ни была, по сути своей конечна. В отраве ли дело? Или в том, что душа старой ведьмы за долгую жизнь ее изрядно подустала, дозваться ее не выйдет. Жаль. Что-то подсказывало, что много у нее интересного получилось бы узнать.

Диттер добрался до тела компаньонки, которое в полутьме казалось уродливой серо-сизой кляксой. А кровь-то я слизнула. Из интереса. И еще из подозрения, которое подтвердилось. Сладковатый такой привкус, с тонкой толикой жженого сахара и еще, пожалуй, лимона.

Да, лимон определенно имелся.

— Находилась под воздействием, — то ли поинтересовался, то ли просто констатировал факт Диттер, поводив над телом раскрытыми ладонями.

— Ага, — сказала я и, закрыв глаза, позвала.

Ну же, милочка, ты где-то рядом.

Я чую.

…вынул ножик из кармана…

Помнишь, как в детской считалочке?

…буду резать, буду бить…

Чего дрожишь, убийца бестолковая… знаешь, кто я? Знаешь… и боишься, а еще надеешься… правильно, я ведь могу и отступить, оставить тебя в этой комнатенке на веки вечные. Нет, через пару десятков лет ты окрепнешь настолько, чтобы выглянуть в коридор. А там и по дому прогуляешься. Но дальше…

Знаешь, почему призраки сходят с ума? Дело отнюдь не в тоске и памяти о прошлом. Дело в этой привязке, не позволяющей отойти от места собственной смерти. А я способна помочь. Я…

Ее душа — зыбкое белесое пятно, которое повисло в середине комнаты.

— Ты это тоже видишь? — Диттер на всякий случай отправил револьвер в угол. Этакая предусмотрительность меня почти восхитила: правильно, что прикасаться не стал. Даже я чуяла остаточную магию в этой штуке, и отнюдь не заговор на меткость…

— Вижу. Спрашивай. Она ответит.

Когда ныть перестанет.

Вот не надо мне о несчастной доле сиротинушки… и о родственниках тоже… у меня собственных имеется целый выводок, знать бы, что с ними делать. И о приюте… нет, я сама в приюте не бывала, разве что на экскурсии, но просто нытья терпеть не могу.

Несчастных много. Но убийцами становятся не все…

Ее звали… как-то так просто, незамысловато, отчего имя свое ей не нравилось. Ей казалось, что эта самая простота обрекает ее на обыкновенную жизнь, а хотелось чуда. И актрисой стать.

О мечтах своих она благоразумно не говорила, поскольку актрис в приюте считали падшими женщинами, а сестра Юстиана весьма заботилась о правильном моральном облике воспитанниц. И действовала не только убеждением, но еще и железной линейкой, которой била по рукам. Или вот горохом…

Хватит. Лучше расскажи, как попала в этот дом…

Взяли. Как щенка. Старуха приехала. Ей вывели лучших учениц, в число которых и входила Ульрика. О да, она старалась и умом не была обделена…

Это еще как посмотреть. Умный не полезет травить другого человека, во всяком случае, сомнительного качества отравой, да еще и в присутствии посторонних.

Она понравилась старухе. Чем? Она не знала. Ей просто велели собирать вещи и сообщили радостную с точки зрения сестры Юстианы новость: Ульрику выбрали в компаньонки. И если она постарается, если будет соблюдать правила и помнить, чему ее учили, то жизнь ее сложится самым чудесным образом.

Вранье.

И Ульрика со мной согласилась. Она не поверила тогда и… она просто не знала, насколько старуха отвратительна. Ведьма! Настоящая темная ведьма, из тех, которым на костре самое место. А сестры, проповедавшие, что вся сила у света, тьма же должна быть повержена, перед ведьмой этой приседали и заискивали. Лживые твари.

Ведьма не давала покоя… издевалась… обзывалась… однажды ударила и в этот момент она, Ульрика, готова была поклясться, испытала преогромное удовольствие. По глазам ее было видно, а еще…

Ведьма высмеивала все.

Манеру Ульрики держаться. Двигаться. Разговаривать. Ее лицо. Ее фигуру… ее саму, какая уродилась, и была язвительна… нет, Ульрика не собиралась убивать, она хотела уйти. Она даже собрала вещи, когда встретила его.

— Кого? — поинтересовалась я, присаживаясь у тела. Ишь ты… и рука не дрогнула.

Его звали…

Она точно знает, как его звали… она бы не забыла… это все смерть виновата! И мы… мы убили…

Душа заметалась, налилась гневным темным цветом, запульсировала.

— Успокойся, — велела я, подкрепив слова толикой силы. — Ты сама себе пулю в голову выпустила…

Не везло старухе с компаньонками, что еще сказать.

Ульрика…

Случайная встреча… он просто подошел к ней… сам… к ней никто никогда не подходил… Ульрика знала, что не из тех красавиц, вслед которым свистят, но… он взял и подошел. Сказал:

— Простите за дерзость, но я не способен устоять…

Он работал в театре…

Не в здешнем, само собой… здешний театр, тут Ульрика была всецело согласна с оценкой старухи, донельзя жалок и непрофессионален. Актрисы блистали красотой и покровителями, которые и покупали им роли, не обращая внимания на полное отсутствие таланта…

В столице все иначе. И ее ждали. Не стоит смеяться… он увидел талант. Огонь, который горел в ее сердце… он… у него имелись кое-какие дела в городе, а потом они бы уехали… вдвоем… что? Нет, откуда такие пошлые мысли… она вовсе не падшая женщина, готовая за роль платить собственным телом. Это… это просто взаимная симпатия. Редкие встречи, когда ей удавалось вырваться…

Почему просто не ушла?

Испугалась. Старуха — ведьма, вдруг бы прокляла и…

Он просил потерпеть. Самую малость. А потом… потом…

Белесое облако заметалось, завыло. И замерло, прежде чем рассыпаться. Я почувствовала всплеск ярости, глубокой, темной, свойственной материи иного мира.

Кажется, она поняла. Я слышала, что порой наступает прозрение, но видеть его не доводилось. Что ж… душа ушла, а куда — не моего ума дела. Нам же пора жандармерию вызвать. И подумать кое над чем. Старуху явно хотели убрать, иначе не втянули бы в игру эту дурочку. Но… к чему такие сложности? Все можно сделать гораздо проще… тише… Профессиональней?

И Диттер, выслушав меня, согласился.

Полицию мы ждали здесь же, устроившись на низеньком диванчике в стиле старого мира. Смотрели на дождь, думали каждый о своем… и когда шепот воды, голос земли, получившей первую свою кровавую жертву — говорю же, светлые дома в городе по пальцам пересчитать можно — стал невыносим, я поинтересовалась:

— Как тебя угораздило?

А Диттер потер переносицу и признался:

— Сам виноват… заигрался.

ГЛАВА 36

Это было довольно простое дело. Не то чтобы сложных ему не поручали, просто сложные приключаются не так уж и часто. Как правило, инквизиция имеет дела с преступлениями обыкновенными, скучными даже… Кому-то всесилия охота. Вечной жизни. Или просто любопытство жить мешает, тянет заглянуть в древний манускрипт одним глазком, потом другим… а там уж и руки чешутся опробовать что-либо этакое, запрещенное, на практике.

Одно заклятье. Другое. И в результате — труп сомнительного вида, прямо-таки взывающий к справедливости…

В тот раз тел было несколько.

Маленький городок, где все друг друга знают, а на чужаков смотрят с немалым подозрением. Закрытое общество, которое, конечно, любит сплетни и инквизитора приняло с немалым интересом, но и только… помогать не спешили.

А тела…

Подумаешь, пара престарелых потаскух, которые все равно издохли бы в канаве. Старый плотник, почти спившийся, да местная сумасшедшая. Она явно была случайной жертвой, ей просто перерезали горло. А вот на других телах были следы одного не самого известного ритуала.

— Кому-то мало стало той силы, которой наделили его боги… — Диттер стер влагу со стекла, но виднее не стало. Гроза давно пошла на убыль, но дождь стучал с прежней силой. Дорогу наверняка развезло, а значит, жандармерия если и появится, то не скоро. — У нас… есть свои способы, но я с удивлением обнаружил, что преступник весьма грамотно зачищает следы. А тем временем убили еще двоих.

Мальчишку-трубочиста, чье разодранное тело вышвырнули на улицу. И еще одну проститутку, на сей раз молоденькую, только-только ступившую на опасный путь. Девицу нашли в ее комнатушке, причем тело начало разлагаться, но причина смерти не вызывала сомнений — обильная кровопотеря. И изъятая душа.

— Именно тогда я познакомился с одной девушкой, которая… скажем так, я вызвал у нее глубокую симпатию, что было не совсем порядочно… в оправдание могу сказать, что и она стала мне глубоко симпатична…

А вот это признание мне не понравилось. Нет, я осознавала, что девушка была давно и вообще вышла боком, однако… мой личный инквизитор не имеет права испытывать симпатию к кому-то, помимо меня.

— Она тебя прокляла?

— Она служила при местном госпитале, — он прикрыл глаза.

Бледненький какой. И круги под глазами стали темнее. Смерть напоминала, что она, конечно, готова подождать, раз уж просили, однако не слишком долго.

— А я полагал, что действует кто-то из местных целителей…

— Светлых?

— Свет и тьма — понятия глубоко относительные, — назидательно произнес Диттер. А я принюхалась: вроде бы не жарко, но тела начали разлагаться. Едва ощутимый душок пополз по комнате, и это мне не понравилось. — На деле… Вильгельм использует силу света на допросах…

— Только он?

— Не только. Свет способен причинять боль, главное, знать, как правильно использовать эту силу… свет не мешает раскладывать костры. Ломать кости или снимать шкуру… не смотри так, мы изучали историю допросов…

Презанимательный, должно быть, курс. Интересно, как у них там дело с практической частью обстояло? Впрочем… о некоторых вещах я спрашивать не стану.

— Проблема в том, что убийца определенно обладал весьма специфическими навыками, указывавшими на знакомство с человеческой анатомией. И скальпель в руках держать умел. И… в общем, мне нужно было понять, что происходит в госпитале, а это оказалось не так просто сделать… госпиталь был основан одним весьма благородным…

— И древним… — добавила я.

— И древним, — Диттер не оскорбился, что я его перебила, — семейством. Почтенная вдова председательствовала в попечительском совете, ее брат руководил, три их сына работали, равно как и дочери… Агнесс была младшей. Семейного дара ей не досталось, напротив…

— Темная?

Он кивнул.

— И семью это не радовало?

Он снова кивнул. И я тоже. Темная в светлой семье — это… нонсенс или вполне однозначное свидетельство супружеской неверности. Полагаю, родись девчонка с явным даром, ее бы быстренько объявили умершей, спихнув в приемную семью. Но если дар был слабеньким и проявился, когда девочке было лет пять, то… все становилось сложнее.

Хотя, опять же, никто не мешал решить проблему. Однако светлые славятся своим благородством, которое здорово портит жизнь и окружающим, и им самим…

— В семье ее недолюбливали…

Скорее с трудом выносили, но семья древняя, городок маленький, а правила хорошей игры установлены. И приходится улыбаться, делая вид, что все хорошо, просто-таки отлично…

— И у нее накопилось изрядно обид. Мне она показалась хорошей кандидатурой на роль осведомителя…

Ага, а осведомлялся он вполне конкретным способом. Нет, будь девчонка светлой, ей хватило бы стихов и прогулок под ручку, но темные куда практичней. А потому готова остатки души заложить, беседы проходили в постели.

— У нее были сложные отношения со всеми, но при этом Агнесс отличалась умом и наблюдательностью. Она первая заметила неладное и долго сомневалась, стоит ли мне рассказывать…

— И ты принес клятву?

— Принес, — криво усмехнулся Диттер.

— На крови?

Дурак? Как есть… редкостный, я бы сказала. Кто же с клятвами шутит?

— Я пообещал, что помогу ее сестре… старшей… четвертая в роду… она всегда хотела доказать братьям, что и женщина может быть отличным целителем. Она нашла, как ей казалось, идеальный способ. Забирать жизненную силу у одних, чтобы отдавать другим…

Диттер замолчал.

А я призадумалась… с целителями такое случается. Бывали прецеденты из тех, о которых говорить в обществе не принято, но… у старых родов есть свои хроники, порой весьма и весьма подробные. Так что идея не нова: забрать жизнь у тех, кто представляет собой мусор человеческий… шлюхи, воры, бандиты… безумцы, чье существование есть позор семьи… нищие и побирушки… их ведь много, таких, чьей смерти мир не заметит, зато есть другие, нуждающиеся во спасении. Искушение велико.

Убери старую шлюху, и ребенок, единственная надежда и отрада родителей, будет жить. Перережь горло алкоголику, который уже почти умер, и подари его силу юноше, над которым льет слезы невеста… возьми и отдай… и постарайся не сойти с ума, поскольку обряды запрещенные запрещены отнюдь не из любви властей к народу своему. Думается, что этот размен многим там, в кругах, близких к короне, показался бы вполне приемлемым, но… смерть не любит подобных игр.

И тот, кому подарят жизнь, перестанет быть собой, а целитель, решившийся на подобный размен, весьма скоро сойдет с ума…

— К тому времени, как я задержал ее, она плохо осознавала, что происходит. Она подрабатывала в приюте для стариков и явилась туда с бутылкой сонного зелья. Твердила, что нашла способ помочь всем, что старикам осталось немного и половина их себя уже не осознает, а потому не считается в полной мере людьми… в общем, к моему стыду задержание получилось громким.

Вдали послышался характерный рев мотора. И скоро наше одиночество будет нарушено. Вовремя, ибо вонь, от тел исходящая, становится почти невыносимой. Я поморщилась: зелье способствовало ускорению процессов? Надо бы взять пробы тканей. Провести анализ. Но я сидела и слушала…

— Агнесс не сдержалась… она явилась в участок и прилюдно обвинила меня… во многом. Это услышали и… семья от нее отказалась. Мать вычеркнула имя Агнесс из родовой книги. Братья велели убираться из города. Ее обвинили в том, что произошло с той девицей… — Диттер поморщился. — Их не волновали убийства… более того, подозреваю, они были в курсе происходящего… наблюдали… мне вообще показалось, что это своего рода эксперимент…

Да уж, а говорят, что светлые — это добро. Хотя… почему бы и нет? Если бы у девицы получилось остаться в своем уме, глядишь, и в городке трупов прибавилось бы… Светлые, они такие, высокоморальны во всем, только мораль, как правило, применяется по личному усмотрению. Темные не сильно отличаются, но мы хотя бы не пытаемся казаться лучше, чем есть на самом деле.

— Ту девушку попытались объявить невменяемой, но… — Диттер поднялся. — В данном случае мы не делаем различий…

— Что с ней стало?

— Казнили…

И проклятье сработало?

— Агнесс пришла после суда… она выглядела очень плохо. И да, мне было стыдно.

Верю. Было. Мне тоже случалось частенько испытывать стыд, главное, чтобы чувство это работе не мешало.

— Я извинился…

Только извинения не подействовали.

— Я предложил помощь. Если не мою, то… есть орден. Что бы про нас ни говорили, мы заинтересованы в сохранении равновесия.

И беспризорная озлобленная ведьма потенциально опасна.

— Сменить имя… выправить документы… переехать… ей нашлось бы место. Да и…

— Не захотела?

— Повесилась.

Ага… и прокляла напоследок, закрепив собственной смертью проклятье. Дура…

— Ты идиот.

— Знаю. Мне говорили…

— Ничего, повторить — оно полезно…

Грохнула дверь. Раздались шаги. И Диттер вздохнул:

— Я не должен был с ней связываться.

— Ты не должен был с ней играть, — вот уж чего мы не любим, так это манипуляций. Не знаю почему, однако сама мысль, что кто-то станет играть со мной вызывает нервическую дрожь и желание сомкнуть руки на шее этого потенциального покойника.

А что до ведьмы…

Самоубийство и проклятье, конечно, интересный вариант, но уж больно бестолковый. И на месте Диттера я бы не себя грызла, а хорошенько покопалась бы в той смерти. Вот… не в характере темных руки на себя накладывать. Уж больно мы жизнь любим.

А проклятье…

Есть сто один способ испортить человеку жизнь. А заодно уж растянуть удовольствие на годы…

Не верю. Но…

— Вам везет, — герр Герман прижал к носу платок. — А здесь воняет…

ГЛАВА 37

Домой нам разрешили вернуться ближе к полуночи. И подозреваю, герр Герман с превеликим удовольствием оставил бы нас в уютной камере на ночь, а то и на две и вовсе переправил бы в теплые объятья тюремного надзирателя, но…

Показания слуг. И клятва, принесенная Диттером на Писании. Да и кому с инквизицией связываться охота.

— Знаешь, — я с удовольствием вдохнула теплый воздух и потерла грудь. Сердце вяло трепыхалось, разгоняя по телу темную кровь, неудобств по этому поводу я не ощущала и вообще, кажется, смирилась с нынешним своим состоянием. Стоило признать, что в нем есть некоторые плюсы. — А… давай прогуляемся.

Диттер возражать не стал. Благо к этому времени дождь окончился. На мостовой блестели лужи, и луна любовалась в каждой полным своим отражением. Она походила на головку отменного мьезельского сыра, к такому хорош терпкий сладкий портвейн… И мысли ни о чем. Кто думает о важном с портвейном в руках.

Помнится, когда-то мы убегали от компании… втроем… я, Патрик и Адлар. Пробирались на набережную, было у нас там местечко на старом мосту. Патрик забирался на перила, хвастаясь ловкостью своей, Адлар качал головой — он по натуре своей был слишком осторожен. Я… просто наслаждалась свободой.

Странно думать, что они умерли.

И я умерла.

Я вернулась, но сути-то вопроса это не меняет…

— Ты зануда, — Патрик танцует на узеньких каменных перилах, и мелкая крошка летит в темноту. Где-то внизу всхлипывает вода. А я… я хохочу.

— Я просто проявляю оправданное благоразумие, — Адлар пьет портвейн из горлышка. Я держу вторую бутылку. Мы все слегка пьяны, но не настолько, чтобы потерять память. Или присоединиться к вечеринке, постепенно перерастающей в нечто совсем уж непотребное.

— Жизнь слишком коротка, чтобы быть благоразумным…

Я знала, куда наведаюсь ночью. И видит Кхари, если женщина виновна, то… Я что-нибудь придумаю. Безнаказанной она не останется.

Вильгельм встречал нас, скрестив руки на груди. Весь вид его выражал немой укор, который, впрочем, оставил меня равнодушным.

— Между прочим, — сказал он, посторонившись, пропуская меня и Диттера, который был слишком задумчив, чтобы обращать внимание на мелочи вроде чужого плохого настроения. — Меня здесь не кормили!

— Совсем?

— Почти, — Вильгельм шмыгнул носом, который вытер об атласный рукав халата. — А еще заставляли пить какую-то гадость…

— Заставили? — поинтересовалась я исключительно из вежливости.

Он вздохнул.

Ага, значит, без мейстера не обошлось, а тому, что ведьма, что инквизитор… всех вылечит.

— И еще в этом доме проводились темные ритуалы…

Я фыркнула: нашел, чем удивить. Этот дом, между прочим, некромантом выстроен и после выдержал не одно поколение темных… я бы удивилась, если бы здесь не провели ни одного ритуала.

— Нет, — Вильгельм мотнул головой и вновь нос вытер. — Недавно проводились…

— Я воскресла.

Это, в конце концов, тоже силы потянуло изрядно, причем отнюдь не светлой, а потому остаточные эманации были бы весьма и весьма характерного спектра.

— И это тоже, — отмахнулся инквизитор, пританцовывая. — Я о тех, которым пара десятков лет… и сугубо теоретически… исключительно теоретически… применительно ко временному разрезу…

Пара десятков лет?

Я бросила перчатки на поднос. Сняла шляпку. Коснулась волос, на которых, казалось, еще ощущались остатки лака…

Пара десятков лет — это много…

След простейшего проклятия исчезает через сутки-двое, эманации от заклинаний второго-третьего уровня держатся до месяца. Первого — до года, а если использовано жертвоприношение… но даже смерть животного развеивается спустя лет пять-семь… иногда десять…

А человеческая жертва — дело иное.

— И срок давности, как понимаешь, по этим делам отсутствует, — протянул Вильгельм, пристроившись за мной следом. В полосатом халате, несколько большом для тощей его фигуры, в домашних тапочках и с носом покрасневшим, с глазами слезящимися, он зря пытался выглядеть грозным.

Да и…

— Мне обвинение предъявлять собираешься?

— А родовое право?

— Это исключающий случай, если память не подводит… тем более что одних эманаций для обвинения недостаточно…

…Аарон Маркович от этого обвинения и камня на камне не оставит, заодно, глядишь, и встречный иск подаст, компенсацию требуя за моральные страдания и попранное доброе имя.

— Она злая, — пожаловался Вильгельм кому-то. — И не буду я эту гадость есть!

— Овсянка полезна для вашего здоровья, — голос Гюнтера звучал ровно, а тон был настолько благожелателен, что даже я поверила бы, будто руководствуется он исключительно заботой о здоровье бедного дознавателя.

Но все-таки, все-таки…

Темный ритуал с человеческой жертвой?

Пару десятков лет тому… к сожалению, даже их силы не хватит, чтобы установить более-менее точную дату. Спустя первую дюжину лет фон становится размытым и стабильным на все последующие годы… нет, неприятно, однако, думать, что в моем доме кого-то в жертву приносили.

— Я не люблю овсянку! И кисели тоже!

— Мейстер велел…

Я не стала слушать дальше.

Поднявшись к себе, я приняла ванну и переоделась, пусть к позднему — на часах близилась полночь, но все-таки ужину. Место… место надо поискать… в лабораториях? Или… поинтересоваться у Гюнтера? Не вариант. Он, конечно, знает много, а уж верность его роду и вовсе глубоко запредельна, однако меня он полагает слишком юной, да ко всему женщиной, а их надлежит беречь. Заботиться. И не вмешивать в темные дела дней иных.

Выбор я остановила на ярко-красном платье прямого кроя. Простое на первый взгляд, сшито оно было из переливчатой тафты и украшено стеклярусом, да и вовсе имелось в нем свое очарование.

Капелька помады на губах. Цвет лица… по-своему хорош. Брови подвести. Глаза оттенить. Перчатки. Крохотная вуалетка в волосы. Я послала воздушный поцелуй зеркалу: кто на свете всех милее…

Чем хороша глубокая ночь? Нормальные люди спят, а ненормальные слишком заняты собой и собственными делами, чтобы обращать внимание на кого бы то ни было.

Инквизиторы, отужинав, — Вильгельм кривился и отказывался есть овсянку, норовя стянуть из тарелки Диттера утиную ножку, которую тот уступать не желал, — отправились в библиотеку… видите ли, им всенепременно надобно пролистать те самые запрещенные книги, которые я, не без их помощи, вынесла из храма. Пролистать. Переписать. И вообще с головой, так сказать, погрузиться в хитросплетения темного разума и иже с ними… Пускай, до книг я в свое время доберусь, а на сегодня было у меня еще одно дельце.

Я позволила проводить себя сперва до спальни, после и в лабораторию. И вот сомнение читалось-таки в глазах Диттера…

— Ты же не наделаешь глупостей? — тихо спросил он, наклонившись к самому уху.

— Конечно нет, дорогой… — я коснулась пальцем сухих его губ.

Просто… Захотелось подразнить. Такой серьезный. Хмурый. И растрепанный. И бессонница ему к лицу, как и близость смерти… жаль будет отпускать: подобные мужчины встречаются не так уж часто.

— Дорогой? — приподнятая бровь и смешок.

— Почему бы и нет?

— Не знаю. — Ему идет улыбка, когда вот так, легкая и искренняя, мальчишеская какая-то, хотя сам он далеко не мальчишка. Морщинки в уголках глаз. И на лбу тоже появились. Он часто хмурится и еще совсем отвык улыбаться. Вот и теперь будто вспомнил, где находится и по какому поводу.

Отстранился. Сделал шаг назад. Вздохнул. И добавил:

— Пожалуйста, будь осторожна.

— Буду.

В конце концов, себя я люблю и вредить не стану. Просто… оказывается, смерть изрядно способствует взрослению.

Я закрыла дверь. Два замка. Завеса.

И подозреваю, что светлого они не удержат, вздумайся ему проверить мое присутствие, но, как говорил Аарон Маркович, что не запрещено, то разрешено.

…я открыла дверь шкафа и подвинула висевшую в нем форму. Поддавшись наитию, принюхалась, присмотрелась… ничего, обычный травяной след. Да и бабушка, участвуй она в запретном ритуале, не оставила бы подобной улики. Я надавила на завиток и потянула дверь. И еще потянула… механизм за прошедшие годы поизносился, и не смазывали его давненько, да и сделан он был скорее из соображений безопасности, нежели из действительной необходимости.

В коридоре воздух отличался особой затхлостью. Вязкое тяжелое марево.

Узкий проход, затянутый паутиной… пауки, выросшие до немалых размеров. Что-то шмыгнуло под ногами и благоразумно убралось. Как ни странно, видела я, несмотря на отсутствие света, неплохо. И камни, и следы на них… пауков.

Мох. Белый лоскут одежды, приклеившийся к стене… поневоле навевает мысли о прекрасной девственнице, которую вели сим путем, дабы использовать в запретном ритуале.

Путь свернул.

Никогда не могла понять, чем руководствовался человек, его строивший. Повороты были небольшими, будто коридор натыкался на препятствие, обойти которое не был способен, и сворачивал, чтобы потом восстановиться в прежнем своем течении.

Запахло водой. Сеном. Металлом.

Вот и конюшни, ныне переделанные под автомобильный ангар. Машины трогать я не стала — надо будет послать кого-нибудь, пусть отгонят авто от дома старой ведьмы, а то ведь знаю я нашу жандармерию. Объявят уликой, после переведут по отчетности в невостребованную собственность, и потом несколько лет в судах будешь доказывать свое право забрать несчастную машину.

Я толкнула дверь и прислушалась.

Тихо. И спокойно. Дождик опять зарядил, как бы намекая, что прогулки столь поздние не всегда способствуют здоровью. Впрочем, мне о здоровье думать поздно, а ночь… хорошая ночь. Беззвездная.

Небо тучами затянуло, фонари едва-едва темноту разгоняют… самое оно на ведьм охотиться. Или ведьмам.

— Знаете, мне всегда казалось, что тьма другая, — от стены ангара отлипла тень, которая взяла и превратилась в Монка.

— Какая?

Вот же… и шею ему не свернешь.

А в подвалах наших не один труп скрыть можно. Что и говорить, предок мой понимающим человеком был, с немалым запасом строил. И подозреваю, судя по тем самым отчетам древним, не все запасы мне ведомы.

— Агрессивная. Стирающая разум…

— То же могу сказать про свет.

— Все не так, как кажется, верно? — Монк выглядел много старше своих лет, и клянусь, слабый сосуд его тела светился, и что самое отвратительное, это не гляделось неестественным. — Я не собираюсь вас останавливать. Или выдавать. Или… как-то иначе влиять на происходящее.

Его лицо исказила немалая мука.

Благословение?

Ага, что-то подсказывает, сам Монк многое бы отдал, чтобы избавиться от этого благословения.

— Я… лишь хочу предупредить: будьте осторожны… на всякую тьму отыщется большая…

— А на свет?

— Без исключений, — он поклонился и отошел. А я…

— Скажите, — я не рискнула прикасаться к этому человеку. — А вы можете почувствовать, где проводился ритуал… ваша ищейка утверждает, что в доме принесли человеческую жертву…

— И не одну.

— Так вы можете…

— Могу.

— И не только сами почувствовать, но и показать. — Я не понимаю, какую странную игру он ведет, но участвует в ней Монк не по собственной воле. А у силы, его ведущей, собственный взгляд на наше нынешнее бытие… и все же стоит спросить разрешения.

Монк молчал.

Долго так молчал. Стоял, закрыв глаза, опершись рукой на капот старенькой машины, и свет, в нем заключенный, пульсировал, ворочался, грозя разломить слабый сосуд человеческого тела.

— Я… да… это я могу сделать, — тихо произнес он. — Спасибо.

— За что?

— Сложней всего просто смотреть… и… позвольте… — Он коснулся моей руки прежде, чем я успела отпрянуть. Искра света впилась в кожу, обожгла и растворилась. — Мне сказали, так надо… это малое воздействие… разрешено… как и что оно вам даст… не повредит, клянусь.

Ясно.

Я поскребла запястье, которое зудело, как после ожога кладбищенской крапивой. Что ж, будем считать, что меня благословили на совершение подвига. Монк вышел следом за мной и остановился. Он задрал голову, подставляя лицо дождю, раскинул руки. Он стоял, чуть покачиваясь, тяжело дыша, а еще я почуяла пряный резкий запах крови.

Божественное внимание не так просто вынести.

И надеюсь, он не простынет. Двое сопливых на один дом — это несколько чересчур.

Забор я перемахнула легко, задержавшись наверху ненадолго: уж больно вид был хорош. Я видела дома, подернутые пеленой дождя. Дорогу. Далекие огоньки фонарей. И было в этой картине нечто глубоко родное и умиротворяющие.

Спрыгнув в лужу — холода я не почувствовала, но под ногами чавкнуло весьма и весьма характерно, — я быстрым шагом направилась к центру. Сверну на Заплечную улочку, а оттуда уже и до центра рукой подать.

ГЛАВА 38

Этот особняк горел огнями.

Из раскрытых окон доносилась музыка, звучали голоса. Кто-то смеялся, кто-то говорил, как мне казалось, излишне громко… сновали люди, мало меня интересовавшие. Но все же… к счастью, у самого дома рос вполне солидных размеров дуб. Уж не знаю, когда и кем он был посажен, но для моих целей годился.

Я взлетела на толстую ветку и подобралась к дому. Ага… Вот и гостиная. Мужчины… женщины… весьма сомнительного пошиба женщины. Чересчур ярко накрашены, а наряды того дешевого толка, который лишь притворяется роскошью. Атлас, парча… толстые золотые цепочки на шеях. Блеск фальшивых камней.

В остальном все обычно.

Кто-то пьет. Кто-то курит. Кто-то уснул прямо на ковре… и где здесь искать хозяйку дома? А вот и соседнее окно… парочка, устроившаяся на столе, фи, какая пошлость, с учетом того, что стол обеденный… но девица чересчур вульгарна и… мне жаль это место.

Дом казался оскорбленным. И я чувствовала его недовольство. Да, ему случалось видать всякое, и порой происходившее явно выходило и за рамки морали, и за рамки законности, но… все это было сдержанней.

Достоинство. И разумность.

А это…

Я вскарабкалась повыше, туда, где корявая кривая ветвь доходила до самой крыши. Нет, у нынешнего моего положения определенно имеются некоторые преимущества. Прежде я по деревьям лазила куда хуже. Вообще не лазила.

А тут… какой простор для наблюдения. И действия.

На крышу я перемахнула с легкостью, поразившей меня саму. Когти впились в старую черепицу, и дом вздохнул. Вниз полетела мелкая крошка и куски мха. А я спустилась по водосточной трубе на третий этаж. Здесь пахло травами и пылью. Коридор зарос изрядно.

Тишина. Мышиное гнездо в дальнем темном углу. И ни следа прислуги… ага, нет, все-таки кто-то был. В самой крайней комнатушке на табурете дремал старик. Весьма почтенного возраста и того благочинного обличья, которое так ценится в дворецких. Старика я не стала беспокоить, выскользнув на лестницу.

Принюхалась. Опиум. Виски. Дешевые духи, почти заглушающие и тот, и другой ароматы. Девица, перекинувшись через перила, смачно блевала в лестничный пролет. Она была вусмерть пьяна и одета лишь в шелковую комбинацию и черные чулки. Дырка на голени дополняла образ.

Я взяла девицу за шею и легонько встряхнула.

— Т-ты… ч-чего, — икнула она, вытирая слюну ладонью.

Зрачки расширены. Сердце скачет, что заяц на собачьих бегах… этак она скоренько себя в могилу сведет. Зато на шее три золотые цепочки…

— Ничего, — я похлопала новую знакомую по плечам, прикидывая, способно будет это существо потом вспомнить о нашей встрече. — Хозяйка где?

— К-какая?

— Дома.

— А… она… — девица икнула и зажала рот рукой. — В-ф-блетеке…

— В библиотеке? — на всякий случай уточнила я, а то мало ли.

— Ага… — и девица согнулась в новом приступе рвоты. К счастью, вывернуло ее не на меня. Я развернула ее и оставила.

Надеюсь, с лестницы не сверзнется. А нет… Судьба такая.

Библиотека традиционно располагалась на первом этаже. Я без особых проблем спустилась, лишь единожды переждав в тени увядающей пальмы парочку, которой вздумалось устроиться прямо в коридоре. Девица повизгивала, а ее партнер, в котором я без особого удивления узнала кузена, был молчалив. Вот где, стало быть, Юстасик время проводит…

Музыка звучала. Кто-то матерился.

А вот дверь в библиотеку была заперта. Впрочем, кого способна остановить подобная мелочь? Пара шпилек и две минуты времени, и вот уже дверь из старого дуба беззвучно отворяется.

В первое мгновение библиотека кажется пустой. Но нет… Я чую тепло человеческого тела. И запах крови. И боль. Отчаяние.

И… я вижу ее, ту женщину, которая решила, будто ей Адлар мешает. Она довольно молода и, кажется, когда-то ее можно было назвать красивой. Круглое личико с детскими чертами. Вздернутый носик. Губки-сердечко…

Синяк все портит.

Сложно по достоинству оценить внешность, когда лицо украшает синяк… и не один. Вот тот, на скуле, старый, он уже стал бледно-зеленым, а вот губа разбита недавно, распухла, выпустила капельку крови.

И левый глаз заплыл.

— Кто вы? — просипела женщина, пытаясь прикрыться.

Она была голой.

Совершенно голой… и некрасивой. Чуть обвисший живот. Слегка располневшие бедра. Грудь поплыла, а на спине виднелась надпись алой помадой. Потаскуха. Надо же… до чего у людей семейная жизнь бурная.

— Чего вам надо?

Руки ее украшали синяки весьма характерной формы… ее били ремнем… вон и пряжка отпечаталась, форменная, с орлом… А на бедрах видна россыпь ожогов.

— Пообщаться, — я уселась в кресло и, сняв со столика бокал с недопитым виски, понюхала.

Интересно, что стояла эта красавица на крохотной круглой табуреточке. У меня в детстве тоже такая имелась. Удобной была, да… для ребенка.

А у этой ноги едва-едва вмещаются. И стоять ей тяжело. Но спуститься не смеет… и кажется, мстить мне нужды нет. Все-таки есть в мире справедливость.

— Ты… тебя он прислал? Посмотреть?

— И часто он присылает кого-нибудь посмотреть?

По тому, как исказилось ее лицо, я поняла: часто. И посмотреть, и, подозреваю, потрогать… что ж, дверь я прикрыла. А то появятся смотрящие, беседе помешают.

— Чего вы хотите? — Она следила за мной каким-то обреченным взглядом.

— Я же сказала, пообщаться… пошепчемся о своем, о женском…

А волосы собраны в высокую прическу, украшенную полудюжиной алмазных заколок. Я подошла и вытащила одну.

— И оно того стоило?

Камушек поблескивал.

— Я… я не понимаю…

— Состояние… Адлар умер. Ты получила право распоряжаться наследством. И что, стала счастливей?

Всхлип.

— Вы… меня убьете? — и произнесено это было с немалой надеждой.

— Не дождешься, — не хватало мне еще чужим ожиданиям соответствовать. — Так скажи, чья это была идея, изба виться от Адлара?

— Я… я…

А глазки-то бегают…

— Ты ведь не станешь врать мне, — я заглянула в глаза. — И тогда… быть может… мы с тобой подумаем, что для тебя можно сделать…

— Что?

— Не знаю, — я облизалась. — Но… если нет, я просто уйду. А завтра приду снова… и снова… и буду приходить, смотреть, что он с тобой делает… и пожалуй, даже получать от этого удовольствие.

— Ты чудовище!

Ага, а она, значит, овечка белая беззащитная…

— Не преувеличивай. — Я потрепала новую хозяйку старого дома по щеке. Здоровой. — Это не я нашла способ воздействовать на старика… Без зелий ведь не обошлось?

По глазам вижу, было дело.

— Он, несмотря на всю любовь, не развелся бы с женой… а вот хорошее зелье… воздействие на разум… где взяла?

— Ганс принес.

— Кто такой Ганс?

По тому, как она затряслась, я поняла — тот, кто поставил эту красавицу на табуретку. Что ж… Ганс так Ганс, мне безразлично, кому шею свернуть.

— Он все придумал? — Женщина молчала, и я решила немного помочь. — Зелье нашел… кандидатуру подходящую. Все знали, что старик испытывал некоторую слабость к молоденьким девочкам… Как он тебя нашел?

— Ганс… устроил… горничной.

Горничной? Какая невыразимая пошлость. Хуже, наверное, только с конюхом романы крутить. Впрочем, конюхов — ужасная примета времени — почти и не осталось.

— Умничка… видишь, у нас все получается… значит, горничной… а зелье когда подлила? Сразу?

Она мотнула головой.

— Сперва хватило молодости?

Кивок.

До чего же сложно разговаривать с людьми.

— Я… я сперва не соглашалась… это его… его…

— Раззадорило?

Мужчины, даже вполне благоразумные, каковым мне представлялся старик Биртхольдер, весьма предсказуемы. Сделай вид, что убегаешь, и моментально бросятся вдогонку. Как собаки за почтальоном, право слово…

— Он… он снял квартиру… сказал, что подарит, если я… если проявлю благоразумие… и… не получалось забеременеть. Ганс принес зелье… и получилось.

— От кого?

— От… господина Биртхольдера. Ганс меня… мы вместе не… он сказал, что могут проверить, чей ребенок, и тогда… тогда…

Ее голос звучал все тише и тише, и мне пришлось ущипнуть эту красавицу, добавляя бодрости. А то этак я до утра ничего не узнаю. Хотя… если план был с самого начала разработан, то выяснять особо нечего. Разве что узнать, кто продал Гансу такие замечательные зелья.

— Я забеременела… и он сказал, что женится… развод… потом… потом мы жили… Ганс сказал, что я должна… что старик… он нам мешает. Я любила Ганса!

— Любила?

— Я… я люблю, — это было сказано неуверенно, с разумной опаской.

— Любишь, любишь, — успокоила я ее, потрепав по щечке. — Да слезь ты с этой табуретки…

— Нельзя. Он… узнает.

Да? Интересно, как? Сигналок я не ощутила, хотя… я присмотрелась именно к табуретке. Надо же, какое интересное плетение… Этот Ганс маг? Или просто по случаю пришлось? Ах ты… пока красавица стоит, плетение дремлет, но стоит ей соступить, как оно очнется.

— Тогда стой, — разрешила я. — Ганс решил, что старик зажился на свете?

— Я… это не я! Я тогда… он заботился обо мне… и мальчика любил… и нам было хорошо…

Охотно верю, но кому-то это хорошо пришлось не по нраву.

— Ганс… это Ганс… он служил при доме… велел его устроить… я… не знала, что он… он дал господину Биртхольдеру, и тому стало плохо… сердце…

Ага, герою-любовнику надоела служба и захотелось из шофера стать хозяином. Желание вполне понятное, как по мне, но вот методы, которые он выбрал, в душе моей не находят отклика.

— И потом завещание… Ганс так разозлился. Сказал, что я виновата… плохо работала…

Дверь открылась.

И на пороге появился человек, который, надо полагать, и являлся вышеупомянутым Гансом. Был он высок. Строен.

Красив той разбойничьей опасной красотой, которая хороша лишь в девичьих романах. Острые черты лица были несколько дисгармоничны. Мешки под глазами. Желтоватый оттенок кожи, залысины… нынешний образ жизни явно не прибавлял Гансу здоровья.

— Что здесь происходит?

Какой невероятно банальный вопрос.

— Беседа, — сказала я, широко улыбнувшись.

И дверь заперла. Заклятьем.

Дом отозвался на него с охотой: старый, он обладал собственным чувством справедливости.

— Кто ты… такая? — Ганс прищурился.

А он еще и подслеповат, но очки не носит, надо полагать, исключительно, чтобы из образа не выпадать. Челку отбросил картинным жестом. Губы скривил.

— Знакомая Адлара…

Ага… не маг, но вот амулетов на нем целая связка. И защита от проклятий вполне приличная. И атакующий контур. И щит от ментального воздействия… целительский. Укрепляющий… на одной магии долго не протянешь, ко всему, подозреваю, Ганс не имел понятия, что светлые амулеты с темными не слишком то уживаются. Некоторые почти разрядились.

— Это частный дом.

— Так я с частным визитом, — я позволила ему схватить меня и даже руку заломить. Ойкнула, поинтересовалась кокетливо. — Что вы делаете?

— Что ты этой сучке сказала?

Женщина на табурете мелко затряслась.

— Правду, — ответила я, — и ничего кроме правды.

И руку вывернула. Свою. А затем и его. Перехватила за шею. Нажала слегка, позволяя почувствовать собственную силу.

— А теперь, раз уж и ты здесь, мы и с тобой беседу продолжим… Ты ведь знаешь больше, чем она, верно? Кто она? Просто инструмент, от которого ты пока избавиться не можешь… не можешь ведь? Правильно, третья смерть в одной семье слишком подозрительна…

Он дергался. Ерзал. Пыхтел. И матерился. Жизненно так. С фантазией. А главное, искренне… люблю искренность.

Я слегка подтолкнула Ганса к книжному шкафу и ткнула лбом о полку.

— Не молчи… времени у меня не так много…

— Ты не понимаешь, сучка, во что лезешь…

Не понимаю, но очень и очень хочу наконец разобраться. А потому выпускаю когти… какая малость, а хватило, чтобы Ганс завизжал и забился в руках моих, что рыба на берегу.

Я позволила ему вдохнуть. И снова сдавила шею.

— Ты… — просипел он, — сдохнешь… в мучениях.

Я дернула его, заставив подняться, и отпустила, сказала:

— Не хочу тебя расстраивать, но… я, как бы это правильно сказать, уже… слегка…

Тычок под ребра — и эта туша сгибается. Еще один — и я имею весьма сомнительное удовольствие любоваться содержимым его желудка. Ел он много. Пил еще больше. Но почему-то возмутился, когда я макнула его в лужу лицом.

— Кто подсказал тебе план?

— Ты…

— Нет, ты не понял, — я подумала и сломала ему мизинец, правда, сперва зажала рот рукой. — Ты мне сейчас расскажешь все-все… про план свой безумный… как тебе вообще в голову пришло…

Он все-таки завопил, но дом — говорю же, со старыми домами связываться себе дороже, — не позволил крику выйти дальше библиотеки. А что, стены здесь толстые, да и звукоизолирующие плетения свой век не отжили.

Я отошла. И подошла. И сломала еще палец… и еще один… задумалась. Как-то вот пальцев оказалось недостаточно. Может, стоило обзавестись каким-никаким инструментом? А то ведь, стыдно сказать, хоть ты его зубами грызи, правды добиваясь… мысль эту я, правда, отбросила. Негигиенично. И не страшно. Зато, хорошенько покопавшись в столе, обнаружила вполне приличного вида нож для бумаг.

— Тебе ухо отрезать? — Я щелкнула когтем по лезвию. — Или глаз выковырять? Или…

Взгляд мой опустился чуть ниже, туда, куда женщинам воспитанным смотреть не стоит. Моя неудачная жертва тихонечко взвизгнула и прикрыло место искалеченными руками.

— Да… в этом есть смысл, — сказала я самой себе.

И сделала шаг. Он попытался уползти. Он елозил ногами по ковру, всхлипывал и рыдал, но при этом из приоткрытого рта доносилось невнятное мычание.

— Клятву, что ли, взяли? — запоздало догадалась я.

Ганс торопливо закивал.

— На крови?

Он закивал куда усердней. Ага, вот, можно сказать, и общий язык почти нашли.

— Тогда, — я мысленно прикинула. Все-таки не хватало мне опыта в допросах. Диттер бы точно знал, что спрашивать, а я вот маюсь тут. — Тогда давай так, я буду говорить, а ты кивать… и постарайся кивать мне правду и только правду.

В живых я его все равно не оставлю. Во-первых, не заслужил. Во-вторых, к чему мне свидетели? Он же, чуть оттаяв, понесется в жандармерию. А там поди докажи, что этот ублюдок получил по заслугам…

— Ты сам придумал план?

Он замотал головой.

— Нет, погоди, — я ковырнула ножом под ногтем. — Хочешь сказать, что ты просто тихо трудился, а кто-то пришел и предложил тебе стать богатым человеком.

О, как кивает старательно. Еще немного и голова просто-напросто оторвется.

— Ясно… выдать ее за старика тоже не твоя идея?

Пауза на долю мгновенья. Искушение свалить все на неизвестного злодея велика, но…

— Я… — Он вовремя понял, что нож, появившийся у глазницы, это не просто так, а с намеком. — Я думал стрясти с него денег… я служил тут… при доме… старая госпожа всегда злилась, что муженек ни одной юбки пропустить не способен… что тратится на своих девиц… я помогал ему улаживать кое-какие дела… он им платил… хорошо платил.

Его страх был кисло-сладкий, как известный соус, который наша кухарка подавала к утке.

— И я подумал, что… почему бы и нет? С нее не убудет… а получить пару сотен марок в приданое… если понравится… я знал, что надо, чтобы ему понравиться…

Он не сводил взгляда с ножа, который гулял от глаза к глазу, точно я решить не могла, какой именно стоит выковырять.

— Уговаривать ее не пришлось… потаскуха… все бабы…

Он икнул, вспомнив, что я тоже не отношусь к мужскому роду.

— А потом… потом ко мне пришли… с… п-предложением, — он запнулся и уставился на меня с ужасом. И отнюдь не я была тому причиной.

Сглотнул. И… его вывернуло кровью, красной, с темными сгустками проклятья, которое стремительно разрасталось в хилом этом тельце.

Выходит, я все-таки задела активирующую струну.

— Кто?

Он, идиот этакий, лишь хрипел.

Я перехватила темные нити, ослабив их. Спасти не спасу, но время ему дам.

— Ты все равно сдохнешь, — я отвесила ему пощечину, подумав, что, должно быть, это крайне неприятно вот так взять и превратиться из хозяина жизни в кучку дерьма. — Но можешь сделать это в интересной компании… поверь, я очень хочу добраться до тех, кто убил Адлара… и не только его, но это убогому знать не стоит.

— Я… я… не хочу умирать.

— Никто не хочет.

Тьма была уже здесь, она терпеливо ждала, признавая за мной право на несколько мгновений жизни.

— Имя, — напомнила я. — Клятвы перед смертью теряют силу, так что…

— Я… — он вцепился в мои руки. — Спаси… умоляю… я все отдам… я…

— Имя.

И Ганс решился.

Вытер губы — сломанные пальцы смотрелись не слишком красиво, но, кажется, эта боль отступила. Бывает.

— Это… старуха… его жена… она принесла зелье… — он замолчал, пытаясь справиться с новым порывом рвоты.

— Мать Адлара?

— Она… ему… не мать…

Вот и все, тело осело, дернулось и застыло.

— Что смотришь, — сказала я женщине, которая по-прежнему притворялась статуей. — Слезай уже… издох твой любовник.

— Я…

— Ты постараешься придумать правдоподобную версию… почечная колика там… отравление опиумом. И вообще, вали все на него, — по-хорошему стоило и этой красавице шею свернуть, но… что мне тогда с Адларовым братцем делать? Нет уж, сама родила, сама пусть и нянчится. — Мол, вы поссорились… он тебя избил, запер в спальне, а когда ты решилась выйти… найди его под утро. Понятно?

Она нерешительно кивнула, обходя тело стороной.

— А про меня забудь. Объяснять почему надо?

Она мотнула головой.

— Стой, — неожиданная мысль заставила задержаться. — Сколько ты проработала в доме, прежде чем старик тебе юбку задрал?

А краснеет, что девственница, на оргию попавшая.

— Полгода, — ответила шепотом.

И глазки в пол. Прямо-таки жертва обыкновенная, типичная… надеюсь, в голове ее отложилось, что завтра говорить. Пусть перед герром Германом дальше жертву изображает.

— И как отношения с женой?

— Они… не слишком ладили… госпожа была сложным человеком… требовательным… она… говорила, что господин Биртхольдер мало времени уделяет делам… что он тратит много времени…

— Адлар? — Что то вот не понравилось мне услышанное.

Я не слишком знаю, какие отношения у него были с матушкой, но…

— Она… со всеми была одинаково строгой.

Понятно. То есть снова ничего непонятно. Если подумать… какая ей выгода? Развод? Разводы не то чтобы редки в Империи, скорее уж получить его достаточно сложно, если развода желает супруга, а муж категорически против. Добавим имущественные права… отношения отношениями, но сдается, за свободу ей пришлось бы немало заплатить. А вот если развода хочет муж… здесь есть неплохой шанс поторговаться.

Я вернула нож для бумаг в стол, предварительно вытерев — не хватало, чтобы остаточная аура осталась на металле.

Да и затуманенный любовным зельем разум куда как менее критичен. И подозреваю, осталась девице далеко не половина супружеского состояния. Что-то, готовясь к разводу, можно переоформить на себя… доверенный человек, и вот уже поместьице числится подаренным на девичью фамилию, а значит, не подлежащим разделу.

Завод уходит по дарственной… Мало ли что и когда муж дарил некогда любимой жене. А уж с деньгами и того проще. Направить финансовые потоки в новое русло не так уж сложно.

Но убивать зачем?

Своего она добилась. Или…

Каким бы хорошим ни был приворот, длиться вечно он не будет. И старик, вырвавшись из тенет любви, вполне мог озадачиться вопросами, как получилось, что состояние его вовсе не так уж велико, как должно бы быть.

Вопросы ладно… но ведь он и в суд мог подать.

Обвинить жену в мошенничестве… призвать на помощь коронных поверенных, а имперские стряпчие из особого отдела, пусть обходятся дорого, но денег своих стоят.

Неприятно? Пожалуй. Достаточно ли для убийства? Не знаю…

А если добавить статус? Одно дело — почтенная вдова, и совсем другое — несчастная разведенная женщина, которую супруг бросил ради молоденькой любовницы-простолюдинки.

Одно к одному… И мертвые, если подумать, живых безопасней.

Ладно, допустим, сугубо теоретически, у почтенной госпожи Биртхольдер имелся веский мотив избавиться от мужа. Но сын… Адлар при чем?

Или…

— Скажи, у вас ведь не сложились отношения с Адларом? — Я дернула бабенку за прядку, и та съежилась. — Не сложились… и вопросы он тебе задавал, верно?

И не поверил, что смерть отца естественна. А там вопрос… там другой… И речь уже не о мошенничестве, убийством дело пахнет… а где один мертвец, там и другой, тем паче, в случае, если выдать смерть за случайную не выйдет, всегда есть, на кого ее спихнуть.

— Иди, — разрешила я. — И думай, кому и что говоришь…

ГЛАВА 39

Дом я покидала задумчивой.

И чем больше думала, тем меньше происходящее мне нравилось. А дождь зарядил снова, долгий, на редкость занудный.

Вымокла я изрядно.

А в подземном ходу еще и пыли набралась. И почему-то совсем не удивилась, обнаружив в лаборатории Диттера. Устроившись на диванчике, он читал весьма зловещего вида книгу. Темные страницы. Кожа. И, кажется, кровь… тянуло от нее тьмой, но дознавателя это не пугало.

— Прогулка удалась? — поинтересовался он.

— Прогулка?

— Или ты все это время в шкафу пряталась? — легкая насмешка и… ему бы возмутиться, тогда бы и я возмутилась, заявив, что вовсе не обязана отчитываться перед Святым престолом о делах своих. И мы бы поругались и…

А он издевается.

— Увы… — я попыталась снять с волос паутину. — Он не слишком подходит для игры в прятки.

Диттер книгу отложил. Поднялся. Пахло от него коньяком, и, стало быть, посиделки вечерние были Гюнтером благословлены.

— Еще здесь осталась, — он снял темную травинку с моей щеки.

— Спасибо.

— Монк сказал, что так надо…

Я кивнула: мне он тоже много чего наговорил, даже благословил, до сих пор вон зудит.

— А вы…

— У Вильгельма жар… он ненавидит болеть. На редкость зануден становится.

— Он и так на редкость зануден.

— И капризен.

Коньяк. И табак. Вкусная смесь. Запах человека, слегка попорченный болезнью… нехорошо, но терпимо.

— Он — единственный сын бургомистра… Ульмштольц… маленький городок, но бургомистр в нем — большой человек, — Диттер сделал шаг назад.

А я осталась.

И как-то… тесновато вдруг стало в лаборатории.

— Чаю хочешь? — я зажгла спиртовку и набрала в колбу воды, закрепила на штативе. — Еще бабкин сбор… хороший… она в травах понимала.

— И не только в травах.

О да, артефактором бабушка была талантливейшим и, кажется, ее весьма разочаровывало, что ни сын ее, ни уж тем более я не унаследовали ни толики таланта.

Пара старых чашек, давным-давно изгнанных в лабораторию. Одна со сколом, вторая с отбитой ручкой. И к ним пара блюдец из разных сервизов. Чайная коробка. Чай.

— Только к чаю ничего… так значит, сын бургомистра?

— Ему было пятнадцать, когда он сбежал из дому и скрылся в храме, провел там ночь… и получил силу, которой мало кто обладает. Бургомистр, конечно, не слишком обрадовался. Он прочил Вильгельму иной путь…

Проторенно-политический, полагаю.

Нужное образование.

Папина поддержка… семейные связи и, как результат, кресло бургомистра по наследству, а с ним и забота о городской казне и семейном же благосостоянии… что-то как-то и думать невесело.

— Он пытался дать взятку, чтобы Вильгельма признали непригодным к обучению… потом, когда выяснилось, что деньги в данном случае не помогут, требовал перевести его в жрецы…

Сомнительная радость, вспоминая Монка, чье тело медленно разъедала сила света. Тьма в этом плане мало отличается, но темные хотя бы не скрывают правды. И не особо стремятся к высокой чести.

— Вы с ним не поладили?

Пару крупинок темного чая того сорта, который при хранении лишь становится крепче. Сушеные цветы кошачьей лапки…

— Он держался так, будто знал, что лучше всех… это ему еще бы простили, — Диттер снова сел на диванчик и книгу взял. — Хуже всего, что он и был лучше всех… во всем… в учебе… на практике… в службе… я вечно во что-то вляпывался, а Вильгельм…

Закаленный годами семейного воспитания, получивший лучших учителей — вряд ли бургомистр экономил на образовании единственного ребенка, — обзаведшийся семейной поддержкой и божественным покровительством… почему бы и нет?

Иногда быть лучшим просто. Но удовольствия это не доставляет.

— Ему нравилось демонстрировать свое превосходство.

— А вы?

— Кто-то восхищался… кто-то терпел… я единственный, пожалуй, кто рискнул ему бросить вызов.

— И как?

— Он сломал мне руку, нос и выбил пару зубов. Правда, оплатил целителя… и заявил, что если я подберу сопли и займусь делом, то рано или поздно смогу продержаться больше минуты…

Прелестно.

— Он мне даже наставника нанял, — Диттер стиснул кулаки. — Хорошего… да что там, самого лучшего… и еще одного, по этикету…

Я рассмеялась. А у него глаз дернулся и… и он усмехнулся. А потом и улыбнулся.

— Да… теперь это кажется забавным… а тогда я мучился… нас многому учили и делали это на совесть, потому что иначе не выжить. Но я прекрасно понимал, насколько далеко мне до Вильгельма… и что я могу принять эту, как казалось, подачку, и вырасти над собой… или гордо отказаться.

— И что ты сделал?

Мне действительно было интересно.

Пару листов мяты. Круглая ягода вороньего глаза, которая даст нужную нотку горечи. Пара крупинок перца. Ведьминские чаи далеко не всем по нраву, но я к ним пристрастилась.

— Вцепился в шанс… и получил бойкот. Меня стали презирать, считать, что я предал свои идеалы… не улыбайся, нам было шестнадцать… некоторым чуть больше. Мы сами себе рисовали жизнь и верили в принципы.

А он взял и отказался от них. На это требуется куда больше мужества, чем, стиснув зубы, гордо отвернуться от подачки.

— Спустя полгода я и вправду смог продержаться две минуты… и Вильгельм предложил стать постоянным спарринг-партнером. Не бесплатно, само собой… до этого для него нанимали профессионалов, но…

— Тяжело пришлось?

— Нелегко. Я сполна отрабатывал свои деньги.

Я сняла колбу с огня. Голыми руками, и Диттер было дернулся.

— Я не чувствую боли.

— Только боли?

— Только ее, — подтвердила я, наливая кипяток на дно чашки. Пару капель.

И ароматный пар клубится, но остается взаперти. Руны, нанесенные на фарфор, стерлись наполовину, но силы своей не утратили. А теперь довести до трети и дать отстояться. Колбу же стоит вернуть на огонь.

— Извини, возможно, это не моего ума дела, — все же вопрос занимал меня несказанно. — Но куда ты тратишь деньги?

Инквизиторам платят и неплохо, ибо идея идеей, но золото никому еще не мешало. Да, на домик в пригороде его бы не хватило, но на приличную одежду — вполне.

И сомневаюсь, что у кадетов была столь острая необходимость в деньгах, чтобы платить за них сломанными ребрами.

Диттер покраснел. Определенно смутился.

Неужели ребенок? Незаконнорожденный или вроде того… очередная глупость юности, имевшая далекие последствия?

— У меня сестра есть, — тихо произнес Диттер, убирая книгу за спину. — Это не тайна… нас… двое было в той корзине, но дар достался лишь мне. Ее определили в приют… не думай, ее не обижали. Якоря нужны, чтобы не сойти с ума.

Или сделать это не сразу, как-то окупив сперва свое содержание и обучение.

— Мы часто виделись… до десяти лет даже жили в одном приюте… меня учили по отдельной программе. Ее и других девочек, которым не выпало жреческой метки, по другой… чтение, письмо… манеры… вышивка и все-такое… потом меня перевели в училище. А ее — в пансионат… там готовили компаньонок…

Почему-то мне вспомнилась та бестолковая девица, которая умудрилась выпустить себе мозги.

— Или гувернанток… и не важно, я не хотел, чтобы она шла к кому-то в услужение. Нас ведь не только на магию натаскивали… обычные уголовные дела для начала… а там часто… компаньонки, гувернантки… особенно, если одинокие…

И беззащитные. Уже не господа, но еще и не прислуга.

Хорошее воспитание. Манеры. Один мой приятель был очень охоч до шлюх с манерами. Все повторял, будто бы с такими и чаю попить можно… будто у своей мамочки чаю не напился. Не понимаю, но…

— Еще на кружевниц учили или белошвеек… у кого склонность — швейное дело… но она… как бы сказать… она просто очень светлый и хороший человек.

А на этом денег не заработать.

— И я подумал, что я должен… что если у меня больше ни кого нет, то сделаю так, чтобы хотя бы Дита не нуждалась…

— Получилось?

Нет, мне и вправду интересно, оно того стоило?

Но я доливаю кипяток до середины чашек. А спустя несколько мгновений и до краев довожу. Жаль, что к чаю в лаборатории только хлеб заплесневелый и еще, кажется, сухарики где-то были. Правда, теми сухариками и убить можно, но…

— Я купил ей дом. Небольшой домик в небольшом городке. Она нашла хорошего парня. Вышла замуж. У них пятеро детей…

И поэтому Диттер по сей день отправляет жалованье на содержание уже не только сестрицы, но и всей ее семьи.

— У них есть пекарня, — сказал он, словно подслушав мои мысли. — Доход небольшой, но семье хватает. Я открыл счета на имя девочек. Пополняю немного… к совершеннолетию наберется, чтобы оплатить учебу. Или приданое там… не знаю.

Не знает, но продолжает собирать.

И возможно даже — есть в мире чудеса — его не просят о деньгах, но он все равно продолжает собирать, следуя давней не то привычке, не то уже весьма настоящей традиции. И все потому, что отчаянно хочет почувствовать себя нужным.

Проходила. Знаю. Когда бабушки не стало…

Темные карточки с соболезнованиями, букеты и похороны, прошедшие быстро и незатейливо. А еще огромный дом, в котором я осталась одна. Я всегда была одна, но после бабушкиной смерти как-то сразу и вдруг, резко ощутила это одиночество. И в какой-то момент испугалась. Показалось, что еще немного, и я потеряюсь. Что тогда?

А тут письмо, наполненное почти искренним сочувствием. И тетушка рада принять меня… а ее дочь вздыхает и шепчет, что ей так жаль…

И вторая тетушка тут же…

И кузены не оставляют меня одну ни на минутку. И в их притворной заботе мне видится спасение. Я почти соглашаюсь позволить им, моим дорогим родственничкам, переехать в этот большой дом, где места хватит всем, а я… я получу большую семью.

Разве не об этом я втайне мечтала?

И одна тетушка дарит мне вязаные рукавички, а другая — уродливого вида теплые носки, потому что когда-то я пожаловалась, что в доме холодно и ноги мерзнут, а потом отходят тяжело, с болью… и в этом мне видится почти настоящая забота.

Что пошло не так? Я прозрела? Или скорее у них не хватило выдержки. Я ведь почти дошла… почти…

Неуклюжие ухаживания Полечки. Юстасик, сочинивший в мою честь поэму, которую он читает громко, с придыханием и выразительными взглядами. Кузина, шипящая на Полечку… Приворотное зелье в чае. Она все равно не заметит… ей будет лучше, если… Пара подслушанных разговоров. И дядюшкино циничное:

— Долго девчонка не протянет…

Именно тогда, кажется, я увидела, каковы они на самом деле. И выставила всех вон.

— Что-то случилось? — тихо поинтересовался Диттер.

— Ты случился. — Я уселась на кресло и вытянула ноги, закрыла глаза. Ведьминскому чаю нужно дать настояться, раскрыть подлую свою натуру, в которой сплелись одинаково и горечь, и сладость. — Ты жить не умеешь.

— Мне говорили.

— Поэтому и вляпался…

— Тоже говорили.

— Повторение для здоровья полезно.

— Его уже почти не осталось.

— Сестра-то хоть знает?

Молчит.

Не знает, стало быть. Не сказал, побоявшись побеспокоить, нарушить чужую сахарную жизнь в пряничном домике. И… пускай. У каждого своя мечта. Ему вот, в отличие от меня, удалось свою воплотить. А деньги… что деньги? У меня их много, только счастливой я себя не ощущаю.

— Хоть письмо ей напиши, — посоветовала я, дотянувшись до полки, где хранились стальные перья. — А то ведь нехорошо получится…

— Уже…

— Вот теперь молодец…

Он усмехнулся. И подвинулся ближе. Лаборатория у меня просторная, тут уж род постарался, но закуток для отдыха получился крохотным. И странное дело, теперь меня это даже радовало.

У Диттера теплая рука. И пальцы его скользят по моей ладони, делясь этим живым теплом.

— А ты, если бы знала, что жить осталось недолго… кому бы ты написала?

Хороший вопрос.

— Никому, — подумав, ответила я. — Гюнтеру, пожалуй… он переживает. И еще Аарону Марковичу распоряжения оставила бы… но это другое.

Другое.

И выходит, что по-настоящему близких людей у меня нет? Тех, кому было бы не плевать на мою смерть, и тех, на кого не было плевать мне самой.

Даже Адлар и Патрик — приятели, не более… с ними весело было проводить время, а еще Адлар в финансах разбирался, дал пару толковых советов когда-то… с женщинами у меня вообще не складывались отношения… и да, я одиночка.

Была. И осталась. Да? Определенно.

— Чай пей, — велела я, отстраняясь. Какой-то… неприятный разговор пошел. Неудобный.

— Отравить пытаешься?

Смешок.

— А разве надо?

— Не знаю…

— Лучше скажи, — я подняла чашку и принюхалась. Чай получился правильный, с тягучим густым ароматом, щекотавшим нос. — Как ты вообще в лабораторию попал.

— Попросил. И меня пустили.

Даже так…

— А защита?

— Не такая она и сложная… что? Я хорошо учился… надеялся в свое время дорасти до главы ордена…

— Честолюбив.

— Немного, — не стал притворяться Диттер, принимая чашку. Он принюхивался осторожно и на меня поглядывал, будто пытаясь решить, можно ли пить это или не стоит. — Все мы грешны… и как прогулка?

— Интересно…

Скрывать что-либо я не видела особого смысла.

ГЛАВА 40

Утро.

Я ненавидела утро раньше, ибо тяжелый гонг возвещал о начале нового дня, а Гюнтер распоряжался подавать завтрак. И мне приходилось спускаться, даже если я только-только легла.

Еще я ненавидела утро, поскольку завтрак накрывали в столовой.

Вишневые панели. Шелковые обои с давно вышедшим из моды рисунком. Позеленевшая бронза герба, закрепленного на стене. Стяги, которые добавляли торжественности, напоминая о величии рода… зачем это было делать именно в столовой?

Но больше всего меня раздражал длинный стол из мореного дуба. Он растянулся на всю комнату, и садясь во главе его, — порядок требовал подчинения — я чувствовала себя… обманщицей?

Глава рода? Какого?

Столовая пуста, и только вышитые золотом гербы поблескивают на спинках стульев этакими намеками. Мол, не осталось рода, а те представители его, которые уцелели, разве достойны того, чтобы сидеть за этим столом? И сама я… занимаю кресло, но по праву ли…

Сопливый инквизитор был далек от сомнений. Вильгельм устроился на кресле, явившись к завтраку все в том же халате, уже изрядно мятом и обзаведшимся выводком пятен… и кажется, на рукаве халат прожгли, а слева вывернули те самые мерзопакостные капли, которые мейстер прописывал от простуды.

Был Вильгельм мрачен. Глаза его покрасневшие слегка гноились. Из носа текли сопли, которые он незатейливо вытирал то салфеткой, плевав на монограмму и, что куда сложнее, накрахмаленную ее жесткость, то рукавом. Время от времени он шмыгал. Чихал. И начинал трясти головой…

Монк устроился подальше и выглядел мало лучше. А вот Диттер был бодр.

Халаты надо забрать, а то у наших гостей странные представления о приличиях. Но этот хотя бы сопли не подтирает, но тихо дремлет над утренней овсянкой.

Яичница с винным соусом. И взбитое с лимонным соком масло к булочкам. Кунжутная паста и традиционный бекон, который получился воздушным, хрустящим. Свежий хлеб, слегка неровный и влажноватый на срезе…

А они не едят. Это зря.

— Все это дурно пахнет. — Вильгельм в очередной раз хлюпнул носом и, зачерпнув ложку вязкого варева, украшенного россыпью ягод, сунул в рот. Проделал он сие с видом мученическим, хотя по себе знаю, овсянка получилась вполне приличная. — Как-то… одно дело, когда кто-то возомнил себя пупом мира… силу там… власть… это я понимаю. А вот затевать игру, чтобы кто-то наследство получил…

— Думаешь, случайность?

— Скорее попытка объединить одно с другим… — Вильгельм зажмурился и содрогнулся всем тощим своим телом. А ведь у него жар, вон, вспотел весь… и что нам делать? Нового инквизитора вызывать, заявив, что старый сломался? Или ждать?

— И это плохо, — произнес он осипшим голосом. — Потому что значит, ублюдок не безумен… не в той степени, чтобы возомнить себя новым божеством… он знает, что делает… прекрасно понимает… и следы заметать приучен…

Громкий чих прервал речь. И Вильгельм закрыл салфеткой лицо, силясь справиться с новым чихом.

— Он… ему нравится играть… да… ты показал ей, что вчера нашли?

— Нет.

— Зря… чем вы занимались? Переспали? — а вот этот вопрос его даже несколько оживил.

— Нет, — сухо ответил Диттер.

— Ну и зря, — новый чих и вздох, тарелка с овсянкой, сползшая к краю стола. А между прочим, сервиз исторический, изготовленный по особому заказу моей прапрабабки… в теории небьющийся, но вдруг да чары за столько лет развеялись?

— Голова не работает… — пожаловался Вильгельм, поднимаясь. И Монк торопливо подставил ему плечо. — А вы… наведайтесь к скорбящим родственничкам… послушайте… эту бабу не трогайте, а то ж спугнете мне…

— А если сбежит?

— Не сбежит. — Вильгельм тряхнул головой и громко икнул. — Куда ей бежать… она ведь уверена, что все удалось… да… знает она навряд ли много, но если возьмем, основной фигурант занервничает. Так что не трогайте пока, а мне… отчитаться надо… глава ордена нервничает… хорошо ему там… сидит толстой жопой в красном кресле и нервничает… у меня, между прочим, простуда… ненавижу простывать… и городок ваш тоже… и вообще я в отпуск хочу… а он нервничает…

Ворчание это стихло, лишь когда Вильгельм удалился из столовой.

— Он редко болеет, — Диттер сунул в рот перепелиное яйцо, закусив чесночным соусом.

А соус кухарка делает непревзойденной остроты.

— Запей, — я протянула стакан молока, которое традиционно подавали к завтраку, хотя не припоминаю, чтобы кто-то в этом доме хоть когда-то пил молоко.

Но вот, пригодилось. И по спине похлопала. Заботливо подвинула тарелку с овсянкой и велела:

— Ешь.

Брючный костюм темно-винного цвета смотрелся несколько вызывающе, но я крепко подозревала, что, даже примерь я траурное платье длиной в пол, мне не обрадуются. А если так, то к чему изменять привычкам?

Костюм был выписан из столицы. Паутинный шелк. Изящная вышивка. И крохотная шляпка с вуалью, усыпанной фианитами. Брюки широки и на первый взгляд напоминают юбку, но… мне всегда нравилось шокировать наше застывшее в веках общество.

Черная сумочка. Капля духов. Алая помада, оттенившая цвет глаз… и Диттер в заношенном своем костюме, похожий на бедного родственника. Правда, на сей раз из образа несколько выбивалась трость. Наборная. С набалдашником в виде птицы, расправившей крылья. Когти птицы впились в человеческую голову, исполненную с высочайшим мастерством. Искаженное мукой лицо, раззявленный в немом крике рот и пробитые птичьими когтями глазницы…

Помнится, в оружейной комнате что-то такое было.

— Я на время, — смутился Диттер, прижимая трость к груди. — Просто… иногда револьвера недостаточно, а…

Точно, ее мой прапрадед приобрел.

То ли артефакт редкостный, то ли просто уродство восхитило, но если Диттеру нравится, пусть забирает. В этом доме полно древнего хлама, который просто-напросто некому оценить по достоинству.

— Это вишлесская гибкая трость, — кажется, мое молчание было воспринято вовсе не как согласие. — Я думал, их почти не осталось после мятежа углежогов…

Он что-то сделал, и трость, до того толстая, увесистая — теперь я ее вспомнила распрекрасно — стала мягкой. Она стекла на пол, превращаясь в змеиный хвост, перетянутый характерного вида кольцами. Да такой плетью хребет можно перешибить с одного удара.

— Забирай… — мне в голову пришла гениальная на первый взгляд идея. — Насовсем… но с одним условием…

Все-таки мужчина, одетый подобным образом, подрывает мою уверенность в себе. И на душевном спокойствии дурно сказывается.

Несколько мгновений я имела удивительнейшую возможность наблюдать, как жадность в человеке борется с гордостью… и все-таки побеждает.

— Я все верну, — сказал Диттер, занимая место рядом с водительским. И трость свою к груди прижал. И птицу, крылья которой изгибались, погладил… а ведь получается своего рода эфес, прикрывающий запястье и пальцы… и все равно с виду эта штука на редкость неудобна.

Но что я в оружии понимаю?

— Конечно… — и я сочла за лучшее сменить тему беседы. — Так что вы там вычитали…

Давным-давно, когда чуждый мир раскрыл объятья, принимая белолицых людей, так уверенных в своем превосходстве над дикарями, равновесие было нарушено. Может статься, конечно, что нарушено оно было много раньше. В те далекие времена о таких глобальных вещах не больно-то задумывались, предпочитая существование простое и незамысловатое…

Были боги.

Были люди.

И были те, кто доводил божественную волю до простых смертных. А поскольку богов имелось много, то и жрецов всяких было не меньше. И вот их изучению и посвятил свою жизнь скромный монах. Конечно, записи его отличались редкостной предвзятостью, были многословны и порой лишены сути, которую с лихвой заменяло осуждение, но…

Средь многих культов той земли его привлекли два.

Кхари, красной богини, не знающей жалости, и ее темного брата и отражения, бога, чье имя не рисковали произносить вслух, ибо был он тьмой истинной…

— Адепты полагали, будто богиня, родившаяся из капли крови тьмы, ослабила ее и лишила бога возможности воплотиться в мире.

Машину не только доставили, но и вымыли — не представляю, как я буду обходиться без Гюнтера, а ведь он не становится моложе…

— И что она не просто завладела этой силой, но и разделила ее со смертными женщинами…

Что оскорбительно для божества, полагаю.

— Их цель — отыскать тех, кто нарушает естественный порядок вещей. Они возвращают украденное, и когда последняя капля силы покинет человеческое тело, Безымянный возродится…

И полагаю, вознаградит верных слуг своих немыслимыми богатствами…

— …и уничтожит мир.

А вот это неожиданный финал.

— Что, совсем? — уточнила я.

А Диттер кивнул.

— Какой тогда в этом смысл?

— Он прервет цепь превращений, освободит тех, кто наказан великим колесом Судьбы. Он даст покой заблудшим душам. Уймет боль и отчаяние, позволит забыть о потерях…

Ясно.

Извращенное учение о великом покое, который наступает после смерти. И… кажется, я бы не слишком этому покою обрадовалась. Во всяком случае, нынешнее мое состояние нравилось мне куда больше.

Начать мы решили с Патрика.

Во-первых, с его семейством я худо-бедно была знакома, во-вторых, жил он ближе остальных. Дверь нам открыли и пригласить изволили, пусть и пытались донести мысль, что хозяев нет дома, но инквизиторская бляха заставила переду мать.

Нас проводили в гостиную. И оставили ждать.

А место изменилось. Исчезла фривольная статуэтка фарфоровой девицы, которая приподнимала юбки, демонстрируя стройные фарфоровые ножки, и ее подружки, почти уронившей корсет. Пропали окурки из фикуса. И сам он стал выглядеть куда бодрее. Выветрился запах табака.

Имелась у Патрика отвратительная привычка не ограничивать себя пределами курительной комнаты, и приятелям он, пожалуй, позволял куда больше, нежели следовало.

Но… Его дом. Его правила.

Я коснулась скрипучей ткани, но садиться не стала. Зевнула, прикрыв рот ладонью. Поскребла коготком новую статуэтку — молящегося монаха, чья макушка сияла слишком уж ярко, чтобы поверить, будто отлита она из золота.

Так и есть, монах оказался позолоченным.

— А вы по-прежнему не желаете оставить нас в покое, — матушке Патрика категорически не шел этот оттенок черного. А может, дело было не в оттенке, но в том, что бумазейное платье, скроенное явно на другую фигуру, подчеркивало слегка оплывшие формы.

Некогда она была красавицей.

Длинная шея. Горделивая осанка… и не подумаешь, что была фрау певицей, и отнюдь не храмового хора.

— Что вы, как можно забыть семью моего дорогого друга…

Она поморщилась.

А пудры не пожалела, прикрывая слишком уж здоровый для скорбящей особы румянец. Но это ладно, пудру я понять могу, не всем же повезло с цветом кожи, однако мушку-то зачем цеплять? Над губой. И в форме звездочки. Мушки давно уже не в моде.

— Настолько дорогого, что вы даже соболезнований выразить не соизволили? — ядовито поинтересовалась фрау Мунц, присаживаясь на низенький диванчик. И платье задралось, выставив круглые сдобные коленки, обтянутые полупрозрачными чулками.

— Зато теперь я лично явилась, — я прижала к глазу платочек, надеясь, что вид у меня в должной мере скорбящий. — И мне интересно, что произошло?

Смотрела фрау Мунц не на меня, но на Диттера, который сидел тихо, обнимая уродливую свою тросточку. И крылья птицы поглаживал, и вообще складывалось престранное впечатление, будто мысли инквизиторские витают где-то далеко.

— Мне… неприятно об этом говорить.

— Что ей понадобилось, maman? — Сестрица Патрика пошла в отца, что, следовало признать, было на редкость неудачным вариантом распределения крови.

Была она низкоросла. Полновата. И напрочь лишена и толики очарования. Круглое личико, пара подбородков. Пухлые щечки, которые мило сочетались с утиным носиком. И словно в противовес ему — тонкие губы. Она говорила тонким визгливым голосом, повышая его к концу фразы.

— Когда вы оставите нас в покое? — Она обняла матушку, прижавшись губами к щеке ее, и фрау Мунц нервно дернулась. — Маме плохо! А вы все не желаете…

— Что здесь происходит?

А вот и братец, ставший наследником.

Строг.

Серьезен. И очки в роговой оправе усугубляют общее впечатление редкостного занудства. А уж эти поджатые губы, вздернутый вялый подбородок… и корсет, который явно обрисовывается под слишком тесным пиджаком.

Клаус любил поесть, но в отличие от Патрика эта любовь находила отражение в пухлом его теле. Его фигуре недоставало изящества и какой-то завершенности, что ли? Плечи были чересчур уж широки, подозреваю, благодаря ватным подкладкам, талия — объемна, а бедра по-женски округлы.

— Дознание идет, — Диттер прислонил трость к креслу.

— И чего именно вы дознаетесь? Дорогая, пожалуйста, распорядись, чтобы чай подали…

— Ты собираешься…

— Быть вежливым, — а голос-то стальной, и сестрица кривится, но встает.

Колокольчик я слышу. И распоряжения, которые она отдает в рожок тонким обиженным голосочком. И смотрю на нее, гадая, она вообще в курсе происходящего? Мы не общались… она была моложе. То есть тогда, лет семь тому назад, когда я только-только познакомилась с Патриком, сестрица его была еще ребенком. Некрасивым. Избалованным. Способным упасть на пол в рыданиях… но ребенком. А вот в этой девушке не осталось ничего детского. Кроме разве что привычки оттопыривать нижнюю губу и хлопать ресницами.

Я изучала ее. А брат Патрика — меня.

— Зачем вы явились? — повторил он свой вопрос. — И не стоит лгать… в смерти Патрика нет ничего… такого, что привлекло бы внимание инквизиции. Обыкновенное…

— Самоубийство? — тихо поинтересовалась я.

От него пахло лабораторией. Вот знакомая вонь окалины, которая имеет обыкновение впитываться в шерсть, и выветрить этот запах, как и едковатый смрад некоторых особых реактивов, практически невозможно.

Кисловатая нота вытяжки белодонницы. И с нею — запах жженого пера. Или кости?

Поджатые губы. Пальцы стучат по подлокотнику кресла. Матушка прикрыла глаза, делая вид, что мыслями она далеко и вообще присутствует лишь потому, что манеры ее не настолько плохи, дабы проигнорировать гостей, пусть и столь неудобных.

— Увы… и… да, я знаю, что вы думаете… с нашей стороны было не слишком красиво скрывать его смерть. Однако, полагаю, вы, как никто другой, способны понять, насколько дурно сказываются некоторые новости на… скажем так, финансовых перспективах семьи. Я собирался заключить ряд сделок… и мне не нужны были слухи… никакие слухи…

— Заключили?

— О да, — Клаус улыбнулся и, готова поклясться, эта улыбка была вполне искренней. — И надеюсь, в самом скором времени мои старания окупятся с лихвой. Что же касается брата, то… Патрик не был способен на самоубийство… — Клаус сцепил руки на животе. А на пальце яркое пятнышко киновари. Кто ж с ней работает без перчаток-то? — И да, еще полгода тому назад я первый бы с вами согласился.

— Дорогой, мы вовсе не обязаны отчитываться, — подала голос матушка.

— Если дознание действительно идет, то обязаны… вряд ли Святой престол заинтересовала бы такая малость, как смерть несчастного безумца… — и выразительный взгляд.

А ведь он, помнится, был влюблен в меня. Младший неуклюжий братец старого приятеля, запинающийся и краснеющий, вздыхающий тайком, следящий за каждым шагом. Он держался поодаль, не смея приблизиться. И кажется, негодовал, глядя, как вольно обращается со мной Патрик.

Когда он понял, что мы переспали? Не знаю. Может, следил… может, Патрик проболтался, он никогда не умел хранить тайны. Главное, что меня обдали презрением, а любовь… нет, в ненависть она не переродилась.

— Патрик был слишком невоздержан в связях, — о, сколь выразительный взгляд, правда, к совести он зря взывает, ее у меня отродясь не было. — И подхватил болезнь крайне дурного свойства.

Всхлип фрау Мунц.

Подозреваю, она и раньше актрисой была так себе, а теперь и вовсе подрастеряла остатки таланта.

— Возможно, если бы он сразу обратился к целителям, исход был бы иным… но увы, Патрик всегда отличался невероятным легкомыслием. Он предпочел не замечать некоторых симптомов… а мы… лишь когда Патрик стал вести себя… странно…

— Он совсем обезумел! — взвизгнула сестрица. Она прижала ладони к лицу, отчего рот ее приоткрылся, а глаза почти исчезли за холмами щек. — Он… он заявил, что я потаскуха! Он ко мне приставал…

— Дорогая, не думаю, что Святому престолу интересны такие детали…

— Мой брат медленно лишался разума… он делался пуглив… и гневлив… однажды бросился с кулаками на лакея, избил его… потом раскаивался, выписал чек на сотню марок… потом разделся и бродил по дому голым… или вот сидел в своей комнатушке, боясь выглянуть за порог… он твердил, что его убьют.

— Кто?

— Фантазия, полагаю, — Клаус дернул плечом. — Я пытался с ним говорить, но он лишь смеялся, повторяя, что я слишком благопристоен для подобных фантазий… а потом стал называть меня другим именем.

— Каким?

Пальцы Диттера лежали на раскрытых крыльях, будто дознаватель опасался оставлять чудесную трость свою без присмотра.

— Амадей… Вольфганг… Хельмут… еще какие-то… всякий раз разные. К тому времени мы уже поняли, что он безумен, но не осознавали насколько… мы пригласили целителя… именно он сказал, что происходит.

— И что же? — не удержалась я.

— Ореховая гниль, — Клаус поморщился. — К сожалению, в той запущенной стадии, которая не поддается излечению. Его смерть была вопросом времени… и да, я собирался отправить его в лечебницу. Что бы вы там себе ни придумали, но мне не было нужды избавляться от брата. Заболевание подобного рода — достаточный повод, чтобы объявить его недееспособным.

— Дорогой, никто не…

— Помолчи, мама, пожалуйста, — и снова этот жесткий тон. А ведь матушка и вправду замолкает. И сестрица Патрика сидит тихонечко, так и держится за щеки, будто не понимая, что дальше делать с этой-то гримасой.

— У меня есть соответствующее заключение… и да, мы подобрали вполне пристойное заведение, где Патрик мог бы провести последние месяцы своей жизни. Моя вина лишь в том, что я доверился сестре-сиделке, позабыв, что слабость моего брата сменяется приступами гнева, когда Патрик становится невероятно силен. Я не знаю, что произошло… вероятнее всего, эта женщина не успела дать ему морфий… по глупости ли, по недомыслию… она утверждала, что Патрик спал и в целом был спокоен. И она находилась рядом. Задремала…

Клаус повернулся к окну.

Вялая линия носа. Чуть обвислые щеки и губы полные, капризные, такие девицам идут, но никак не мужчинам. Подбородок скошенный и шея с выпирающим зобом.

Он не уродлив. И вполне способен составить неплохую партию, особенно сейчас, когда взял в руки бразды правления семейным состоянием.

— Он очнулся. И выбрался из комнаты, заперев ее на ключ… он ушел… и нашли его на конюшне… он повесился на вожжах…

Или его повесили. Кто? И зачем? И… вопросов у меня больше, нежели ответов.

— Могу я осмотреть комнаты, принадлежавшие вашему брату? — поинтересовался Диттер, поднимаясь.

— Нет… Боюсь, нам было слишком тяжело находиться там… поэтому мы сделали ремонт.

А чай все-таки подали, хотя и с опозданием.

ГЛАВА 41

В доме Конрада царила суета.

Удушающе пахло розами и лилиями, обилие которых навевало мысли то ли о храме, то ли о похоронной конторе… ленты, кружева.

Фарфоровые голубки, выстроившиеся в ряд на столике.

Розовые фижмы дорогого платья. Помнится, я видела нечто подобное в последнем выпуске столичного «Модника», но даже на картинке платье выглядело на редкость нелепо, а стоило просто-таки неприлично дорого.

— Простите. — Светлые волосы девушки были завиты и уложены в сложную конструкцию, из которой то тут, то там выглядывали серебряные искры булавок. Несколько цветов. И чучело колибри, заколотое на макушке, завершали образ. Ах да, еще вуалетка… вуалетка норовила съехать, а чопорная дама, приставленная к девице то ли затем, чтобы следить за моральным обликом оной, то ли просто порядка ради, то и дело поправляла ее.

— Я… не понимаю, почему теперь… прошло почти полгода…

— Моя дочь слишком занята…

Дочь? Не похожа… дама была сухопара и одета слишком просто для той, кто приходится матерью хозяйке дома.

— Чем же? — поинтересовался Диттер, сдвигая охапку органзы в стороночку. — Простите… нога ноет невыносимо.

И коленку потер.

А ведь мне ни словом не обмолвился и вообще от машины шагал он вполне бодро. Взгляд, которым его наградили, было далек от сочувствующего. Напротив, кажется, мысленно Диттеру пожелали провалиться сквозь землю. Вместе с ногой. Тростью. И моей великолепною особой.

Именно поэтому я и уселась прямо на атласное покрывало, что заставило левый глаз женщины дернуться.

— У нас помолвка.

— Так скоро?

— Период строгого траура соблюден. — Меня наградили взглядом, полным ненависти. И я поерзала, усаживаясь поудобней.

В конце концов, неужели в доме не нашлось другой комнаты, где можно было бы побеседовать?

— Мама… — Сабина отодвинула вуалетку к явному неудовольствию матушки. — Если это касается Конрада, то я готова… он не убивал себя! Тем более из-за Ренаты… да он ее терпеть не мог! — И ножкой топнула.

— Сабина, мне не кажется, что ты вообще должна разговаривать с ними…

Я испытала острое желание забраться на диванчик с ногами.

— Ваше право. — Диттер подавил зевок и вообще вид его демонстрировал какую то высочайшую незаинтересованность в беседе. — Не хотите говорить здесь, вызовем официально… в участок… и сопровождение пришлем…

Ага, соседям на радость.

От подобного зрелища они в восторг придут. Дом-то у Конрада пусть и приличного вида, но далеко не особняк, защищенный от посторонних взглядов забором и садом.

— Вы нам угрожаете? — Эта женщина явно была готова к бою.

— Я предупреждаю…

— Матушка… прекратите… мне кажется, всем будет проще, если мы просто поговорим… что вы хотите знать?

Правду. И ничего кроме правды. Только нам ее здесь не расскажут…

Конрад был замечательным старшим братом.

И пусть он знал, что Сабина незаконнорожденная… да, да… это всем ведь известно, и Святому престолу тоже, им вообще крайне грешно врать. Матушка ведь сама учила, что ложь — это грех…

После смерти матери Конрада его отец долго жил один, а потом полюбил молодую горничную. Нет, он не женился, все-таки мезальянс был чудовищный, но семью свою вторую не обижал.

Сабина выросла любимой дочерью. У нее была чудесная комната. И много игрушек. И учителя.

И главное, самый удивительный во всем мире старший брат. Сколько Сабина себя помнила, он всегда был рядом, помогал, подсказывал… и обещал повезти в столицу. Он говорил, что Сабина слишком хороша, чтобы искать ей партию здесь. Ей в императорский дворец надо. Нет, после смерти отца он не обижал Сабину…

Маме вот уехать пришлось. Ей отец завещал свой доходный дом, за которым постоянный присмотр нужен, и еще домик летний, на берегу. Сабина хотела поехать с ней, но Конрад был против.

Ей учиться надо. Танцы. Этикет.

И вообще впереди первый бал, а что матушка редко заглядывает, так ведь и она занята… она ведь не старая еще, у нее своя жизнь и нехорошо мешаться.

Женщины?

Конечно. Конрад не скрывал. Он говорил, что женщины — это цветы, которые вянут без мужского внимания. Правда, когда кто-то начинал проявлять внимание к Сабине, то почему-то злился… нет, не на нее, конечно. Просто… его друзья, они такие легкомысленные.

А Сабине нужен надежный мужчина.

Как он умер?

Застрелился.

Пришел. Закрылся в кабинете и пустил себе пулю в рот… сам? Сабина уверена, что нет. Он ведь планировал поездку… и билеты приобрел в имперскую оперу, в отдельную ложу. Кто будет покупать билеты, если не собирается ими воспользоваться?

А еще сказал, что нашел дом, который можно в столице снять… У него были деньги.

И да, он оставил их Сабине… нет, не завещание, но она единственный оставшийся в живых родственник… признанный… и потому наследует. Что именно? Она не знает… у мамы спросить надо… мама всегда умела разбираться с делами.

Записка?

Нет, не было… почему решили, что из-за Регины? Это невеста Конрада. Скучная девица, которая Сабину терпеть не могла… как-то обозвала нехорошим словом. Сабина не поняла, каким именно, но тогда Конрад разозлился и поругался с невестой.

Что?

Да, он сделал Регине предложение, и она его приняла. Свадьбу планировали сыграть осенью, но… после того случая они крепко поругались. И Конрад сказал, что ему не так уж жена и нужна, что он успеет с наследниками, а если и нет, то Сабина есть…

Жених ее?

Он очень хороший. Серьезный такой. Сабине иногда страшно, но мама сказала…

…выходить замуж по любви это глупо. Регина вот приходила… плакала… и Сабину обвинила, хотя все знают, что Сабина очень любила брата. Она даже наняла специальных людей, которые расследованием занимаются. Кого? У нее где-то сохранились имена… она им по двести марок заплатила. Аванса. И когда они узнают правду, получат еще по двести…

Где нашла?

Шофер подсказал… его знакомые… очень серьезные люди. А где шофер? Он уволился… когда? А вот еще летом… у него бабушка сильно заболела. Попросился уехать и до сих пор вот… наверное, бабушка еще болеет. Сабина ей двадцать марок отправила. И открытку. С пожеланиями скорейшего выздоровления.

Дом Марты нас встретил тишиной. И темнотой.

Полуслепой сторож, оставленный больше для порядка, чем и вправду в надежде, что он способен присмотреть за имуществом, щурился, жмурился и долго делал вид, что понять не способен, чего такие важные господа от простого человека желают.

Куда хозяева подевались?

Так уехали. Еще по осени. Вот аккурат после похорон. Горе-то какое… нет, знать он не знает, его агентство наняло, которое дом продавать станет… куда продавать? А куда все продают… не, не с молотка, там-то все иначе, а просто… с чего? Может, надоел. Богатых поди пойми. Баб своих балуют.

Небось, у этой Марты платьев было, что у собаки блох, а ей все мало… лезла-лезла, куда не надобно… откудова? Так ведь прислуга шепталась… их-то контракты агентство перекупило, стало быть… недовольные. Вот и развязали языки. Мол, девка-то была с придурью.

Нынешние-то девки все с придурью… а вы, господин дознаватель, цигаретки-то дайте, не обжалейте бедного старика, он уж изстарается, скажет, как оно и было… и дом поглядеть даст.

Отчего ж не дать?

Так-то его еще не вымывали.

Сезону ждут-с… в деле этом спешка не надобна. Зимой-то у нас тоскливо, дожди вон, слякоть, и здоровому человеку в петлю лезть охота. Так что с девкой-то… баяли, будто волшбой запретною маялась. Так-то она слабосилком была. А хотелося в Академию.

Где это видано, чтоб баб в Академии пускали? Это кто ж тогда семью доглядать станет, если все в Академию попрутся? Нет, господине инквизитор, во всем порядок быть должен, как оно от изначала веков повелось. Небось предки нашие не дурнее нас с вами были. И постановили, чтоб баба всякая дома сидела и дитей глядела. Мужа обихаживала.

А мужик, стало быть, трудился в поте лица… да… а тут вольности придумали. Права какеи-то… вона, в его молодости единственное право, бабе даденое, было перед мужем стоять во фрунт.

Что до девки этой, которая самоубилась?

Стишки она писала. И отцу заявила, что замуж де не пойдет. Не только ему… мол, у ней судьба иная… отец-то птица высокого полету, не просто так уехал, а на Острова.

То ли торговать. То ли при тамошнем дворе задницей вихлять… у него окромя Марты еще дочки имелись. Пристроит, стало быть, в хорошие руки… связи крепить. Вы не подумайте, господине инквизитор, что старик глупый. Он газеты читает и знает, что ныне с Островами у нас дружба.

Ага.

А сам-то когда-то служил, да… и островитян бить доводилось. Им нас тоже, но про то говорить не надобно… где служил? А вот аккурат в колониях, когда островитяне порешили, что им своих мало и полезли… буров подговорили… с чего бы тем воевать? Нет, тут всяк способный прикинуть, что без островитян не обошлось.

Вся пакость от них. И революции.

Так вот… Марта этая на Острова, баили, не больно то хотела… оставить тут? Как ее оставишь, когда у ней в голове кружки эти… спир… спар… ага, вот точно, спиратические… бывало, сказывали, она одежу скидывала… ага, всю… и исподнее тоже, свечу брала и ходила по дому, песни выла… искала места какие-то там особливые… или вот сношалась с конюхом… откудова…

Да сам он и сказывал. Не, парень молодой, но не брехливый, раз говорит, что охаживал хозяйскую дочку, так оно и было… сперва-то боялся, что, стало быть, после погонит, а то и похужей чего. Оно-то как бывает? Сперва девка на парня скочит, а после верещит на весь город, что ее снасильничали… но нет, эта сказала, что ей какие-то там вороты открыть надобно.

Старик мерзенько хихикнул.

А я тенью скользнула в дом. Паутина сторожевых заклятий задрожала было, но пропустила меня. Все же стандартные, заключенные в амулеты, сторожа на редкость малоэффективны.

Внутри было… Пыльновато. Темновато.

Окна не заколачивали, но задернули шторами плотно. Мебель убрали под чехлы, однако не всю, будто торопились… а ведь и вправду торопились. Продавать дом вот так, со всею обстановкой, дело непростое…

Заглянуть, что ли, в агентство? Поинтересоваться ценой?

Особнячок симпатичный, в центре города, считай, расположен. Что сада нет, это плохо, зато выходит на главную улицу… мебель убрать. Позвать управляющего, пусть оценит.

Я провела ладонью по спинке стула. Мягкая теплая древесина… гобеленовое полотно несколько выцвело, но в целом состояние неплохое. Гарнитуру лет двести, и видна работа мастера. Быть может, покопавшись в каталогах, я даже найду имя этого самого мастера…

Вазы новодел и уродливый. А вот картины сняли. И эта полка прежде не пустовала. Каминные часы оставили, полагаю, в силу их громоздкости… Статуя…

Ремонт делать придется. Но здесь вполне можно взять обои подешевле… панели реставрировать… или просто маслом натереть? Вид вполне приличный.

Устроить доходный дом с полным пансионом. Или гостиницу?

Желающих окунуться в целебные грязи всегда больше, чем свободных мест… градоправитель, конечно, обидится, он у нас по доходной недвижимости…

А ведь и вправду странно…

Ладно, часы и мебель, но… вот эта коллекция фарфоровых крошек, почему ее не упаковали? Или веера со стены… оружие… складывалось ощущение, что дом покидали не просто в спешке…

Я остановилась у окна, оперлась на пыльный подоконник. Прислушалась. Тьма, тьма, я знаю, что ты рядом, как и знаю, что ты слишком капризна, чтобы просто явиться по первому зову… и не важно, кто зовет.

Ты была в этом доме? Была. Недавно появилась. Что узнала? Не скажешь… а если не тьма? Если…

Я поднялась по лестнице. Я знала, что первые комнаты отведены флоре. Она вечно была этим недовольна, мол, мешают. Зато у нее гостиная больше и окон целых два, и в гардеробной особый шкаф для шляпок.

…Морис слишком юна, чтобы жаловаться, но пуглива. С ней ночует горничная, и матушке это не нравится. Впрочем, матушка чересчур занудна. Ей не нравится все.

Душа-душонка осталась в доме. Привязана к месту. Посажена на поводок. И ей было неудобно, обидно, вот и с легкостью откликнулась на просьбу поговорить. Поговорим… мне не сложно… кто тебя убил?

Холод ответом.

И ощущение, будто линейкой по пальцам ударили. Была у нашей классной дамы подобная привычка… воспитывать… действовало, да…

— Марта, — позвала я тихонько, толкая дверь. — Ты где? Я здесь… я знаю, что ты из дому не уйдешь. Ты здесь умерла?

Здесь.

Тьма сохранила запах крови. Резкий такой… тяжелый… ее было много. Ее пытались отмыть, но я вижу бурые пятна, которые остались, впитались в обои цвета пыльной розы. И розами же украшенные. А меж роз — райские птицы. Тебя они раздражали? Тебе хотелось чего-то черного и зловещего…

Я подошла к окну.

Шторы того же раздражающего персикового оттенка, который, по мнению многих, должен радовать юных леди… злит. И легкость гардин… и вот эта бахрома… и банты из газа… Белое трюмо. Перья.

Стихи писала? Я подошла. Надо же… все оставили нетронутым. Пачка белых листов, придавленная пресс-папье. Конечно же, невинным: белая птичка на серебряной веточке. Веточка торчит из куска нефрита. Птичку ты пыталась выкрасить в черный, но ее отмывали.

Эта комната — клетка, правда? И забавно, что ты даже после смерти не способна оказалась вырваться из нее. Не забавно? Но хотя бы отозвалась.

Я говорила шепотом.

Я подняла пресс-папье. Стихи, как и следовало ожидать, были на редкость дрянными. Кровь. Любовь… смерть… не знаю, что там насчет любви, но крови в комнате пролилось изрядно. Вот эти тонкие линии, словно ветви сливы… удачно легли.

Россыпь капель. Темная лужа на полу… А паркет выгорел и видно, где раньше ковер лежал. Надо будет, если решу дом прикупить, подумать, во что обойдется циклевка… или дешевле ковер? Вот не надо выть и стенать. Для кого-то семейный особняк, а для меня потенциальное вложение капитала.

С душой этой разберусь.

Как?

А сама ты покоя не желаешь? Скажи, кто тебе горло перерезал.

И ведь угадала.

Марта ответила.

Она кричала… она так кричала, что я оглохла, а оконное стекло треснуло. И признаюсь, ответ меня немало удивил.

Отец?

Собственноручно?

Она уверена?

О да… она уверена… пусть ее ярость и мешала беседе, но обрывки слов до меня долетали.

…Острова.

Отъезд. Посольство.

Поведение дурное. Бросает тень. Скандалы… репортеры… кто-то узнал… шантаж… конюх? Этот глупый мальчишка только на одно и годился, точнее не годился даже для того простого дела, для которого она его избрала.

Нет.

Тому человеку, который написал письмо, удалось узнать еще кое о чем… неприятном.

Оргии?

Да… она участвовала исключительно в надежде раскрыть потенциал. Какой? Магический, естественно. Это несправедливо, что сил ей почти не досталось. Матушка — ведьма немалой силы. Отец тоже отнюдь не пустой, хотя преступно силу не использовал…

Сестры…

А она уродилась… как чужая, право слово… иногда ей казалось, что и вправду чужая… сестры темноволосые, в мать… а она… отец никогда не понимал… не любил… мать тоже… Марта так старалась. Ей казалось, если она сумеет доказать, что лучше других…

Он пришел тем вечером.

Кинул письмо. Потребовал признаться, правда ли это? И снимки… какие снимки? Те самые… кто знал, что вечеринку будут снимать… да, Марту узнать было можно…

И ей перерезали горло. А потом вложили нож в руку. И вышли. Оставили в комнате, заперев ее словом… более того, матушка, придя позже, пыталась душу изгнать, но обида той была слишком сильна.

Расследование? Кто его проводил?

Герр Герман, которому отец каждый год чек выписывает? Нет, не самому, но на нужды жандармерии. И еще в фонд какой-то… разве посмел бы он лезть в жизнь уважаемой семьи? И Марта пыталась дозваться до них, а они сбежали…

Сбежали. Сбежали!

Вой призрака пронесся по дому, и я отступила. Все-таки, кажется, немного переоценила свои силы. В лицо пахнуло ледяным ветром. Что-то закружило, подняло… задрожали полки и треснула напольная ваза в углу. Невидимый ветер схватил исписанные листы.

Кровь? Любовь?

Кровь полилась из стен, и темная лужа возникла на полу.

Ага… вот и причина, по которой дом можно будет купить практически за бесценок. Я шагнула к двери, но та захлопнулась с оглушающим грохотом.

Не уйдешь! Ответишь. За них. Всех. Проклятые… твари-твари ри-тва…

— Угомонись, — велела я, выпуская силу, но обезумевший призрак словно не заметил паутину тьмы. А после и вовсе впитал.

Значит, перед смертью девица добилась своего. Стала полноценной ведьмой.

Интересно, каким таким образом? Не через оргии же, в самом-то деле?! Нет, всякие существовали практики, но мне они всегда казались весьма сомнительными. Магия — не дурная болезнь, половым путем не передается…

— Хочешь наказать их? — Не была бы я ведьмой, полагаясь на одну лишь силу.

И призрак замер. У нее почти хватило энергии воплотиться. Тусклый силуэт и… нагота. Нет, я все понимаю, обстоятельства смерти бывают разными, однако образ она выбрала экстравагантный.

— Как? — шелест разнесся по дому, множась, будто говорил не один человек.

— Правда, — ответила я. — Я расскажу всем правду… у меня есть знакомый, который держит пару газет. Он никогда не откажется напечатать пикантную историю… единственно, ему нужны будут доказательства.

— Какие?

Лицо у нее остренькое.

— Не знаю… но думаю, что твоя смерть — не единственная… скажи, оргия, в которой ты участвовала. Кто тебя пригласил?

— Соня.

— Юльгеншнаудер? — уточнила я, почти не испытывая удивления.

— Да… сказала… она ищет людей, готовых отыскать свой собственный путь… обещала силу… у нее получилось… она, как я была… стала…

Сила, стало быть… и с ней здоровье и продолжительность жизни, не говоря уже о возможностях. Что ни говори, но потенциал определяет многое.

— Патрик?

Призрак кивнул.

— Конрад?

— Ему нравилось причинять боль…

— Гертруда?

И снова кивок…

Интересно, те самые снимки сохранились? Если да, то сомневаюсь, что столь компрометирующий материал оставили в доме.

— Адлар?

— Только однажды… он сказал, что не одобряет…

Я не удержалась от улыбки. О да, он слишком правильный и осторожный… и откуда взялся тот артефакт… был ли он вообще?

— Кого ты убила?

Призрак задрожал. И промолчал.

— Кого, — я щелкнула пальцами, и на сей раз воронка тьмы коснулась призрачных ног. Марта рванулась было, но ловушка держала крепко.

— Ты…

— Ты получила силу. И не через постель… ты была в клубе? Состояла?

— Ты не понимаешь…

— Понимаю, — я чуть ослабила хватку, позволяя призраку отступить. Немного. — Твоя душа не задержалась бы здесь… полагаю, твои родители не стали бы оставлять ее, если бы смогли уничтожить.

— Твари…

— Не без того. Но… там ведь не только снимки оргии были?

Оргиями в наше развращенное время никого не удивишь, особенно если речь о темных… да и… скандал — это неприятно, но и только. Сошли девицу в монастырь, в закрытую школу исправляться. Все так делают. И тебе посочувствуют.

Но вот горло резать… для этого куда как серьезный повод нужен.

— В тебе слишком много тьмы, — я присела на диванчик с цветочной обивкой, закинула ногу за ногу. — Чужая смерть… чужая боль… ты их присвоила вместе с чужой силой. А потом использовала, чтобы зацепиться за дом.

Она рванулась, но я не позволила.

Жрица я или как?

— Я могу тебя изгнать, — я позволила тьме тянуть из призрака силы. — Стереть, как и саму память… а потом выйду и забуду о твоем существовании, как это сделала твоя семья.

Окно все-таки разлетелось стеклянными брызгами, а крови, из стен текущей, набралась целая лужа. Красная. Блестящая.

Вот и нож появился. Для бумаг. Острый клинок, ручка из слоновой кости. Цветочный рисунок…

— Они… они были лишь… хиндары… низшие существа… ты не понимаешь… мы стоим выше… милостью богов… а они сотворены, чтобы служить нам…

Знакомый лепет.

Не то чтобы я поддерживаю безумные идеи некоторых о всеобщем равенстве, все-таки это чересчур идеалистично, да и очевидно, что люди появляются на свет разными. Но и политика социал-дарвинистов мне неприятна. Вот, говоря по правде, не могу даже сказать, чем именно.

В прошлом году я, признаться, побывала на выставке людей.

Впечатлялась темным мавританцем, обряженным в львиную шкуру. И грозным индейцем, привезенным из нового света: от него несло смертью, а пояс был сделан из настоящих волос, снятых с живых некогда женщин…

Там многие были.

Смуглые и узкоглазые жители севера, которые питались сырым мясом.

Людоеды из влажных джунглей забытого континента. Карлики и великаны. Уродцы, на которых смотреть было неприятно, и невероятные по своей привлекательности аборигены дальних островов.

Поговаривали, что все ночи с ними были расписаны. Я не рискнула. Чересчур уж брезглива, знаете ли… главное, что в соседнем зале расположилась выставка черепов, собранных в колониях. И лектор весьма бодро рассказывал о том, чем отличаются люди белые от прочих… кажется, было там что-то об эволюционном древе. Происхождении от разных видов человекообразных обезьян. О близости иных раз к истокам.

Сиречь, к тем самым обезьянам… примитивность культуры, невежество… в этом что-то да было, но… да, я вряд ли сяду за один стол с темнокожим и уж тем паче признаю его равным, однако убивать… Право слово, это несколько чересчур.

— Они лишь скот… люди режут скот ради мяса и шкур… ради…

Я отмахнулась и уточнила:

— Сколько?

— Что?

— Скольких ты убила, прежде чем получить силу?

На мгновенье показалось, что она не ответит. Но нет, Марта оскалилась и произнесла:

— После десятка перестала считать… много… ты не представляешь, какое это удовольствие… какое невероятное удовольствие убивать… ты слаба, как и другие… не достойна…

— Патрик?

— Его стошнило… когда протрезвел. Сначала был не лучше других, а потом стал вопить всякие глупости…

— Соня…

— Она умела убивать медленно. И силу собирала всю, до капли…

— Конрад?

— Его не приняли во внутренний клуб…

Про Адлара и спрашивать не стоит.

Я подумала… и убрала ловушку. Душа Марты вырвалась и завыла снова.

— Заткнись, — велела я, — пока я не передумала.

Убрать ее я всегда успею. А пока пусть побудет… опять же наличие призраков весьма существенно влияет на цену не движимости. А особняк слишком хорош, чтобы оставлять его без хозяйской руки.

ГЛАВА 42

В машине мы с Диттером переглянулись.

— И что думаешь? — Он вытащил откуда-то из-под сиденья сверток, в котором обнаружилась пара бутербродов. Несколько помятые, они все же выглядели достаточно аппетитно, чтобы я приняла один. Откусила. И задумалась.

Я ведь ем… и пью… и не только вино. И не только пью. Следовательно, тело функционирует. Хотя бы частично. Мертвой материи, если следовать классическому описанию, еда не нужна. И даже те же упыри дерут живых не столько из-за голода, сколько из примитивного инстинкта, который почему-то единственный остается в разложившихся их мозгах.

Свежая ветчина. Сыр. Масло, подтаявшее и впитавшееся в хлеб.

И дождь начался. Капли стучат по крыше, потоки воды закрыли лобовое стекло… и как-то уютно вот сидеть.

— У них у всех была причина… думаю, если порасспрашивать родных Гертруды…

Правды нам не скажут.

— С Адларом ясно… а вот Патрик… он, конечно, бездельник и порой хамил изрядно, но… он не настолько был безголов, чтобы ложиться в постель с кем попало, а потом игнорировать симптомы. Он у целителя бывал каждый месяц.

И возникает вопрос, как вышло, что целитель, весьма хороший целитель, к слову, ибо Патрик всегда требовал лучшего, не заметил болезни? Или же развилась она стремительно… А ведь можно… подтолкнуть…

Ореховая зараза тем и опасна, что годами способна скрываться в теле. Нет, без вмешательства здесь не обошлось…

Конрад и его сестрица.

Она дура… нет, не та дурочка, которая красиво прячется за маской, ибо хорошеньким дурочкам прощается куда больше, чем тем, кто претендует на ум. Эта настоящая. Чую. И лепет ее детский не раз и не два заставил мамочку скривиться.

— Видел ее мамашу? — я стянула с Диттерова бутерброда веточку петрушки. — Уж она-то по головам пошла бы и не моргнула… смотри, отец детишек завещание оставил, но, полагаю, не то, которое ее устроило. Конрад быстро избавился от мачехи. Сестрице… сестрице версию выдал о заботах. Само собой старушку это не устроило.

— Не так она и стара.

Я отмахнулась: стара или нет, но от пасынка она нашла способ избавиться. Вопрос как… Самоубийство? Еще одно самоубийство? Какой, к слову, удобный вариант… главное, пожертвовать нужную сумму в фонд жандармерии…

А еще подыскать подходящего жениха дурочке-дочурке, пока с ней не приключилось всеобъемлющей любви, которая может угрожать состоянию. Вот почему-то любовь подобная случалась к людям на редкость неподходящим.

— Марте вообще родной отец горло перерезал… или не родной? Мало ли… что ты так смотришь? Это в принципе не редкость, но… Адлар, Марта… это имеет отношение к делу?

— Не знаю.

И я не знаю. Зато знаю, что всех их связывало. И Диттер слушал. Хмурился. Да, понимаю, все прогнило, и впору похвалить себя за скаредность, не позволившую присоединиться к кругу избранных, чтоб их…

— Что ж… убийство — хороший мотив… если бы кому-то стало известно, что дочь дипломата собственноручно убивала… участвовала в запрещенных ритуалах…

Ему пришлось бы туго.

Короне не расскажешь, что он ни при чем…

— Гертруда осталась, — сказала я, облизывая пальцы. — И Соня… и…

Моя сестрица, которая, как выяснилось, слишком много врет.

Я заглянула в детскую. Ребенок спал. Девочка. Светловолосая. Кучерявая. Того самого ангельского вида, который вызывает у большинства людей неконтролируемые приступы умиления. От Гертруды в ней не было ничего.

А…

— Да, это неприятно, — фрау Коприг поджала губы.

Темное платье. Белый фартук с двумя дюжинами карманов. Кружевные манжеты и старомодный воротник на спицах. Он походил на огромное блюдо, на которое уложили круглую розовую голову. Седые волосы фрау, стянутые гулькой, лишь усугубляли сходство.

— Нам было премного печально узнать, что наша дорогая дочь не соблюла себя до свадьбы. Однако вместе с тем я прекрасно осознавала, насколько тяжело ей приходилась. Мы молили Господа единого избавить ее от проклятия темной силы.

В этом доме все было… упорядоченно? Пожалуй. Помнится, здесь летом и розовые кусты цвели симметрично.

Ни пыли. Ни грязи. Ни излишеств в виде статуэток или картин. Ничего, что могло бы испортить совершенство порядка и симметрии.

Дверь прикрыли.

— В вашем роду прежде темных не случалось? — поинтересовалась я, и фрау Коприг лишь сильнее поджала губы.

Закон она уважала. Даже больше, пред ним она преклонялась, видя в законе продолжения той самой упорядоченной жизни, к которой привыкла. И к Диттеру, как представителю оного, она отнеслась с преогромным уважением. А вот я…

В брюках. В красном наряде.

И мертвая, что вовсе противно естественной сути вещей. Именно эта мертвость моя, похоже, смущала благообразную фрау сильнее всего.

— Моя сестра, — произнесла она наконец, — тоже была проклята. Но она удалилась в монастырь. И теперь счастлива.

Очень сомневаюсь, разве что монастырь мужской. Или женский, но из тех, особых, о которых в обществе говорить не принято.

— Мы надеялись, что и Гертруда ощутит в себе зов… — фрау спустилась.

И мы с ней.

Скучная гостиная. Синие обои имеют какой-то невыразительный оттенок, отчего кажутся припорошенными пылью. Ковер квадратен и бур. Мебель расставлена вдоль стен, и, кажется, сделано это по меловым линиям. Пустота в центре комнаты удручает.

А смотреть здесь можно, кажется, лишь на огромную люстру, хрустальные подвески которой поблескивают на вялом солнце.

— Но она была глуха к словам истинной веры… мой супруг не единожды обращался с прошением… силу следовало изъять… к чему бедной девушке такой груз?

Вот же… и остается порадоваться, что подобного рода процедуры давно уже стоят вне закона.

— Мы следили за ней. Помогали. Но… темная сила звала ее. Гертруда уходила из дома. И вела весьма вольный образ жизни…

— За чей счет? — уточнила я.

Сомневаюсь, чтобы добрейшее семейство финансировало Гертрудины приключения, скорее уж наоборот, они не постеснялись бы использовать столь удобный рычаг давления. И по лицу фрау я вижу, что угадала с вопросом.

Она морщится. Кривится. Но взгляд ее останавливается на инквизиторе.

— Бабка моего супруга… оставила ей состояние… боюсь, она сама пребывала во власти тьмы…

То есть была ведьмой.

Тогда понятно, откуда в семье сила взялась.

— Его дед имел неосторожность связаться с особой сомнительных моральных качеств. Позже он одумался и удалил ее из семьи. И даже добился развода, сам воспитывал двоих детей…

Подобного ведьма не простила бы. Странно, что муженька не прокляла. Или… побоялась, что проклятье детей заденет? Как бы там ни было, главное, что, завещав свое состояние ведьме-правнучке, старушка сполна напакостила семейке… надо будет узнать размеры состояния, но…

Гертруда не бедствовала.

— Моя дочь, получив эти деньги, окончательно утратила разум. Она съехала из дому…

— Сбежала, — добавила хмурого вида девица в закрытом платье. — И видят боги, я бы тоже сбежала, если бы было куда…

— Нильгрид!

— Да хватит уже, мама, — девица плюхнулась в кресло. — Все уже поняли, что вы с отцом самые правильные, а остальные так, недоразумение богов. Хотите расскажу, что произошло? Гертруда их терпела, думала отыскать любовничка, чтобы он ее забрал, а тут состояние покойной прабабки. Счастье несказанное…

— В больших деньгах большие печали.

— Она и сделала им ручкой. Сняла квартирку и стала жить, как хотела…

— В грехе и разврате!

— Зато без нотаций и молитв, — фыркнула девица. — Ну да… побузила немного, не без того. Она меня к себе звала, только я, дура, все боялась… как же вас оставить… обитель греха… верила им…

— И за веру свою вознаграждена будешь.

— Разве что изжогой от вашей овсянки. Она Гертруду убила…

— Нильгрид! — от этого вскрика задрожали окна.

— Ой, мама, не делайте из себя оскорбленную невинность. Я слышала, как ты с ней ругалась. Она пришла, когда узнала, что ты забрала малышку…

— Я не могла позволить, чтобы моя внучка росла непонятно где…

— О да, здесь ей будет гораздо лучше. Кормят, поят и постоянно говорят, что она — плод греха и должна быть благодарна, что ее в семью приняли.

Черты лица благородной фрау исказились.

— Я хочу лучшего для нее… она должна знать. Зло спит внутри нее и…

— И ты его разбудила своим ядом, — прервала Ниль грид. — Знаете, в чем правда? В том, что моя сестрица оставила завещание. И все состояние принадлежит теперь моей племяннице… и соответственно тем, кто опекает ее…

— Гертруда была еще жива…

— Была, — согласилась Нильгрид. — И тебе это не давало покоя. Как же… позор на твою голову… а еще деньги, которые она спускала легко. Матушку попросили из храмового комитета, при котором она председательствовала последние двадцать лет. Такой позор… а еще у нас долги, потому что наш благообразный папенька имеет дурную привычку играть на скачках. Матушка же, чтобы не отстать, наверное, тишком попивает, а выпивши, начинает выписывать чеки на благотворительность. И плевать ей, что мы этого не можем позволить… Ты ведь ходила к Гертруде за деньгами? И что? Она тебя послала куда подальше?

Фрау Коприг белела и краснела.

И…

— Как ты смеешь, дрянь! — взвизгнула она, вскочив.

— Смею, матушка… я получила работу. В школе. Не здесь… я не хочу оставаться в одном с тобой городе. И я устала слышать твои нотации… это притворство… признай, ты убила Труди… она пришла… хотела забрать девочку. Ты плакала, умоляла оставить ее… обещала присмотреть… только Труди слишком хорошо тебя изучила, чтобы поверить. И забрала дочь. А спустя три дня Труди не стало… совпадение?

Если и так, то весьма и весьма сомнительного свойства, фрау мнет белый передник. Бледнеет. Краснеет. И открывает рот. Она дышит тяжело, и хватается за грудь, и оседает…

— Сердце у нее здоровое, а это… она привыкла просто. Папеньке каждый день устраивает концерты, только и он привык, внимания на них не обращает. Я не знаю, как она это сделала, но…

В детской заплакал ребенок. И Нильгрид поднялась.

— К слову… я не хотела говорить, пока не найду способ убраться отсюда, но незадолго до смерти Труди переписала завещание, — сказала она, не обращаясь ни к кому. — Именно поэтому тебе отказали… у девочки уже есть опекун.

И наверное, за нее стоило порадоваться.

Подумав, я решила к Соне не заглядывать. Все равно правды не добьюсь, а время потрачу. И так вон день к закату движется, а я за общественными о своих делах позабыла. Нехорошо.

Ехать пришлось прилично.

Городок наш раскинулся меж двумя реками, вывалился на болота, подмяв край темно-зеленой юбки. И сунул трубы к самому дну, откачивая целебные грязи. Здесь, ближе к болотам, селились люди не то чтобы вовсе бедные, скорее уж те, кому не слишком повезло обзавестись недвижимостью в местах поприличней.

Когда то весь квартал этот строился с расчетом на приезжих, однако проект получился из тех, что сулят прибыли лишь на бумаге. На деле же небольшие и по описаниям вполне комфортабельные домишки долго искали своих хозяев.

Почему то приезжие не оценили близость к болоту. Поду маешь, смрад. Болотный газ имеет характерный запах и всего-то надо, что недельку другую потерпеть, а там оно и пообвыкнется.

Комарье?

Сейчас-то зима, чему стоило порадоваться, но вот весной, когда местные твари кровососущие выходили из спячки, становилось не по себе.

Я как то наведывалась, хотела оценить, насколько и вправду недвижимость эта невыгодна, а то предложили пару десятков домишек по сходной цене. Встретили меня запах тухлых яиц и темный, звенящий воздух. Гнуса здесь было столько, что местные дамы и в жару предпочитали носить глухие платья и шляпки с длинной вуалью, и почаще.

Вода не уходила. После дождей на дороге, к слову, совсем не на мостовой, которая значилась на проекте, — я не поленилась заглянуть в архивы Ратуши — оставались лужи. Они держались долго, поскольку гравия в песке было мало, а сам песок уже напоенный болотною водой не спешил пропускать воду. В лужах заводились мелкие белесые черви. И головастики. Детвора радовалась. Взрослые…

Ладно лужи, но когда в твоем собственном подвале вода стоит по щиколотку и в ней привольно чувствуют себя мелкие водяные змейки, поневоле заходить стараешься в этот подвал пореже.

Со времени прошлого моего визита мало что изменилось. Разве что краска на одинаковых некогда заборчиках пооблупилась, сами они просели, как и домики. Одни ушли в болотистую рыхлую почву больше других, да еще и обзавелись зеленым мхом на крышах. Этот разрастался с неудержимой силой, разрушая дрянной шифер и придавая домикам несколько сказочный вид.

Поворот. И еще один.

Брызги. Грязь. Свист местной уже слегка одичавшей детворы. Сколь знаю, за дома здесь просили совсем немного, вот и находились желающие.

Например, моя тетушка.

Ее дом выделялся среди прочих траурно-черным цветом крыши. Блестела свежая черепица. А черный забор, вынуждена признать, смотрелся даже стильно.

— Мило, — произнес Диттер.

Летом, когда двор зеленеет, все это, должно быть, смотрится не в пример приличней, но и теперь, на фоне черной земли, забор выделялся. А уж надпись на нем…

«Похоронная контора Грохама. Устроим идеальные похороны».

Надпись немного выцвела, самую малость смылась, но продолжала радовать глаз неуместно ярким алым цветом. Вдоль забора выстроились в рядок венки из искусственных цветов. Пропитанные воском лепестки держались крепко, не спеша опадать на грязную землю.

Чуть дальше во дворе, кое-как прикрытый рогожкой, дремал катафалк.

Тетушка, выкупив соседний дом, устроила в нем выставочный зал, а рядом возвела и конюшню, где теперь скрывалась пара темных тяжеловозов. Из конторы навстречу выскочил темноволосый паренек того тошнотворно-смазливого вида, за который просто и без изысков тянет дать в морду. Даже мне.

Я покосилась на Диттера, отмечая сжатые кулаки.

— Господа, — нарочито бодро воскликнул паренек, распахивая зонт над моей головой. — У вас горе?! Вы прибыли туда, где вам помогут?!

— Чем? — поинтересовалась я.

— Всем, — он прилип губами к моей руке. — Мы будем счастливы взять тягостный груз похорон на себя…

Нас приняли за клиентов… Я переглянулась с Диттером. А собственно говоря, почему бы и нет? И подхватив его за руку, произнесла:

— У нас горе… такое горе… родственница умерла.

Взгляд управляющего оценил и мой наряд. И украшения. И тросточку Диттера, правда, паренек еще немного сомневался, все ж наряд инквизитора несколько выбивался из впечатления всеобщего благополучия, но мало ли какие у богатых причуды.

— Какая? — уточнил он.

Мы шли по узенькой дорожке, выложенной камнем. Управляющий прыгал рядом, при этом умудряясь держать над головой зонт.

Я его недооценила. Опыта маловато, но в целом…

— Близкая, — горестно вздохнула я. — Троюродная тетушка по материнской линии…

Управляющий козликом перескочил через лужу и, в поклоне, распахнул перед нами дверь. Гм… а к мальчику стоит приглядеться. Немного подучить… одеть опять же… смазливости поубавить…

— И мы хотели бы отправить старушку в последний путь.

Я вошла. Огляделась.

Так… а тетушка вполне обжила местечко. Выставочный зал небольшой, но не то чтобы уютный, все ж не тот термин, который похоронной конторе подходит, скорее грамотно выстроенный. Две зоны, одна из которых освещена получше. Здесь выставлены дорогие гробы… как дорогие? Для этих мест. Дубовый вот вижу. В темном цвете. В белом, который довольно-таки изящен. Винный окрас… позолота или серебро. Темная бронза накладок. Атлас. Шелк. Груды искусственных цветов, которые выглядят почти настоящими.

А мне подсунули какую-то пакость… вот она, как познается, родственная любовь. Я вздохнула и погладила ближайший гроб. Наклонилась. Понюхала. Пахло воском и канифолью. За гробами ухаживали и весьма бережно.

Сколько людей мрет в городе каждый день? А сколько у нас похоронных контор? Немного… и одна занимает на рынке места куда больше, чем все прочие вместе взятые. Принадлежит она, что удивительно, теще герра Германа.

Однако, если я правильно поняла, то нашему другу недолго осталось быть главой, что открывает определенного рода перспективы…

Гробы хорошие. Цветы приличные и, следовало признать, куда экономней с искусственными, чем с живыми, но…

Договориться с цветочной лавкой о скидке. Или…

— Это отличная модель, — моей ручкой вновь завладели. Пальцы управляющего были теплыми, слегка липкими и пахло от него мятными карамельками. — Сделана из северного дуба. Эксклюзивное исполнение… ваша тетушка была бы довольна.

— Сомневаюсь, при жизни она отличалась удивительным сволочизмом.

— Смерть меняет людей к лучшему.

Диттер фыркнул. И отошел к противоположной стене, где в созданных сумерках скрывались гробы подешевле.

— Вы можете заказать другую обивку… выбрать украшения…

Ага, а вон и хорошо знакомая мне сосна.

— Сколько, — я высвободилась из карамельных объятий, чтобы шагнуть навстречу старому знакомцу. Обыкновенный четырехгранник, сколоченный из не самых ровных досок.

— Простите… мне кажется, что эта модель недостойна вашей тетушки… это самая простая… я бы сказал, примитивная… дешевая…

Примитивная, значит.

— Ее массово заказывает город… то есть когда основная контора не справляется… у нас все-таки дешевле, но…

Но теще дорогого герра Германа нужно чем-то заниматься.

— …обстоятельства, сами понимаете… еще вот среди рабочих весьма популярна. Но даме вашего положения…

— Ульрих, — тетушкин голос заставил управляющего подскочить. — Что здесь… происходит?

Тетушка слегка взвизгнула. А я улыбнулась.

— Добрый вечер, дорогая, — произнесла я, широко улыбаясь. — Как вы себя чувствуете? Бессонница там… желудочные рези? Мне говорили, что муки совести часто проявляются в виде желудочных резей.

— Совести?

Она быстро справилась с эмоциями.

— Что тебе здесь надо?

— Так и знала, что совести у вас отродясь не было… родную племянницу… любимую… и хоронить в подобном убожестве! — Я ткнула пальцем в уродливый гроб. — И не стыдно вам?

— Что тебе здесь…

— Поговорить с сестрицей… — Я отмахнулась от управляющего и спросила: — Ты с ней спишь?

По тому, как порозовел паренек, я поняла: спит. И вряд ли из большой любви.

— Сочувствую…

Тетушка покраснела. Побелела. И опять покраснела. Щеки ее раздулись, а губы посинели… какое многоцветье.

— Осторожней, этак и удар получить недолго, — я присела на гроб.

Тот самый, эксклюзивно-дубовый и дорогой. Вполне себе удобный, несмотря на все посеребренные завитушки.

— Убирайся…

— Тетушка, — я лизнула палец и потерла полировку. Звук получился мерзковатым, скрипучим. — Вы же сами говорили, что любите меня… что желаете только помочь бедной сиротке… а теперь гоните несчастную…

И рукой на дверь, чтоб жест широкий, показательный.

— Во тьму… зимой… под дождь и снег. — Вон!

Я гордо вышла и дверью, прошу заметить, не хлопнула, хотя душа отчаянно желала праздника. Во тьме и вправду были и дождь, и снег.

И слякоть.

Где-то душевно выли собаки. Кто-то матерился и душевно так… я вдохнула прохладный воздух.

— Тебе нравится их доводить? — поинтересовался Диттер.

— Есть в этом что-то… не знаю… то ли дело в том, что они такие… то ли в том, что я…

Где-то что-то хлюпало и вздыхало, запах сероводорода стал ярче, заглушая иные ароматы. И надушенный платочек, чуется, здесь не спасет.

— Когда-то я наивно полагала, будто им и вправду интересна. Сама по себе…

Я спустилась во двор. И конечно, угодила в лужу, что не добавило хорошего настроения. Простуда мне, конечно, не грозит, но это еще не значит, что мокрые туфли мне приятны.

— Но им нужны были только деньги… много денег… и сколько бы я ни давала, им будет казаться, что этого мало, что себе я оставляю больше. Единственный, пожалуй, кто никогда денег не просил, это дядя Фердинанд…

— У него своих, полагаю, хватает.

— Да?

Диттер подал руку, помогая перебраться через лужу.

— Он уникальный специалист. Теоретик. Основоположник дисциплины…

Надо же… какие умы в богом забытом семействе.

А ведь силы он лишен искусственно, если божественное вмешательство можно считать искусственным фактором. Главное, что кровь его эту силу помнит.

И передаст детям. Передаст ли? Буду надеяться… И если так, то появляется место для маневра и определенные судебные перспективы.

— У него около дюжины коронных патентов, — продолжал Диттер. Мы добрались до ограды и остановились. Автомобиль выглядел этакой темною громадиной, сиротливо жавшейся к темному же заборчику. Надеюсь, колеса не сняли, с местных станется…

Здесь еще те умельцы обитают.

— В основном теоретические разработки, но, как выяснилось, что теорию до этого недооценивали… ему неплохо платят.

Да и коронный патент — это вам не шутки.

Дюжина, стало быть… И госзаказы, и… и если так, то не факт, что за мое предложение дядюшка ухватится. Он, сколь понимаю, близок к получению личного наследуемого герба, а это…

Женить его надо. И размножить. В смысле два наследника — всегда лучше, чем один… старший ему достанется, а с младшеньким, если уродится одаренным, и поработать можно будет. Воспитать наследником. Если бы я еще знала, как это делается.

Я вздохнула.

— И откуда ты все это знаешь?

— Он часто нас консультирует. Ничто ведь не стоит на месте, и находятся умельцы, переделывающие старые обряды на новый лад. В лучшем случае они сами помирают в процессе. В худшем… нам приходится расхлебывать последствия.

Ага… Старые обряды на новый лад.

И царапнула мыслишка нехорошая такая… а ведь… отдать силу, взять силу… забрать у одного, чтобы передать другому. У Марты получилось, у Гертруды… Сони… и если так, то обряд опробован не единожды.

Кто его создал? Для чего?

— Не думаю, — Диттер потянулся. — Герр Фердинанд лучше, чем кто бы то ни было знает, что за все приходится платить, и та сила, которую они получили, рано или поздно, но убила бы их самих.

В том-то и дело, что рано или поздно. И в данном случае скорее поздно. И…

— Простите… — управляющий выглянул из темноты. — Я надеялся, что вы еще не уехали… госпожа очень гневалась…

Я думаю…

— Но мне показалось, что вам стоит знать… мы с фройляйн не то чтобы близки, но… она оставила, — мне протянули слегка замусоленную карточку. — Если кто будет искать ее…

— Спасибо, — я карточку взяла. — И если захочешь сменить работу, дай знать.

Парень усмехнулся и ответил:

— Благодарю, но… здесь у меня очень неплохие перспективы. Я надеюсь, что фрау ответит на мое предложение согласием… она хорошая женщина. Просто в жизни ей не повезло.

ГЛАВА 43

Меблированные комнаты фрау Орсен располагались в месте почти приличном. На лестнице здесь пахло жареным салом и чесноком. Мусора под ногами почти не попадалось, а из-за тонких дверей не доносились пьяные песни.

— Мне подождать? — предложил Диттер, озираясь.

А могла бы сестрица и чего поудобней выбрать.

— Буду благодарна.

Она была дома. Вышивала. Сидела в старом кресле и вышивала. Я окинула взглядом крохотную комнатушку. Здесь и развернуться-то с трудом можно, особенно после того, как в комнату впихнули кровать, шкаф, почти заперший дверь, и столик с креслом. Ножка у кресла отсутствовала, но ее с успехом заменял круглый увесистый булыжник.

— Доброй ночи, — сказала я, щурясь.

А вот лампа с камнем была новая, полагаю, из личного сестрицы имущества. Та скривилась, явно не рада встрече.

Халатик шелковый. Волосы перехвачены атласной лентой. Пудра. Румянец. Тени на глазах. Тушь, которая, правда, начала несколько обсыпаться.

Под халатом пеньюар. И вышивка-то… пока не видно, но нити бурые, черные, темно-красные… явно не бабочки с сердечками.

— Не скучала? — мурлыкнула я. — Кого ждешь?

— Не тебя.

— Поговорим?

— Ты знаешь, чего я хочу.

— Знаю, — я пожала плечами и присела на край стола, который заскрипел, но выдержал. — Однако, надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что это невозможно.

— Почему?

А вот теперь она не притворялась. Не играла. Не…

Спокойна и умиротворена, как и полагается темной ведьме, которая прекрасно знает собственные силы.

— Потому что твоя мать заключила договор…

— Который твоя смерть аннулировала.

Ага, а она успела подготовиться.

— Это еще доказать надо. Юридически я по-прежнему являюсь главой рода. И буду являться пару сотен лет точно… Уверена, что доживешь?

— А ты уверена, что речь идет о паре сотен лет? — передразнила меня сестрица. — Всякое ведь случается… в том числе и с мертвыми.

— С живыми чаще.

— Суд решит…

Интересно, почему она так уверена? Не понимает, что суд — это не только долго, но и весьма дорого… или… уже нашла кого-то, готового представлять интересы бедной девочки за малый процент от ее имущества? Скорее всего…

Бургомистр? Герр Герман? Кто-то еще? В городе изрядно людей состоятельных, которые не откажутся стать еще более состоятельными… а в случае неудачи тихо отойдут в тень, оставив сестрицу наедине с ее векселями.

— Знаешь, я ведь, являясь главой рода, вполне могу назначить преемника…

Она улыбнулась, этак снисходительно, мол, надеешься обойтись малой кровью?

— И помимо тебя есть у меня варианты…

Особенно если дядюшка все-таки возьмет и женится. Или хотя бы даст себе труд наследником обзавестись.

Я встала. А сестрица, отложив вышивку, потянулась, поднялась медленно и текуче…

— Знаешь, — сказала она, — я ведь на самом деле немногого хочу… просто восстановить справедливость… просто… получить то, на что имею право… просто…

Просто?

Ах, если бы… все, напротив, сложно и как-то слишком уж…

— Знаешь, — я выдержала взгляд ее, такой ясный и незамутненный. — Приходи завтра. Я покажу тебя Ей…

И сестрица вздрогнула.

— Не стоит, — сказала она. — Мы уже… знакомы. И… Она слышит меня, понимаешь?

Ночь.

И снова мне не спится. Сижу, листаю проклятые книги, уже несколько поутратившие своей зловещности, во всяком случае, с виду. Надо будет переписчиков заказать… на всякий случай. А то кожа страниц потрескалась. Буквы выцвели.

И попробуй-ка разбери, советуют мне принести в жертву черного петуха или же девицу с хвостом… с рунами дело такое, чуть сотрется, и потом гадай, где тут правда.

Скучно.

Пять часов утра. Луна в окно глядит, а я вот вникаю в тонкости темной обрядовой магии… круг двойной, круг тройной. Пентаграмма в центре. Рисунок прилагается. Интересно, чесались ли руки у моих инквизиторов зачистить ее? Наверняка. Но книгу не тронули, за что я благодарна.

И снова обряд.

Та самая тоненькая книжица, с полки прихваченная, посвящена была именно обрядам. Порой страшным, порой отвратительным, но чаще всего — совершенно нелепым. Вырезанное сердце приготовить и съесть с зеленым горошком… ага… варить полтора часа, добавив лавровый лист… нет, это уже кулинария какая-то. Хотя…

Гравюра, в которой пятеро фигур в балахоне склонились над распятой на камне девицей. Хвоста у нее не было, но и на петуха она походила мало. Следовательно, то ли в рунный ряд ошибка вкралась — к слову, случалось подобное не сказать чтобы редко, — либо я что то да пропустила.

Ага…

Страницы пришиты. И метки на краях, которые ставили до того, как изобретена была столь полезная вещь, как нумерация, совпадают. А вот текст гравюре не соответствует.

И это плохо? Скорее странно.

Балахоны, к слову, короткие… знакомый, однако, фасон, хотя сомневаюсь, что длина балахона на что-то да влияет. Разве что на способность быстро убраться с потенциального места преступления. В длинном-то поди побегай…

Я перевернула страницу.

Толстая. Слишком уж толстая.

Нет, на первый взгляд это не ощущается, но если потереть… и списать на то, что зависит эта толщина исключительно от качества использованных шкур, не выйдет… другое что-то.

Что? Склеившиеся страницы? Нет, метки вновь же совпадают, а крохотный завиток слева вполне может оказаться случайной царапиной. Или там ногтем придавили. Или не ногтем.

Я попыталась сунуть меж страниц — а я уже не сомневалась, что их несколько, — коготь, но тот увяз, а девица на камне скорчила недовольную мину. Надо же… еще бы кукиш скрутила. Между прочим, приличным жертвам полагается лежать тихонько.

Гм…

Картинку оживили магией. И страницы спаяли ею же. А если так, то было что-то, что хотели спрятать и от своих. Или спрятали до того, как книга попала в тихую закрытую библиотеку.

Что?

Любопытство — страшная вещь. И я поискала взглядом что-то, что могло бы пригодиться… пустая кофейная чашка? Чернильница? Нож для бумаг? Нет, когти у меня поострее будут, но…

Девица прикрыла глаза. А если…

Я позволила силе коснуться ее, легонько, знакомясь. Так и есть, задрожали нити старинного заклятья, невероятно сложного и прекрасного в этом… сколько накручено. Завитки-завитки-завиточки… будто хищный цветок пророс из страниц. Расправил лепестки и… и аккурат над ямкой и расправил, будто чего-то поджидая.

Я даже знала, чего именно. И очень надеялась, что кровь моя, пусть и измененная, подойдет. Всего-то каплю выдавить. Золотистую такую, насыщенного цвета. Она ушла в страницы, и девица на камне забилась в притворных конвульсиях, а страницы таки раскрылись.

Прелесть ты моя!

И что у нас здесь?

Хрупкий пожелтевший лист папиросной бумаги.

Сила есть неотъемлемая часть живого существа, она целиком происходит из его души, являясь ее естественным продолжением. И потому любое внешнее вмешательство в естественное развитие способностей влияет в конечном счете и на физическое становление, и на разум ребенка.

Запись была сделана аккуратным бисерным почерком.

Буковки махонькие, что жуки, друг за друга цепляются, и мне приходится склоняться над книгой, чтобы разобрать слова.

Мама старалась.

Я узнала бы этот почерк из тысяч похожих… буква «а» похожа на улитку, а хвост у «д» тянется так низко, что задевает следующую строку, добавляя путаницы.

Вследствие чего нельзя считать процесс так называемого мягкого изъятия силы всецело безопасным. Совет будет недоволен, как и И…

Одна буква, но как аккуратно выписана.

Речь, полагаю, о его величестве Императоре Третьей Ромейской Империи.

Однако с нашей стороны было бы глупо закрывать глаза на возможные последствия и тем более использовать процедуру массово, не изучив до конца, чем она обернется для донора и, что важнее, реципиента.

Любопытно.

То есть я знала, что родители мои работали на корону, но чем именно они занимались… я спрашивала, но бабушка обычно избегала ответа.

Мол, секретность.

И я понимаю почему…

Ф. меня поддерживает. Он — то исключение, которое лишь подтверждает общее правило, но не дает возможности его обойти. И пусть его феномен изучен настолько, насколько возможно с учетом наших малых знаний о силах высших, все равно остаются вопросы.

Мой Н. со мной категорически не согласен. Он, как и его отец, и моя дорогая свекровь, затеявшая это дело, уверены, что мы стоим на пороге величайшего открытия, которое позволит сделать мир лучше. А меня мучают сомнения.

Я подозреваю, что рабочие записи будут уничтожены, а личные изъяты и тоже уничтожены, причем вне зависимости от результатов эксперимента. Я не знаю, что именно движет мной. Возможно, это Ее вмешательство. Но кто бы ни читал эти строки, знай, я действительно верила, что мы ищем выход для всех, что цель оправдывает средства, а будущее стоит толики потраченных сил. Но жертв становится больше, и Ей это не по нраву. Боги не любят, когда люди пытаются повторить их чудеса.

И я понимаю. Небось сами люди патенты придумали, пытаясь защитить свои изобретения, а божественные чудеса чем хуже? Главное, что я не спешила читать.

Держала лист, такой хрупкий и нежный, и думала, что если поднести его к свече, он вспыхнет.

И осыплется пеплом.

Скроет старые тайны, которые могут повредить мне самой. Надо ли мне знать?

Надо.

Идея принадлежала моему свекру. Он неплохой человек, особенно учитывая силу его и происхождение, однако при этом он убежденный последователь теории социальной регуляции. Сила, принадлежащая социально нестабильному элементу, является потенциально опасной, а потому изъятие ее и передача тем, кто полезен Империи и по странной прихоти судьбы этой силы лишен, лишь укрепит безопасность, усилит корону и власть И.

Идея.

Во всем виновата именно идея.

Такая простая, такая, мать его, притягательная. И не верю, что дед так просто поддался этой идее… он ведь должен был понимать… осознавать… и что в итоге?

Он долго собирал информацию.

Он нашел эту проклятую книгу, в которой был описан схожий обряд. И ему удалось подвести под него теоретическое обоснование. Первые эксперименты, проведенные на заключенных, дали результат. Правда, недолгий: донор умер к вечеру, а реципиент спустя сутки лишился разума. Однако и этой малости было достаточно, чтобы нам дали разрешение на полномасштабное изучение проблемы.

Мать его…

И еще покрепче, теми душевными словами, которыми выражаются не только конюхи, но и иные люди, пребывающие в состоянии глубокого душевного волнения.

Вот как я сейчас.

Идея… в ней дело. И еще в умении эту идею правильно подать. Как же… берем тех, кто происхождением не вышел, но силу имеет. К чему она, такая притягательная и опасная, дурному сословию? Они, даже получив образование, остаются ненадежны.

Продажны.

Все это знают… все об этом говорят… то ли дело старая аристократия. Детей слабосильных рождается немало, а вот получи они чужую, и сразу проникнутся любовью к Империи и Императору, и ринутся служить, укрепляя рубежи и что там еще крепить надо.

Я понимаю. Заманчиво. Настолько, мать его, заманчиво, что и целителей, играющих с чужой жизнью, простить можно… и… нашлись те, кто поддержал. Не получится? Ничего… никто не заметит небольшой убыли в низах. А вот если выйдет… это ж какие откроются перспективы!

Руки дрожали.

Я… я любила своих родителей, но впервые, пожалуй, за долгое время меня посетила крамольная мысль, что, возможно, они заслужили свою смерть.

Никто из следующей группы доноров не прожил более двух недель, хотя изначально после ритуала все чувствовали себя удовлетворительно. Одновременно с их гибелью у реципиентов начался процесс отторжения заемной силы. Душа уходила полностью. И работу пришлось остановить.

Я настаивала на полном прекращении экспериментов, однако мои свекр и муж были уверены, что дело в техническом несовершенстве обряда.

Помимо изъятия необходима была сегрегация.

Результатом исследования стали несколько вариантов обряда, некоторые из них были столь отвратительны, что мы с мужем впервые за всю жизнь разругались. Тогда же у меня состоялся крайне неприятный разговор со свекром. И я поняла: он не остановится. Сколько бы людей ни погибло, он не остановится. Не потому, что он плохой человек, отнюдь, он добр и заботлив, но… он давно видит в наших подопытных лишь расходный материал.

Мне нужен матушкин дневник.

Проклятье.

Не этот краткий пересказ, но именно дневник или лабораторный журнал, максимально подробный, развернутый и… изъятый. Если вовсе не уничтоженный.

Хотя подозреваю, что эти эксперименты, несмотря на всю их отвратительность, сочли слишком важными, чтобы просто предать забвению. И…

Святой престол был в курсе?

Нет, они не лезут в дела мирские, если эти дела не затрагивают основ мира. А получается, что как раз-то и затрагивают…

Спрошу.

Не та тайна, которую я готова держать в себе.

На некоторое время меня отстранили, правда, после вернули вновь. Клятва держит прочно, но… уже несколько дней я чувствую в себе желание исповедаться, хотя бы бумаге. И это значит лишь одно — мое время на исходе. Я солгу, сказав, что не боюсь. Но и искать спасения не стану.

Третья группа продержалась чуть дольше. Знаю, что была четвертая и пятая. Шестая, которая почти позволила убедиться в успехе, прежде чем все вновь повторилось. И меня привлекли к работе вновь. Как же, им удалось создать рабочую схему, но она нуждалась в доработке.

Моя специализация — тонкая энергетика. И привлекать другого специалиста неразумно.

А еще десять причин, которые никто не доверит бумаге. Полагаю, не обошлось без дедушкиного вмешательства, а может, и бабушка подсобила, помогла уговорить упрямую женщину, которая не понимает, что служба короне важнее каких-то там предрассудков.

Мораль?

Она другим нужна.

Может, поэтому бабушка не позволила мне учиться в Академии? Нет, она отнюдь не запрещала, понимая, что прямой запрет, скорее всего, возымеет действие обратное желаемому, но…

К чему мне тратить свое время?

Дар нестабилен.

Да и неужели я и вправду желаю служить во благо Империи? Это, безусловно, почетно, но… у наследницы древнего рода найдутся занятия куда как более интересные.

Я вздохнула.

Меня оправдывает, сколь понимаю, лишь моя юность и некоторый идеализм, присущий возрасту. Я вернулась. Я и вправду надеялась, что смогу помочь, что сумею понять, в чем же они ошибаются, если вовсе ошибаются. Эксперимент ведь идет, вне зависимости от моего согласия…

Идет, мать его.

Бежит вприпрыжку. И злости не хватает…

Мне удалось разработать некоторые зелья, в значительной мере облегчающие процесс передачи. Кроме того, мы обнаружили, что использование накопителей в качестве временного хранилища силы снижает болезненность адаптации для реципиента. Все-таки тело на физиологическом уровне не всегда готово было поглотить силу.

В восьмой группе мы добились устойчивого улучшения состояния доноров после изъятия. Люди осознавали себя, понимали произошедшее, однако при этом не испытывали серьезных душевных страданий. За три контрольных месяца в группе не наблюдалось ни одного случая суицида или даже попытки оного. Более того, пациенты в беседах с целителем признавались, что чувствуют себя вполне удовлетворительно. Отмечены лишь некоторая сонливость, жалобы на боли в области сердца и увеличение печени, что, впрочем, было исправлено соответствующими настоями.

Полученное вознаграждение согласно опросу доноров, оказалось достаточным и удовлетворяющим все их нужды. И пожалуй, именно это поразило меня больше всего. Люди готовы были просто продать свой дар.

Меня это не то чтобы поразило. Скорее уж продать свой… вот если бы чужой, тут желающих, полагаю, найдется еще больше.

Почему-то вспомнился поселок на берегу моря.

Сколько бы заплатили за ярко выраженный темный дар, как у смуглокожей малышки? Надо будет поинтересоваться ее именем, так, порядка ради.

А если девочек две… Состояние заработать можно.

С реципиентами дело обстояло много сложнее. Если у доноров каналы после изъятия запечатывались, то у реципиентов они просто-напросто отсутствовали. Именно поэтому сама передача энергии была болезненна настолько, что у части наших подопытных, несмотря на все усилия, наступала смерть в результате банального болевого шока.

Наш добрый мейстер Виннерхорф…

И он участвовал? И почему я не удивлена.

…предложил вводить пациентов в некое подобие искусственной комы. И уже после производить постепенную пересадку, используя накопители в качестве альтернативы естественному вместилищу — странно, что явных анатомических различий между одаренными и неодаренными не обнаружено. Таким образом происходило медленное создание каналов в теле. Сила привыкала к новому обиталищу, а душа — к чужой силе.

В какой то момент нам показалось, что процесс если и не достиг совершенства, то однозначно на пути к нему. Ведь оставались какие-то мелочи.

Какие-то…

Где они проводили опыты? В столице? В лаборатории, оборудованной Короной? Под чутким присмотром… или здесь? Ведь в родовом особняке изрядно места, хватит и для подопытных, и для…

И как с этой историей связаны убийства?

Они умерли в течение недели, и реципиенты, уже отправившиеся по домам, и доноры, которые начали осваивать основы магического искусства. Все случаи смерти выглядели естественно: у одних просто останавливалось сердце, у других случился тромб, у третьих происходило обширное кровоизлияние в мозг. Кто-то погиб от почечной колики или же от такой малости, как вишневая косточка, попавшая в дыхательное горло. Помню, что одного мужчину, страдавшего пристрастием к выпивке и избавившегося от пагубной этой привычки, переехала телега. Причем возница утверждал, что не видел несчастного, что тот буквально возник перед повозкой.

Будто сам мир и боги противились науке.

Я перевернула лист.

Сложно читать, хотя и привыкла я к почерку. Полупрозрачная страница, мелкая чужая тайна, которую матушка спрятала в единственном по-настоящему надежном месте. Зато теперь понятно, почему из дому вынесли все.

Бабушка знала.

Однако это никак не повлияло на планы моего свекра. Он пребывал в убеждении, что мы просто чего-то не учли. И даже председатель коронной комиссии, задачей которого было оценить возможность продолжения проекта, поддался этой убежденности.

А еще отступление было сродни признанию в том, что все эти смерти — зря. Ни смысла, ни… и коронная комиссия вкупе с председателем не любила признавать ошибки.

Недоработка же — дело обыкновенное.

Именно тогда к делу привлекли Фердинанда. Он успел зарекомендовать себя как блестящий теоретик, чьи работы заставили пересмотреть отношение к магическому искусству. Некоторые его идеи, без сомнения, гениальны. И оттого вдвойне больнее осознавать, что он стал лишь тенью себя самого.

Здесь я могла бы поспорить с матушкой. Колдунов много, есть посильнее, есть послабее, но… что-то не слышала, чтобы кто-то из них рвался перевороты в науке устраивать.

Однако с дядей стоит поговорить.

Я была против. Я понимала, насколько мы все увязли в этом деле, и как бы пафосно ни звучало это, я чувствовала кровь на своих руках. И я не желала, чтобы кто-то еще стал жертвой этой гениальной задумки. Но мой свекор полагал, будто вправе распоряжаться своими детьми.

Он просто призвал Фердинанда и поставил его в известность. Он передал записи. Чертежи. Все, что у нас было, велев изложить свои мысли.

В тот вечер Фердинанд поссорился с отцом и братом. Он кричал. И не стеснялся в выражениях. И был во многом прав. Но именно тогда, пожалуй, я сполна осознала, как виновата.

Ай, виновата или нет, но эксперимент продолжился.

Я так думаю. И следующие строки убедили меня в собственной правоте.

Следующую группу набирали исключительно из добровольцев. Они заключали договор, в котором и оговаривались все возможные проблемы.

А составлял его, не сомневаюсь, Аарон Маркович, поэтому проблемы были описаны пространно и тем занудным языком юриспруденции, который для большинства хуже иностранного.

Им щедро платили, и для многих этого было достаточно. Признаюсь, я с самого начала полагала, что люди эти обречены, но, к стыду своему, и не пыталась отговорить их, решив, что каждый сам делает свой выбор. Каждый кандидат был обследован и, при наличии серьезных заболеваний, не поддававшихся коррекции, исключен. Правда, таких было немного. Мы уже знали, что наличие дара благотворно сказывается на здоровье его обладателя. Среди доноров почти не находилось людей, которых можно было бы назвать непригодными. В то время как подыскать подходящих реципиентов оказалось крайне сложно. Из десятерых желающих годен был лишь один. Ко всему согласно пожеланию Фердинанда мы подбирали пары по принципу максимального сходства, учитывая пол, возраст, положение и состояние здоровья.

Фердинанд внес коррективы в ритуал. Я не знаю, какие именно, ибо к этому времени меня допускали лишь к малой части разработок, впрочем, не меня одну. Полную картину видели лишь мой свекор, супруг и Фердинанд. Даже моя свекровь, человек, пользовавшийся полным доверием, не знала многого.

А лист-то подходил к концу.

И почему-то меня это несказанно тревожило.

Первая стадия прошла отлично.

Процедура изъятия была отработана, разве что согласно задумке Фердинанда оно было двойным. Его мысль оказалась на удивление простой: нельзя взять, не дав ни чего взамен. И изымая кусок души, мы должны что-то оставить, к примеру, кусок другой души. Таким образом у реципиентов образовывалось первичное пространство для размещения энергии, а рана в энергетической структуре доноров закрывалась сходным по свойствам материалом.

И как ни удивительно, но это сработало.

Значительно снизились болезненные ощущения у реципиентов, тогда как у доноров они возникли, но не в той степени, чтобы обеспокоить. Нам не пришлось применять морфий, да и целительские настойки, снижавшие уровень общей тревожности, не пригодились. Это было сродни чуду.

Именно тогда мы, кажется, и начали думать, что на этот раз все действительно получится.

Год.

Мы год держали их в поместье, устроив в восточном крыле…

А после в этом самом крыле прошел глобальный ремонт, о котором бабушка сказала, будто бы был он исключительно маминой прихотью. Мол, устала она от древней обстановки.

Мы ежедневно осматривали их.

Проводили долгие беседы. Мейстер Виннерхорф оценивал состояние здоровья. И корректировал, если возникала подобная надобность. К счастью, возникала она весьма редко, поскольку обе группы демонстрировали отличное здоровье. Лишь однажды кто-то всерьез отравился устрицами.

Единственное, на что жаловались обе группы — чужие сны.

Они так и говорили, мол, чужие.

Но объяснить, как именно определили принадлежность сна, не могли. Они и сами терялись, стоило начать задавать вопросы. Лишь твердили, мол, сон чужой. Не кошмары, отнюдь. Не некие важные, несущие скрытый смысл видения. Но просто лишь сны. Порой их и содержание люди затруднялись пересказать, иные и не помнили, но меж тем пребывали в твердой убежденности, что сны чужие.

Впрочем, поскольку никто из обеих групп сим фактом не встревожился, — снотворные избавляли и от снов, и от неловкости по пробуждении, в которой мне призналась М., женщина пожилого возраста, решившаяся на эксперимент из желания помочь внукам, — мы сочли подобное побочное действие вполне допустимым.

Почему мне все это не нравится?

Наверное, потому, что если бы их чудесный эксперимент увенчался успехом, листок бы не спрятали в древней книге. Отнюдь.

Секрет или нет, но род бы получил награду. Признание. И высочайшую благодарность, пользы от которой немного, но вот к положению она бы обязывала. Да и Империю ждали бы перемены, пусть сперва незаметные, но…

Все было тихо. Обыкновенно. И статистика рождения одаренных не изменилась, как и не возникали случаи удивительного исчезновения дара…

Я посмотрела на окно. Ночь. Снег. Небо, что разодранная подушка, из которой сыплется мокрый свалявшийся пух. Он грязен и неприятен даже издали, а еще пахнет дурно. И я заставляю себя вернуться к листку.

Свекор готовил отчет для высочайшей комиссии. Он был счастлив, он был уверен, что совершил открытие, которое увековечит его имя в веках.

Вот, значит, в чем дело.

У всех нас есть маленькие слабости. Я вот к деньгам неравнодушна, если не сказать больше, а дедушке славы не хватало. В веках.

И всенепременно в учебники войти. Без этого и жизнь не мила, а… остальное не важно.

Интересно, я тоже такой стану? Со временем? Буду готова за определенную сумму убить, продать… впрочем, я и сейчас готова, не стоит кокетничать. Просто сумма должна быть такой, чтобы окупить все, включая душевные терзания.

Плохо?

Отвратительно даже… в монастырь, что ли, съездить, помолиться? Или не поймут-с?

ГЛАВА 44

Мой супруг, кажется, поддался его настроению и всерьез размышлял над тем, стоит ли соглашаться, если ему предложат возглавить кафедру некромантии при императорской Академии. Даже я, кажется, вздохнула с немалым облегчением.

Ведь если у нас получилось, то все не зря?

Она это у меня спрашивает?

Ах, матушка… жаль, тогда я была слишком мала и несведуща в коронных делах, иначе высказалась бы… определенно высказалась бы.

Лишь Фердинанд продолжал сомневаться. Он вновь и вновь перелистывал личные дела. Ежедневно присутствовал на осмотрах. Он допрашивал каждого на предмет тех самых чужих снов, и как-то пожаловался даже, что люди стали его избегать.

Я посоветовала отстать от них. А он отказался. Обмолвился, что сны не так уж безобидны, как нам кажется, а наши подопечные лгут. Увы, его идеи о заговоре даже мне показались несколько надуманными. А свекор и вовсе по считал их опасными. Какой заговор, когда почти готово представление его к ордену Морской звезды? И выше чести быть не может, ибо в его роду никто не получал подобной награды.

В его?

Матушка до конца не признала род своим. С чего бы это? Оказывается, я, полагавшая себя умной и проницательной — для своих лет я такой и была, — не видела многого.

Какими были отношения матери и деда? Или бабушки?

Нет, они все были взаимовежливы… улыбались… и меня любили.

А друг друга? Дед бабку несомненно. А отец мать? Еще недавно я была всецело уверена в этой самой любви, которая одна на всю жизнь и до гроба. Но тогда не приключилось бы истории с моей тетушкой. Да и дед поступил с женой не лучше…

Мне этого не понять.

Меня учили долгу перед родом, важности поддерживать доброе имя и вообще соответствовать, но…

Предложи мне дорогой супруг подобную авантюру, мигом услышал бы неиспорченное хорошим воспитанием, а потому искреннее, душевное даже мнение. А уж проверни за моей спиной… благо разводы в Империи не запрещены.

Терпеть?

Чего ради. Ни одна любовь подобного не стоит. Да и… какая любовь без уважения? Или доверия? А доверять человеку, который однажды предал меня ради высоких идеалов? Увольте. Не столь я и наивна.

Фердинанда отослали в столицу. Меня отправили к морю, поправлять здоровье и пошатнувшиеся нервы. И не буду лукавить, что я возражала.

О том, что произошло, я знала со слов свекрови.

Они действительно сговорились, там, во снах. Они сумели объединиться и вместе выйти за пределы мира тварного в иной, который неподготовленного человека сводит с ума. Именно там кому-то и пришла в голову идея умереть. Не одному, но всем, раз уж вышло так, что они оказались связаны между собой.

Откуда она узнала?

После нашли дневники. Их прятали, не сказать, чтобы тщательно, здраво рассудив, что за год наше внимание существенно ослабло.

Идиоты.

Нехорошо думать так о родственниках, тем более старших и давно ушедших в мир иной, но иначе не получается. А вот дядя… чувствую, наша беседа будет куда более интересной, нежели нам представлялось.

Они выбрали день официального закрытия.

Комиссия вкупе с председателем ее, человеком крайне неприятным, хотя и верным короне. Представление. Подробный отчет. И показ тех, кого свекор искренне полагал своими лучшими творениями. Он удосужился рассказать о каждом. И понимаю, что на комиссию это произвело впечатление. Двенадцать пар. Двенадцать успешных пересадок.

Цельность ауры.

Здоровье.

Разум, который казался неповрежденным.

Прорыв? И невероятные перспективы, которые открывались перед короной.

Рука матушки дрогнула и на бумаге осталась крошечная клякса, которую не стали зачищать.

После представления подопытных оставили в комнате. После должно было состояться торжественное прощание. Мой свекор был человеком щедрым, а потому каждому заготовил весьма ценный подарок, не говоря уже о торжественной речи, которую он, зная характер, собирался произнести не только перед комиссией. И тем ужасней было обнаружить в этой комнате, где все готово было для торжества, две дюжины тел.

Они перерезали горло.

Некоторые — друг другу. Другие — эгоистично себе. И я лишь радуюсь, что избавлена была от сомнительного удовольствия видеть это.

Стоит ли говорить, что проект был закрыт.

Стоит удивиться, что этот треклятый проект не закрыли раньше.

Мой свекор был раздавлен. Тогда, пожалуй, я впервые увидела в нем не мага, но человека, и не буду лукавить, что человек этот пришелся по душе. Скорее уж напротив, он, расстроенный единственно крушением собственных планов, казался мне отвратительным. Он горевал не о людях, но о том, что труды его будут засекречены, а то и вовсе признаны запрещенными. Практика остановлена, а имя так и не войдет в историю.

Хуже всего, что мой супруг отчасти разделял это мнение.

Он полагал запрет необоснованным. Как же, мы так далеко продвинулись, мы почти достигли успеха, и тут запрет. Он был громок и несдержан в своих высказываниях, а еще грозился подать апелляцию его императорскому величеству, который должен был сполна оценить перспективы этой разработки.

Я почесала кончик носа.

Судя по тому, что об этой разработке никто так и не узнал, апелляция не состоялась или до аудиенции дело не дошло. Или его императорское величество оказалось куда более вменяемым, нежели можно было надеяться.

Крамольные мысли, но… будучи человеком вполне взрослым, я прекрасно осознавала: власти мыслят категориями, далекими от понятий морали и нравственности. А проект, что уж говорить, был заманчив грядущей выгодой.

Как же… идеальное общество.

Мы стали часто ссориться. Он упрекал меня в том, что я изначально не разделяла идеалы семьи и работала недостаточно усердно. Дело мало не доходило до прямых обвинений. И слышать подобное было горько. Я всерьез за думалось, с тем ли человеком связала свою жизнь.

Оглядываясь назад, я понимаю, что была лишь выгодным приобретением. Любовь? Возможно, некое ее подобие, ибо мой супруг отвратительно безэмоционален. Является ли это результатом давнего эксперимента? Либо же ценой за полученную силу? Не знаю. Но уверена, что рано или поздно он повторит попытку получить сына. Род наследуют мужчины.

А дочь — лишь ресурс, которым можно будет воспользоваться.

Ресурс стало быть.

И вот обида ли в матушке говорит накопившаяся или же не вовремя проснувшийся здравый смысл, не знаю. Скорее всего и то, и другое вместе. Однако, похоже, стоит порадоваться, что отец ушел рано.

Я как-то не задумывалась, что бы было, останься он в живых.

А что бы было?

Род наследуют мужчины. Это я знаю. Учила.

Нас никогда-то не было много… два мальчика в семье — скорее исключение, нежели правило. Наследник. И опора наследника, которая, как правило, до самой смерти своей служила роду… добровольно ли? Ох, что-то я сомневаюсь… и боковых ветвей не существовало. Мне всегда это казалось нормальным. Но теперь я явственно осознала: это как раз-то не нормально. Почему никто из младших сыновей не обзавелся семьей? Не стал отцом? Не создал какую-нибудь младшую ветвь, к которой я могла бы обратиться со спокойной душой, отобрав пяток подходящих кандидатов в наследники? Нет же… даже если взглянуть на любезных дядюшек моих. Мортимер сосет из жен жизнь, а потому потомство вряд ли даст. Подозреваю, случись вдруг какой несчастной забеременеть, она попросту не сумела бы выносить плод. Сожрал бы изнутри. И… стоит порадоваться, что эта ветвь прервется сама собой.

А Фердинанд? Ему-то что, кроме собственного женоненавистничества, мешало вступить в брак? Или хотя бы сотворить парочку-другую бастардов? Спрошу… всенепременно спрошу.

Но возвращаясь к делам нашим скорбным… Итак, полагаю, если отбросить эмоции и внутренний протест, очевидно, что дочь в роли наследницы никого не устраивала, а потому… потому права маменька, папенька отыскал бы молодую ведьмочку, которой нужны были бы поддержка и протекция, а заодно и неплохие отступные. А уж она бы… и если не с первой попытки, то со второй или третьей, но наследник родился бы.

Я встала. Отложила лист, придавив его тяжелым перстнем. Как-то привыкла я к родовому кольцу, а вот сняла — не без труда, надо сказать, сняла и ощутила, насколько легче стало рукам.

А за окошком рассвет забрезжил. Свет бледный. Облака сизые, как перья старого голубя. Луны ломтик почти истаял, а редкие звезды глядятся язвами на сером небе.

Развод…

Дали бы его матушке? В благородных семействах разводы, конечно, возможны, но… дело даже не в этом: темные маги болезненно самолюбивы, а уход жены — изрядный удар по самолюбию. И хватило бы у отца душевных сил ее отпустить?

А меня? Нет, я была частью рода. Или правильнее сказать, собственностью его.

Горько? Еще как… я привыкла быть самостоятельной, но это теперь… а тогда? Школа для девочек. Пансионат для девочек. Правильное воспитание и мысли, которые вкладывают в юные головы с молчаливого дозволения родителей и при правильной поддержке.

Травы на многое способны. А травы и магия…

И роду нашлось бы с кем укрепить связи. Послушная ведьма с хорошим даром… нестабильный? Не имеет значение. Где ей колдовать? Ей хозяйство вести надо. Соответствовать высокому положению будущего мужа. И он тоже вступит в игру. Будет дарить цветы и драгоценности. Выводить в свет…

Идеальная жизнь.

Мать твою ж… и мою… и…

Распоряжаться деньгами? Разве что теми жалкими сотнями марок, которые при случае выдавались бы мне на булавки. Проекты? Финансы? Стоит ли забивать голову подобными глупостями. Лучше уж подумать над тем, какое платье выбрать…

И злость распирает. Дурманит. Требует выхода. Накопившаяся во мне сила рвется птицей. И я создаю птицу. Она черна, как моя ярость. Ворон… пусть будет ворон… ах до чего хорош… перья лаковые, клюв темный. Голос хриплый, каркает, и дом отзывается.

Вздрагивает.

Ворочается что-то дурное и древнее, чего трогать не стоит. Я и не буду. Я просто постою у окна и, быть может, открою створки. Вдохну промозглый воздух.

Так лучше. Определенно. А ворон… ворон рассыплется прахом.

Я же… какая разница, что было и чего не было? Я есть, в отличие от папочки… и это хорошо.

Однажды я заговорила о разводе. Мне просто хотелось понять, чувствует ли он хоть что-то. И мой супруг, выслушав меня, встал и вышел.

Зато появилась свекровь.

Она, пожалуй, самый опасный человек в этой семье. Всегда мила, всегда дружелюбна, но я знаю, что ради сына и мужа — именно в таком порядке — она способна лишить жизни кого угодно. Она заговорила со мной и была ласкова. Убеждала, что сейчас просто сложный период, который надо переждать, что мой супруг любит меня и Гретхен, что он и не думает об измене и весьма сожалеет, что история с Ненелией стала мне известна.

В это я поверила. Если он и сожалеет, то лишь об этом, а не о том, что соблазнил мою сестру.

Мне было предложено немного отдохнуть. И я… я малодушно согласилась. Я поняла, что, если буду настаивать на разводе, если попробую покинуть дом, просто исчезну. Мало ли несчастий происходит с глупыми неосмотрительными женщинами. Да и… у семьи хватает врагов.

Мне нужна была помощь. И я знала, к кому обратиться за ней.

Да… а мои детские воспоминания хранят… а что, собственно говоря, они хранят? Вечера и ужины, к которым меня допустили в шестилетнем возрасте? До этого была детская комната и компания гувернантки, которую больше интересовали мои манеры, нежели разговоры о делах дневных.

Ежедневные визиты матери. Еженедельные аудиенции у отца, который выслушивал рассказ о моих успехах и кивал, иногда — хвалил. Порой хмурился, и тогда мое сердце готово было выскочить из груди. Отец представлялся мне существом невероятно далеким и невообразимо занятым.

А вот дед…

Интересно, он позволил бы убить маму?

Я знаю ответ.

Если не сам, то… Главное ведь вовремя отвернуться, верно? Впрочем, успокаивает, что это лишь теория. До практики дело не дошло, погибли они вместе, а ни один темный не стал бы жертвовать собой, избавляясь от надоевшей жены.

Итак… вечера… взрослые беседы ни о чем. Изредка — вопросы, которые адресовались мне. И снисходительная улыбка деда. Бабушка, готовая помочь и подсказать… мама…

Она приходила по вечерам, если, конечно, была дома. И гувернантка неодобрительно хмурилась: как же, в приличных семьях заботу о детях доверяют специально обученным людям.

А тут…

Теплое молоко с медом. Печенье, которое мне позволялось есть в кровати. Непременная сказка и поцелуй.

— Спи, дорогая, сладких снов, — мамин шепот доносится сквозь время. И я вздыхаю. Сладких… что бы ты ни сделала… что бы они ни сделали, они ведь все равно мои родители. И я найду ублюдка, их убившего.

Зато… кажется, я поняла, почему корона так старательно не желала, чтобы кто-то копался в этом несчастном случае. Как знать, до чего бы докопались…

А еще знаю, к кому хотела обратиться мама. И почему.

ГЛАВА 45

Спящий, Диттер выглядел почти мило.

Подушку обнял, подмял под себя, будто опасаясь, что некто неизвестный и коварный стащит этакое сокровище у бедного инквизитора. Одеяло же на пол отправил.

Нос морщит.

Губами шевелит… пузыри не пускает, все радость. Я присела на край кровати и, вытащив торчащее из подушки перо, пощекотала нос.

— Что… — проснулся Диттер мгновенно. И на пол скатился. С подушкой. И…

— Я ведь и убить могу, — проворчал он, поднимаясь. А подушку так и не выпустил… кстати, спать нагишом — это да… в этом что-то да есть…

— Розы не люблю, — сказала я. — Особенно белые. И лилии терпеть не могу.

— Это к чему?

— Если упокоишь, принеси на могилку фрезии.

— Запомню.

— Лучше запиши.

Он, осознав, что пребывает в виде не самом подобающем для бесед, присел и потянулся за одеялом. А я ухватила за другой конец.

— Могу я… — после сна голос был хрипловатым, низким. — Узнать… что тебе… понадобилось в столь… раннее время?

Подушку сменило одеяло.

На инквизитора в одеяле смотреть было не так интересно, и я потянулась, легла на кровать.

— Тебя, — мурлыкнула.

Обычно мужчины как-то смущались.

И этот слегка покраснел. Но выдержал взгляд.

— Зачем?

— Не знаю… — я провела коготком по кровати. — Может, просто так… а может… насиловать пришла?

— Только то?

И бровку этак приподнял, насмешливо.

— А мало?

— Это смотря как насиловать собираешься, с фантазией или без…

— А как надо?

Вообще-то я письмецо принесла, но оно обождет. Вон сколько лет пролежало и еще полежит, никуда не денется. А тут на меня смотрят так, что в жар бросает, и шепчут громко:

— С фантазией, разумеется… насилие без фантазии — это скучно. От трех до пяти…

— Чего?

Диттер наклонился.

— Лет каторги, — также шепотом произнес он. — Это если я не при исполнении…

— А с фантазией?

С одеялом он расставаться не спешил.

— Это смотря какая фантазия… бывает годик-другой сверху накинут, а бывает, что и до костра нафантазировать можно.

Ага. Запомню. Просто на всякий случай.

— Скучный ты человек, — сказала я, протягивая письмецо. — К тебе с интересным предложением…

— Так все-таки с предложением?

— С намеком, — я поерзала, устраиваясь поудобнее. А что, теплая, лежать приятно. — Откровенным… а ты про костер. Нехорошо.

— Больше не буду.

Письмо он взял и отложил — о диво дивное — в сторонку. Вышел.

Вернулся уже одетым, вернее, скорее одетым, чем раздетым. И главное, очередной уродливого вида костюм. Прямо так и хочется разодрать на клочки это бурое уныние… правда, сдерживаюсь, а то мало ли, сколько за костюм дадут.

На каторгу за порчу чужого имущества я попасть не хочу.

— Извини, — сказал Диттер, присаживаясь рядом. И пуговичку крохотную на рукаве застегнул. — Я не хотел тебя обидеть.

— И не обидел.

Наверное. Разве что самую малость и… я взрослая, я умею справляться с обидами и даже яду в кофий не плесну.

— Я чувствую, — он взялся за вторую пуговицу. Кто додумался до мужских рубашек с пуговицами на рукавах? Вот этого человека на костер отправить надо. Как же тихое благородство строгих запонок? Диттеру бы пошли.

— Это ничего не значит.

— Возможно. Или нет, — пуговица ускользала. И я вздохнула:

— Давай помогу… в знак прощения. А что до остального, то успокойся. Я прекрасно понимаю, что не совсем жива и… это многое меняет.

Молчит, паразит.

А ведь предлог такой удобный… и ведь действительно, я мертва. Слегка прохладна. И пусть похожа на живых, но сути это не меняет. И что теперь? Ограничить круг земных удовольствий клубникой со взбитыми сливками? Или искать извращенца… Только где их ищут? Еще вариант: купить любовника из молодых да голодных, готовых на многое за относительно небольшую сумму. Только… как то все это…

Мерзко? Отвратительно?

Вполне в духе моего проклятого рода, но это же не значит, что я должна… ничего не значит. Пуговицу вот застегну, воротничок поправлю. И улыбнусь пошире. Поклыкастей.

— Не так уж и многое, — Диттер осторожно провел пальцами по моей щеке. — Ты более живая, чем многие, и…

Тогда в чем, мать его, дело? В той несчастной безголовой ведьме, которая самоубилась, закрепив проклятье крови? Нет, я понимала, что он к ней неравнодушен был, но, простите, в любовь на века не слишком верю. И… не мое дело. Я — Вирхдаммтервег, а мы гордые люди. Дважды в чужую постель не полезем. Пусть и теплую.

— Я не смогу просто так, чтобы легко и без обязательств. Понимаешь?

Понимаю.

Я мужчин подобного типа в прошлой жизни, которая настоящая жизнь была, избегала всеми силами. Уж больно занудны они в своем постоянстве и смешны, как мне казалось. Теперь… нет, те по-прежнему занудны. И все так же смешны в стремлении соответствовать идеалам общественного мнения, а этот… этот другой.

Мой. Личный. Даже если он пока не согласен.

— Это первое. А второе, — он вздохнул и отстранился. — Ты уверена, что это не эликсир твоей сестры?

Что? Какой к богам всем… или… а если и вправду? Я ведь раньше выбрала бы Вильгельма, яркого и слегка ядовитого, так с какой это радости…

Или плевать?

— Плевать, — я решила вслух.

Мы, Вирхдаммтервег, конечно, гордые, но еще и настойчивые. И кажется, Диттер что-то такое понял, если отстранился и встал. За письмецо взялся…

Ничего. Я подожду. И пока дочитает. И вообще… правда, не слишком долго. Времени у нас не особо осталось. Если, конечно…

Мысль была в достаточной степени безумна, чтобы хорошенько ее обдумать.

Завтрак проходил весело.

Я пила кофе. Диттер жевал черный хлеб, который щедро намазал маслом и возложил поверх розовую пластинку ветчины. Оглядевшись, он увидел соусницу и подвинул к себе. Плюхнул ложку острого томатного соуса, накрыл еще одной пластинкой ветчины…

Остывала овсянка.

А Вильгельм бегал вокруг стола. Как бегал. Очень быстро ходил, нелепо подпрыгивая на каждом третьем шаге, и полы полосатого халата развевались, позволяя разглядеть и серые подштаники, и серую же форменную рубашку, которая пропиталась потом и прилипла к тощему телу инквизитора.

— Это… это уму непостижимо! — воскликнул он, пнув стул.

Стул был тяжелым, из дуба сделанным, а потому к пинку отнесся преравнодушно. И Вильгельма это, кажется, разозлило пуще прежнего. Во всяком случае шаги он ускорил, а описав очередной круг по столовой, — даже Монк отложил надкушенную булочку, наблюдая за метаниями старшего дознавателя, — остановился у стены. С гербом.

Плюнул под ноги.

— Невероятно… чтобы здесь… сейчас… с попустительства короны и такое…

— Я бы сказала, что не с попустительства, — заметила я.

Булочки с корицей сегодня были на диво хороши. Что-то наша кухарка добавляет в тесто, отчего делается оно легким и воздушным?

— … - от души произнес Вильгельм.

— А при полной поддержке, — и в начинке помимо корицы ощущается легкая кислинка. Лимонный сок?

Я эту женщину время от времени проверяю, просто вот не верится, что человек обыкновенный, всецело лишенный магических способностей, может создать что-то этакое.

Вильгельм снова выругался, но уже без прежнего энтузиазма. И опять. И сел на пол.

— А ведь они знали, — сказал он тихо.

— Кто?

— Магистр, — Диттер впился в сотворенный им бутерброд. — Он точно знал. Возможно, пара-тройка субкардиналов из числа доверенных.

Понятно. Кризис принятия истинной сути власти.

— Знали и…

— И сочли выгодным, — соус вытекал, и Диттер ловил его пальцами. — Если бы задумка удалась… многое можно было бы изменить и в Церкви.

О да… забрать дар у тех, кому он не нужен, возможно, щедро одарив, а может, воззвав к совести и душе. Избавить людей, подобных Гертруде, от бремени темной силы, даже если сами люди не против подобного бремени, то всегда есть кто-то, кто лучше знает, как им жить, и волей закона имеет право распоряжаться…

Усилить позиции Церкви.

И даже не столько в Империи, которая хоть велика, но отнюдь не безгранична, а вот Церковь, та границами государства не связана. И окажись в ее распоряжении инструмент столь полезный, она нашла бы, как использовать его с наибольшей выгодой.

Похоже, что-то подобное пришло в голову Вильгельма, если он вдруг поник. Плечи опустились. Даже потянуло подойти и погладить.

— В отставку подам, — сказал Вильгельм. — Я… многое готов принять, но… не такое… они всегда говорили, что мы стоим на страже закона… что только мы и способны сдержать амбиции магов…

— А наши сдерживать уже некому, — произнес Диттер и икнул.

А Монк ничего не сказал. Прикрыл глаза и потянулся за булочкой. Для него, верно, новость и не была новостью, но… мог бы утешить мальчика, право слово. Мучается же.

— Кстати, как думаешь, — я решила отвлечь бедолагу от мыслей грустных и бесполезных. А то ведь взбредет ему в голову глупость какая, к примеру, начальство любимое обвинить… или, еще хуже, газетчикам открыться… — Почему вас только трое?

— Что?

Вильгельм моргнул.

Знаю я таких, сколь сильные эмоции он ни испытывает, но долго гореть не способен. А значит, надо лишь перевести его гнев праведный в иное, более продуктивное русло.

— Вас, — повторилась я, — здесь лишь трое… а между тем целый дом мертвецов. Подвал, костями забитый… явно не случайный. Убийства и секта… а инквизиторов трое. Один — недоучка. Второй еле дышит. А третий въедливый, но с характером поганым…

Вильгельм все же вернулся к овсянке, ковырнул и сунул в рот.

— Думаешь, уберут?

— Почти уверена, — сказала я. — Если вы в процессе не преставитесь.

Как ни странно, но к новости этой он отнесся не в пример спокойней, нежели к маминому письмецу. А на него чары кинул и сложные, пусть лист и без того заговорен, но с чарами оно надежней будет.

— И к слову, — я не любила говорить вещи очевидные, но… — У них ведь получилось силу передать.

А в подобные совпадения я не верю.

Значит, эксперимент был продолжен и… я знаю, кому задавать вопросы.

Разлюбезный дядюшка мой обретался в доходном доме весьма приличного уровня. Построенный на Третьей линии, — первых двух в городе не было, но наличие этой самой третьей мало кого смущало, — он радовал глаз солидными формами и неестественной белизною. Она как-то особенно бросалась в глаза в такой мерзкий день, как сегодня.

Приятной наружности консьерж осведомился, куда мы направляемся, оценив при том и мою соболью шубку, и костюм Вильгельма, и тросточку Диттера.

Поклонился. Проводил до лифта и передал на руки мальчику в красной форме, чрезвычайно гордому ролью своей. Поднимались мы долго. Лифт скрипел, покачивался, а я раздумывала, придется ли дядюшке пальцы ломать или так договоримся?

Вот ведь… а я уже его в наследники записала. И как быть?

Открыли нам сразу. И дядя махнул рукой, мол, проходите.

Свежо. И уныло. Пусть мебель дорогая, качественная, а на полу ковер положили тоже не из дешевых, но все одно уныло. Ощущение, что комнаты нежилые. Уж больно все… правильно? Упорядочено? Безлико. Темные портьеры, темное окно. Стол у окна единственным островком жизни в застывшем этом порядке. Груда бумаг, переполненная мусорная корзина.

— Чем обязан? — дядюшка поднял бумажный ком и попытался пристроить в корзину.

— Этим, — я протянула матушкино письмо. — Вопросы возникли, но ты, как понимаю, клятвой связан…

Ибо глупо полагать, что подобные дела вершились исключительно под честное слово.

Дядюшка пробежался взглядом по строкам и вздохнул.

— Я их предупреждал, что замять подобное вряд ли выйдет… и участвовать в безумной этой затее не желал.

— Но участвовали? — Вильгельм сунул нос в бумаги, нимало не стесняясь присутствия хозяина. Правда, дядюшка наблюдал за инквизитором снисходительно.

— Клятва роду… я не имел права отказать главе рода. В чем бы то ни было, — а вот это признание далось нелегко. — Мне повезло, что в свое время я был сочтен в достаточной мере бесполезным, чтобы меня вообще отпустили из дому… присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома.

И показалось, произнес он это с насмешкой.

Я смотрела на дядюшку.

Да, мы особо не были близки. Скажу больше, мы и знакомы-то были весьма поверхностно. Я ему не нравилась, я остро ощущала это и не имела особого желания продолжать знакомство. Он, в свою очередь, любезно не искал встреч.

И пожалуй, это делало нас обоих счастливыми.

А на отца он не похож. И на Мортимера. Тот рыхлый, расплывающийся, несмотря на корсеты и ладно скроенные костюмы. Дядюшка Фердинанд высок даже для мужчины. Я ему и до подбородка не достаю. Сухопар. Сложен в целом неплохо, но худоба создает иллюзию некоторой дисгармоничности. Конечности его кажутся чересчур длинными, равно как и шея.

Светлокож. Светловолос. И волосы собирает в короткий неряшливого вида хвост. А вот лицо блеклое. Брови почти не видны, и из-за этого лоб выглядит непомерно высоким. Нос хрящеватый с горбинкой. Губы узкие. Подбородок сильный, тяжелый.

— Она была слишком впечатлительной… и я говорил, что не стоило ее в это дело втягивать. — Дядюшка уселся в кресло и вытянул длинные свои ноги. Домашние клетчатые тапочки смотрелись весьма мило, хотя и не сочетались по цвету с вельветовым бурым костюмом. — Однако мой отец отличался некоторым упрямством, и полагаю, не желал, чтобы его открытие вышло за пределы семьи. Да и… совет мой, как понимаете, несколько запоздал.

— Вы давали клятву? — уточнил Вильгельм и шмыгнул носом.

— Давал, — дядюшка слегка наклонил голову. — Вы понимаете, что проект подобного уровня… не мог бы состояться без клятвы.

— Но вы теперь говорите?

— Не о сути проекта… скажем так, клятвы в структуре своей имеют жесткие рамки, однако определяются они прежде всего внутренним отношением присягнувшего, — палец дяди коснулся головы. — Мы сами решаем, как далеко распространяется запрет. И это оставляет некоторое пространство для маневра… при должном умении.

Я восхитилась. Всегда импонировала мужчинам умным, кто ж знал, что дядюшка, к которому в семье относились снисходительно — мол, не сидится чудаку в родной империи, — тоже относится к ним?

— Если бы вы спросили о конкретных вещах… скажем, об этапах… или о сути ритуалов, структуре… частей, — он слегка поморщился и, вытащив из кармана платок, прижал к носу. — Я бы не смог ответить. А вот наши отношения с Франсин… вы знаете, что ее бабка была островитянкой?

— Нет.

Я как-то даже не задумывалась, откуда была моя мама… и это тоже странно. Была тетушка Нинелия. А кроме нее? Куда подевались их с мамой родители? Или другие родственники? И почему, собственно говоря, я только сейчас задалась этим вопросом?

— Дед был неплохим специалистом, — хмыкнул дядюшка, пряча платок в кулаке. Но кровь я почуяла. Дрогнули ноздри и… — Дорогая, возьмите себя в руки. Поверьте, кровь моя изрядно испорчена не самым праведным образом жизни…

— Как-нибудь переживу.

— …и вовсе не годится пить из родственников, — наставительно произнес дядюшка. А я ответила:

— Вы это им скажите.

И мы улыбнулись друг другу. Еще подумала, что, крайне надеюсь, это не он убивает. А Диттер закашлялся, за что и получил кулаком по спине. Вильгельм, похоже, всегда был готов прийти на помощь другу.

— Что ж… если говорить… о том, о чем я могу говорить…

— Когда ты узнал, кто лишил тебя силы?

Этот вопрос заставил его нахмурится. Вздохнуть. И ответить:

— Мне было четырнадцать. И да… я всегда отличался непомерным любопытством. Наставники хвалили меня за живой ум, но я прекрасно осознавал: в нашей семье быть умным недостаточно.

Дядюшка тарабанил пальцами по подлокотнику, а я не торопила. Я понимала, насколько неприятен ему наш разговор. А еще искала повод задать один вопрос.

Важный вопрос. Очень важный и не слишком относящийся к делу.

— Я прекрасно помню, как заболел. Сначала решили, что это из-за воды, набегался, выпил холодной, вот и слег. Был жар. Слабость. Кости ломило. Я тогда кричал от боли, и мне давали морфий, но он не помогал. Не уверен, что длилось это долго… то есть мне казалось, да и сейчас кажется, будто прошла вечность, но после все уверяли, будто горячка длилась сутки. Всего сутки и… сила ушла.

Он покусал губы. Скрестил руки на груди.

— Извини, дорогая племянница… мне, пожалуй, следовало бы побеседовать с тобой раньше, тогда бы ты осталась жива. Но… ты слишком похожа на нее.

— На маму?

— На фрау Агну… называть ее матушкой я и раньше не мог. Не знаю почему… просто не мог, и все.

Я похожа на бабку?

Да, что-то такое говорили, но… на отца больше, а мама… она была хрупкой и воздушной, только это я и запомнила, а мелочи, вроде черт лица и… пускай. Какая разница, на кого я похожа?

— Мне казалось, что ты-то точно не причастна к делам прошлым, а потому и втягивать тебя в эту грязь не стоит, когда же ты умерла, предпринимать что-то было поздно.

— Но ты предпринял.

— То, что мог… — дядюшка развел руками. — Все-таки твоя мать оказалась права, когда просила у Нее защиты для тебя…

— Сначала.

Я имела право требовать. Я… наверное, имела право что-то требовать от человека, которого моя бабка изуродовала, и не только она. Что-то погост семейных тайн становится слишком уж большим.

— Сначала… итак, я лишился силы, а с ней и любви отца, которому нужны были наследники, но не такие, как я или Мортимер. Я страдал. И не только потому, что сила ушла, хотя это… тяжело.

Он не стал описывать. А мы не стали спрашивать. Я просто посочувствовала. Про себя, ибо сочувствие вслух ему нужно не было.

— Твой отец, который еще вчера умирал, вдруг исцелился, и дар ему вернулся… слуги зашептались, что это неспроста… фрау Агна посещала храм, и вот такие чудеса… стало быть, к просьбе снизошли. О да, она велела слугам молчать, но что приказ против человеческого стремления к сплетням. И если сперва я не слишком обращал на них внимание, пытаясь как-то приспособиться к новой для себя жизни, то позже… несколько лет, как в тумане… я продолжал учиться, надеясь, что однажды проснусь и обнаружу, что моя сила вновь со мной. Я старался. Я был лучшим… лучше брата, который вдруг превратился из еще одной неудачи рода в наследника и любимца. А я… я стал чем-то, что мешало. Отец, глядя на меня, кривился. Мать… женщина, которую я считал матерью, и вовсе меня не замечала. Мне было двенадцать, когда меня отослали в школу. Хорошую. Очень дорогую. Ведь род Вирхдаммтервег всегда выбирает только лучшее.

В этом высказывании мне послышались знакомые ноты.

Да, дед так говорил. Про род и про лучшее… и да, из трех детей он выбрал одаренного. А из меня с сестрой ту, которая родилась в браке…

— Там, как ни странно, я пришел в себя. Не скажу, что резко приспособился, обзавелся друзьями… скорее напротив. Я был нелюдим и не слишком приятен в общении. Время было непростое. Там либо медленно сходишь с ума от одиночества, либо находишь себе дело по сердцу. Меня увлекла математика, а в приложении к магии… почему-то никто никогда не рассматривал магию с точки зрения математических моделей.

Я на всякий случай кивнула, поскольку звучало это солидно и умно.

— Моим родным писали о моих успехах. Им отправляли грамоты и награды, но уже тогда я начал понимать, что, сколько б их ни было, я все равно останусь вторым сортом… умный, но лишенный силы. Мне было пятнадцать, когда мне позволили вернуться на каникулы. Точнее, дед настоял на моем возвращении… и наивно с моей стороны было полагать, будто дело в моих успехах.

Пауза.

И я разглядываю собственные ногти. Потемнели. Стали плотнее… и камень неплохо пробивают.

— Он хотел, чтобы я принес клятву верности наследнику. Такой вот обычай… младшие сыновья… или не младшие, но просто те, кого сочли недостаточно сильными, чтобы наделить правом наследования, приносили клятву служить роду верой и правдой. Дед красиво говорил о моем долге, о том, что моему брату понадобятся мой ум и сила… убеждать он умел. А заодно добавил, что, откажись я от рода, и он откажется от меня.

— И ты согласился?

Дядюшка потер подбородок.

— Мне было пятнадцать. И меня, говоря по правде, изрядно напугала перспектива остаться одному… на улице…

А ведь с них бы сталось…

Интересно, дядюшка Мортимер клятву тоже приносил? И если так, то каким образом она согласуется с попытками избавиться от меня?

— Как оказалось, все было несколько сложнее… не служение, а в ряде случаев — полное и безоговорочное подчинение. И ряд запретов. К примеру, запрет жениться.

— Что?!

— Твой дед полагал, что я слишком юн и неопытен, а потому легко могу попасть в брачные сети. Там, глядишь, дети появятся, которые вполне способны унаследовать мой дар. А это создало бы прецедент и некоторые сложности… нет, мне было сказано, что, когда я стану старше, запрет снимут…

— Но не сняли?

— Ты была девочкой, а Франсин не могла больше иметь детей. И родись у меня мальчик…

— Случился бы прецедент.

— Именно.

— Я могу снять этот запрет? — Я поднялась, чувствуя, как закипает раздражение.

— Полагаю, да.

— И что именно нужно сделать?

Дядюшка задумался ненадолго.

— Отец просто озвучил приказ…

— Отлично. — Я закрыла глаза, пытаясь справиться с гневом. Нет, разумом я понимала многое, но… это неправильно. Она, та, которая пляшет над миром, превыше всего ценит свободу. Так как моя семья могла поступить подобным образом?

Знала ли я вообще свою семью?

— В таком случае, я отменяю этот запрет, — я подумала и добавила: — Я хочу, чтобы вы нашли подходящую женщину. Сделали ей предложение и пару-тройку детей. А еще я хочу, чтобы вы рассмотрели возможность принять титул.

А глаз-то дядюшкин дернулся. От счастья, не иначе.

— Мне он не нужен.

— Это только титул… на состояние не слишком рассчитывайте, разве что на пару-тройку фабрик, но они устарели и отчаянно нуждаются в переоборудовании, хотя доход приносят неплохой. Еще по майоратному праву вам положен дом, но полагаю, мы с вами договоримся миром…

Радость на дядюшкином лице была какой-то… нерадостной, напротив, примерещилась мне во взгляде тоска смертная. Ничего, это по первости, а там привыкнет, втянется… лет этак через пять-десять и удовольствие от дела получать начнет.

Я же получаю.

Вильгельм закашлялся и сиплым голосом произнес:

— А давайте все-таки к делам нашим перейдем… скорбным.

И дядюшка вздохнул. Встал. Заговорил.

ГЛАВА 46

Сложно, неимоверно сложно, осознать, что ты — лишь часть семейного имущества, и отнюдь не самая ценная. Вазы иные подороже будут, не говоря уже о манускриптах.

Сложно наступить на горло обиде. Решиться. И уйти.

Ему ведь не запрещали, верно? А если так, то и ошейник родовой клятвы, пусть и сидит хорошо, но не давит.

Ему было шестнадцать.

Две смены белья — школа приучила довольствоваться малым. Еще две — одежды, той, которая попроще, ибо по дедовому настоянию гардероб обновили. Ведь Вирхдаммтервег, сколь бы никчемен он ни был, не может ходить в обносках.

Башмаки. Куртка, позаимствованная у мальчишки-конюшего. Обошлась она в пару монет. Те самые монеты, полученные на карманные расходы. И отец никогда не был жаден, а Фердинанд не спешил тратиться, и удалось скопить почти две сотни марок. Настоящее богатство.

Шестнадцать лет — тот возраст, когда легко решиться на безумства. Уйти из дома. На прогулку, само собой. Он привык гулять подолгу и вообще был уверен, что искать раньше вечера не станут. Он оставил записку в комнате, на видном месте, надеясь, что ее хватит… ему ведь шестнадцать. По законам Империи он — личность совершеннолетняя, отдающая отчет в собственных поступках и способная нести ответственность за оные.

Главное было убраться подальше.

И спрятаться получше, потому что второй раз ему не позволят уйти. Как же… опора и надежда… а на самом деле счетовод, которого посадят за бухгалтерские книги, снимая с наследника тяжкое бремя финансовых забот. И не посмеешь отказаться.

Интересы собственные? В свободное время. Да и то…

Ему повезло. Добраться до станции и сесть на поезд в столицу. Доехать. Не попасть в руки мошенников и избежать вербовщиков, которые охотно рассказывали про моря и колонии, про прекрасную жизнь там, которая начнется вот сразу по окончании контракта. Всего-то пять лет в армии. Или три на море.

Зато и питанием обеспечат, и одеждой, и останется лишь малость — деньги копить на счету в банке… или молодой человек не верит? Ах верит, но иные планы имеет? Может, он передумает? В колониях до сих пор неспокойно, а где юноша столь доблестного вида может отличиться, как не на войне?

Или вот пусть выпьет. За здоровье. Чье? Не суть важно. Все пьют, или юноша боится…

Он не боялся, но был достаточно разумен, чтобы отказаться от посиделок с мрачноватым типом, явно вознамерившимся выполнить план по контрактам. И достаточно ловок, чтобы улизнуть в толпе. И везуч.

И вообще… он знал, к кому шел.

Мейстер Брюнц, которому он написал однажды, совершенно наугад, не зная, у кого еще спросить совета… и чудо, что письмо, подписанное просто «величайшему ученому современности», дошло по адресу. А еще чудо, что его прочли. И ответили. Переписка, завязавшаяся с мейстером, длилась два года.

Да, пришлось лгать. Представиться не учеником, но молодым наставником, которого несказанно увлек сложный мир математических исчислений…

Ему так не хватало кого-то, с кем можно было поговорить. А мейстер, похоже, тоже был одинок, иначе как объяснить, что в письмах нашлось место не для одних лишь формул.

А уж приглашение… Как было не воспользоваться шансом?

Письма Фердинанд забрал с собой, доказательством своей личности. И однажды дождливым осенним днем — осенью столица превращается в на редкость мерзкое место — постучал в дверь на Цветочной улочке.

Ему открыли.

— Мейстеру было сто девятнадцать лет. И первое, что он сделал, когда понял, кто я и чего хочу, поколотил меня зонтиком. За глупость. И сказал, что я не должен был рисковать… — Дядюшка усмехнулся. — Следовало написать ему, а уж он нашел бы способ решить проблему. Дорога же опасна…

В шестнадцать я осталась совсем одна. И впервые выбралась за пределы городка, который полагала по-настоящему скучным. Как же, манила столица… балы, званые вечера…

Правда, потом выяснилось, что звали на эти вечера далеко не всех. И одного имени мало, чтобы попасть в самые верха.

— Он настаивал, чтобы я написал домой. Мол, родители беспокоятся и вряд ли будут чинить препятствия, узнав, кто готов взять меня в ученики… пришлось рассказать о клятве. Мейстер… был обыкновенным человеком. И говоря по правде, пришел в ужас. Ему подобное показалось дикостью, он даже обратился к знакомому инквизитору, но…

— Клятва была дана добровольно, верно? — произнес Вильгельм, сморкаясь в полосатый платок. Получилось прочувствованно, душевно даже.

— Именно. Да и Святой престол предпочитает не вмешиваться в дела старых семейств без особой надобности. А мальчишка, пусть и талантливый, таковой считаться не мог. Мне удалось убедить мейстера не рисковать…

У дядюшки живое лицо. Надо же, а мне он казался истинным сухарем.

— Следующие несколько лет я учился… талантливых математиков мало, а уж тех, кто готов променять математику на магическую науку и вовсе единицы. Так говорил наставник. И я впервые понял, что, возможно, судьба дала мне шанс… сила… да, без нее тяжело. Я до сих пор бывает… нехорошо. Но в остальном… я не собирался упускать его.

— Вам удалось многое.

— Верно… именно с подачи мейстера я отправился на Острова.

— Зачем?

— Разница. Наши маги предпочитают оперировать чистой силой, полагаясь лишь на собственную способность ее контролировать, тогда как островитяне больше тяготят к ритуалам. Правильный ритуал — это по сути своей создание изначального рисунка структуры, который позже заполняется силой. Это сложнее, дольше по времени, однако вместе невероятно эффективно. Впрочем, меня интересовали те самые математические модели, которые было легче применить именно к разработке новых ритуалов.

Дядюшка расхаживал по комнате. Его движения были несколько дерганы, он то останавливался, будто задумавшись, то вздрагивал, поворачивался всем телом.

— Если оглянуться назад… мы получим крайне неэффективную систему обучения, не говоря уже об исследовании. Причем не так важно, идет ли речь о домашнем образовании или же об императорской Академии… студенты вынуждены заучивать отдельные словоформы, которые помогают управиться с потоками силы. Опять же тренировать контроль, создавать какие-то конструкции по древним чертежам. И конструкции эти если и менялись, то медленно, редко. В большинстве своем маги перенимают чужой опыт, как-то подстраивая его под себя. На Островах примерно то же. Рунные круги. Правила работы. И необходимость заучивать наизусть длинные цепи ритуальных последовательностей.

Я склонила голову набок, наблюдая за дядюшкой.

— Первая моя работа была посвящена математическому разбору магических потоков в отдельно взятых ритуальных кругах и дальнейшему упрощению этих кругов… успешному упрощению. Мне удалось сократить время ритуала, сделать его куда менее энергозатратным, повысив при этом эффективность. Работа привлекла внимание. Мне предложили вернуться и поработать над некоторыми отдельно взятыми структурами… неработающими, несмотря на всю логичность.

Следующие несколько лет доказали, что математический подход в отношении магии не только имеет полное право на существование, но и выгоден для короны.

Несколько патентов.

Собственный счет в банке, позволявший вести существование небедное, хотя Фердинанд никогда не отличался любовью к роскоши. Деньги… просто были.

Его же куда сильнее занимала работа. Он погрузился в созданный им самим мир, простой, ясный и, несмотря на всю сложность, логичный.

Его ценили. Берегли.

И… семейство вспомнило о блудном сыне.

Отец соизволил навестить Фердинанда в столице. Он нагрянул в меблированные комнаты, которые Фердинанд снимал, поскольку это избавляло его от необходимости тратить силы на ведение домашнего хозяйства. Отец же хмыкнул и поинтересовался:

— Это все, чего ты достиг?

Прежде это замечание выбило бы Фердинанда из равновесия. Сейчас же он лишь пожал плечами.

— Что ж… — отец развернулся. — Дома ты будешь куда более полезен. Возвращайся.

И это было приказом, противостоять которому Фердинанд не мог. А его куратор от короны, еще недавно с охотой исполнявший самые, казалось бы, нелепые просьбы, лишь развел руками: мол, корона полагает, что участие Фердинанда в новом проекте принесет немалую выгоду.

Короне, само собой.

Это было… оскорбительно. Заслуги? Самостоятельность? Чего они стоили, если достаточно было дернуть поводок клятвы. Стоило ли говорить, что домой Фердинад возвращался в чувствах, далеких от родственной любви. Его не отпускало дурное предчувствие, которое сполна оправдалось, когда отец изложил суть проекта.

Грандиозно? Скорее безумно.

Нельзя взять кусок души одного человека и пересадить другому. И то, что с Фердинандом фокус удался, еще ничего не значит. У любого правила бывают исключения.

Да, он попытался донести до отца простую мысль: он берется оперировать сверхсложными структурами с неизвестным количеством переменных. И ни одна существующая ныне система не способна гарантировать результат. Отдельный — вполне возможно, если очень повезет.

Но постоянное везение — фактор абстрактный.

Только отец лишь хмыкнул.

— Как был трусом, так и остался, — произнес он. И дорогой братец, ныне ставший отражением отца, лишь фыркнул. А его жена вздохнула.

О да, он женился.

И обзавелся наследницей, что несколько расстраивало братца. Нет, дочь свою он любил, хотя эта любовь не отменяла того факта, что впервые за долгий срок у рода не было наследника.

…Франсин была милой. Для ведьмы. Она была красивой даже для ведьмы. Она умела улыбаться и слушать. Впервые, пожалуй, кто-то слушал Фердинанда с искренним интересом, не стесняясь спрашивать. А он готов был объяснять.

Сперва беседы были безобидны. Дело и только дело.

Она была талантлива. Женщины редко пользуются своим даром, предпочитая всецело уходить в семью. А вот Франсин… ее наработки были интересны. А если преобразовать их по новым схемам, то, смело говоря, революционны. И она вполне могла бы подать заявку на патент, даже на несколько, но… разве женщина может стать выше своего мужа?

Когда и как разговоры стали нужны Фердинанду?

И когда они перестали быть лишь о деле… сомнительном, незаконном — во всяком случае, если касается он не короны — и опасном?

Он, пожалуй, лучше других осознавал, что успех этой затеи куда более страшен, нежели провал. Отец с обостренным его самолюбием вряд ли отдаст короне все, обязательно захочет оставить что-то, что позволит контролировать ритуал. А корона вряд ли захочет попасть в зависимость от рода, пусть всецело лояльного, но…

Говорить об этом было бесполезно.

А молчать невыносимо. И он нашел выход, казалось бы, идеальный. Сомнения взамен сомнений… а остальное — так ли важно?

Важно.

Он… видел больше, чем желал бы.

Нинелия и ее дочь, время от времени появлявшаяся в доме. И пусть брат, сохраняя остатки иллюзии счастливого брака, старался выбирать время, когда законная жена и дочь отсутствовали, но… долго это не продлилось бы.

Он видел взгляды. Нет, не преисполненные любви, брат был далек от понятий столь абстрактных, но скорее оценивающие. Раздумывающие… девочка? Но второй бастард может быть мальчиком. И зачем искать кого-то еще, если дочь родилась здоровой, крепкой и с ярко выраженным даром.

А если вновь неудача…

Тихие беседы, которые смолкали, стоило появиться ему.

И вновь тот же задумчивый взгляд, которого удостаивалась уже законная супруга. Когда, конечно, не видела… в них виделся вопрос: нужна ли она вообще.

Вот такая. Очаровательная. Милая. Но в то же время не способная подарить наследника. Очаровательных и милых много, а вот дети…

Развод — это скандал, что недопустимо, если в деле замешаны тайны короны.

ГЛАВА 47

— Мой брат заговорил о том, что работа была сложной… напряженной… и в целом негоже женщине заниматься подобными делами. Он стал очень любезным, будто чувствовал ее сомнения. — Дядюшка щелкнул пальцами и уставился на пустую ладонь. — Или мою симпатию.

Он сделал глубокий вдох и закашлялся, закрывая рот все тем же полосатым нелепым платком. Плечи его сотрясались, а я ощутила острый резкий запах крови.

Это ложь, что со временем клятвы ослабевают.

Такие — лишь врастают глубже, и… теория теорией, а практика, похоже, давалась дядюшке нелегко. Между тем Монк поднялся и, прихрамывая на обе ноги, подошел к Фердинанду. Беловатые пухлые ладошки легли на щеки, и дядюшка дернулся было, но вырваться из цепких объятий света не так-то просто.

— Я, — голос Монка был тих и скучен, — силой, данной мне, освобождаю тебя… от клятвы. И от крови, пролитой не по твоему желанию…

Свет был… неприятным. Жестким. Ярким. И обжигающим. Я поморщилась, а вот Вильгельм произнес нехорошее такое слово.

— Свет услышал, — ответил Монк, прикрыв глаза, из которых градом катились кровавые слезы. — И виновные понесут заслуженную кару.

Ох, чуется, Святой престол ждут изрядные перемены.

С другой стороны, неужто они и вправду надеялись, что их участие… вернее, неучастие, останется незамеченным? Не жаль и… совсем не жаль.

— Благодарю, — сипло ответил дядюшка.

А я подала стакан воды.

И его приняли, ответив кивком. Он пил жадно и, допив, просипел:

— Еще.

А Монк вернулся в свой угол и, присев на диванчик, сложил вялые руки на коленях. Глаза его по-прежнему были закрыты, а вот кровь впиталась сквозь кожу, оставляя на щеках лишь бурые пятна.

— Меня тоже отослали. Мое имя стояло в отчетах, но вот делиться славой отец не собирался… не со мной.

Кровь из носу продолжала идти, и дядюшка сгреб со стола серую салфетку, прижал ее к лицу.

— Впрочем, я не скажу, что сильно огорчился. В тот момент меня куда больше занимала одна глубоко практическая проблема. Мне было запрещено покидать пределы империи… я ведь мог принести пользу роду. Много пользы… это первая проблема. И вторая — страх Франсин, которая вполне ясно осознавала некоторые… свои перспективы. Как, собственно говоря, и я сам. Мне, знаете ли, вовсе не хотелось становиться собственностью рода… этаким счетоводом на службе. А на большее у них фантазии бы не хватило.

У родственной крови был особый аромат. Горьковатый, чуть сдобренный полынью и ветивером. И легкая кислая нота присутствовала тоже. Я запомнила этот запах, просто на всякий случай.

— Поэтому я отправился к куратору и сказал прямо, что в случае, если я вынужден буду вернуться домой, корона может забыть о моих будущих разработках… как и о прошлых. Патентное право никто не отменял.

Я склонила голову, признавая, что для сложившейся ситуации выход был, пожалуй, оптимальным. Конечно, судиться с короной дело неблагодарное, но… почему бы и не попробовать?

— К сожалению, избавить меня от клятвы не вышло, но в остальном… отец выразился ясно: роду не нужен такой неблагодарный ублюдок. Полагаю, на него пришлось хорошо надавить, и в немалой степени это получилось благодаря провалу проекта.

О да…

Сложно представить, в какой дед был ярости. Еще недавно полагал себя победителем, а в итоге лишился и мечты, и ценной собственности, которую пришлось уступить короне, дабы избежать некоторых неприятных обвинений.

Эксперименты — дело такое… опасное. В том числе и для экспериментирующих.

— Я знаю, что Франсин обратилась с прошением о разводе, но… после отозвала его.

— Почему?

Пожатие плечами.

— Ее убедили, что будущее дочери не стоит скандала.

Шантаж, стало быть. Или мягкий, исподволь, или прямой. Весьма действенный метод, главное, не переборщить, чтобы страх не заставил жертву перейти к действиям активным и контролю не поддающимся.

— Вы встречались после… завершения эксперимента, — по выражению лица Вильгельма было ясно, что он думает о подобных экспериментах и отдельных экспериментаторах.

— Да… незадолго до… несчастья. Я пытался пересечься с ней раньше, но… она сказала, что не стоит искать встреч, что это лишь всем навредит.

— Кому?

— Понятия не имею. Знаю лишь, что выглядела она несчастной.

— А вы не пытались как-то ее…

— Что? Спасти? Похитить и увезти в далекие края? Я предлагал переправить ее на Острова. Я по-прежнему не мог уехать, запрет действовал, и корона не собиралась его отменять.

Действительно, к чему рисковать? Вдруг да уедет полезный человек и работать станет на тех же Островах. Там-то найдется кому оценить талант по достоинству.

— Но у меня остались связи. Знакомства. Ей бы помогли устроиться. И не только ей. Она бы никогда не оставила дочь…

Приятно, чтоб его…

— Она отказалась. Признаюсь, в последний раз ее упрямство вывело меня из себя. Я позволил себе некоторую несдержанность в словах, чем, возможно, обидел ее. Я просил прощения в письмах, но мне не отвечали… не уверен, что она вообще получала эти письма. В любом случае это был ее выбор.

И мне хотелось бы узнать, что именно заставило матушку остаться. Вновь вспыхнувшая любовь к отцу? Или, скорее, опасения, что он не оставит побег безнаказанным.

Некроманты мстительны. Злопамятны. А некоторые еще и весьма талантливы.

— На несколько лет наши пути разошлись. И да, я сожалел… я не встречал женщин, которые вызывали бы хотя бы толику той симпатии, которую я испытывал к Франсин. Я поселился в столице. Вел… достаточно уединенный образ жизни. Кто-то пустил слух о моем отъезде… и я, честно говоря, был не против. Светская жизнь — не то, что меня радовало.

Он отложил салфетку и потрогал переносицу.

— Она появилась поздно вечером. Уставшая. Изможденная даже… я сперва не узнал. Не то чтобы она так уж сильно изменилась внешне, скорее исчезла былая уверенность в себе. Она боялась. Явно. Отчетливо. И именно страх заставил ее просить о помощи.

— Вас?

— Ей больше не к кому было пойти. Как-то получилось так, что мой брат сумел избавить жену от груза лишних связей. Подруги? Ей ни к чему. Родственники… ее род с удовольствием отстранился от жизни дочери за немалую сумму. А единственная сестра вряд ли была тем человеком, который помог бы в сложной ситуации. Корона… предпочитала не вмешиваться в дела семейные.

Я смотрела в окно. Серо-сизое, расписанное грязными пят нами снега. Смотрела и думала, что память моя странным образом не сохранила ничего, что подтверждало бы этот рассказ.

Страх?

Разве мама боялась? Нет, она бы мне сказала… или не сказала, пытаясь оградить от… чего? Взрослых игр? Взрослые любят играть, особенно другими взрослыми, впрочем, и детьми не побрезгуют. Она ведь приходила… каждый вечер. Укладывала меня. И мы секретничали. Это я помню… а еще что? Ужины семейные? Молчаливые и торжественные… да… редкие обрывки фраз… цветы, которые отец подарил.

Бабушка показала мне букет.

И она же постоянно говорила о любви… не своей, нет… она-то деда любила, тут сомнений нет, а вот о том, как мать обожала отца и наоборот… она принесла мне шкатулку с драгоценностями… вот рубиновый браслет, который отец принес просто так, без повода.

Матушке шли рубины. Или сапфиры, сложные, капризные камни… или вот камея резная удивительной красоты. Разве это не лучшее доказательство любви? И ведь я не спрашивала, но… мне создали сказку, в которую я поверила с превеликим удовольствием.

— Она сказала, что мой отец не оставил своей безумной идеи… и что, вполне возможно, эксперименты продолжаются, правда, уже без… согласования с короной.

— Почему она так решила?

— Мой брат начал работу над стабилизацией первичной энергии. Тема сложная, довольно популярная хотя бы тем, что никому еще не удалось удержать чистую энергию от распада более чем на десятую долю секунды.

Дядюшка пошмыгал носом и помял переносицу. Присел.

— В общем-то известно, хочешь получить степень магистра, создай свою теорию… нестабильная материя — тема благодатная.

Как показалось, произнесено это было с немалой насмешкой.

— И будь Франсин обычной женщиной, она бы лишь обрадовалась. На свою беду она слишком хорошо знала, что своего супруга, что моего отца, чтобы поверить, будто они вот так просто пойдут проторенным путем. Что годится для всех, недостаточно хорошо для Вирхдаммтервег.

О да, и это припоминаю.

Вирхдаммтервег стоят выше прочих. И не стоит забывать об этом. Родовая, мать ее, гордость.

Только почему-то припомнился парень, предложивший руку туземной девушке. Интересно, был ли он в достаточной степени достоин рода? Или основателей не судят, а просто предают забвению некоторые поступки, способные разрушить светлый образ?

— Подозрения возникли не сразу… так уж повелось, что она с самого начала помогала моему брату в его трудах праведных. Вела дневники, составляла графики, следила за тем, чтобы не закончилась бумага, не высохли чернила, чтобы перья были той марки, которую братец предпочитает… с иными ему не работалось. И тут оказывается, что ему больше не надо помогать. Супруга ведь устала… она так переволновалась, столько перенесла. Быть может, ей стоит больше времени уделять семье? И вовсе отправиться с дочерью на воды.

Воды я помнила хорошо. Бывали мы там частенько, и поездки эти оставляли в душе самые светлые воспоминания. Я была беззаветно, безоблачно счастлива, что же до матушки… много ли дети понимают?

— Сначала воды… потом курорт… и столица, где стоит провести сезон, ведь Франсин так долго отказывала себе в простых женских удовольствиях. Работа? Если ей хочется, но он был против. Ни к чему переутомляться… а она верила. Она искала способ уйти из того дома и была счастлива уже той иллюзией свободы, которую ей предоставили. Супруг не требовал возвращения, напротив, казалось, был бесконечно рад, что жена хорошо проводит время. Он писал длинные нежные письма…

Он ли?

Что-то не вяжутся у меня нежные письма со сложившимся образом отца.

— Полагаю, — дядюшка, похоже, тоже имел определенные сомнения относительно авторства, — их диктовала фрау Агна. Но не суть важно… главное, что Франсин рано или поздно пришлось вернуться домой. И она с удивлением обнаружила, что рабочий кабинет супруга отныне для нее закрыт. И предлог все тот же… помощь ему, конечно, нужна, но он слишком любит жену, чтобы взваливать на нее груз забот. Пусть лучше займется домом. В крыле, где жили участники эксперимента, стоит провести ремонт. Да и светская жизнь требует определенного внимания. Все же род Вирхдаммтервег должен показать участие в жизни города… балы, рауты и вечера… она готова была верить в эту чушь, но…

Платок отправился в карман. А дядюшка помял переносицу.

— Ее смущало, что дорогая сестра поселилась в доме. Сами понимаете, после… той истории, отношения между ними и без того не самые теплые, были разрушены окончательно. И одним из условий прощения, — тогда Франсин казалось, что она может ставить условия, — было отлучение Нинелии от дома. Мой брат заявил, что ему нужен секретарь. Работа нудная, бумажная, но все же довольно секретная, ведь у рода немало врагов, готовых подкупить прислугу… нужен человек толковый и надежный, а у Нинелии есть опыт…

И матушка поверила? Наверное, она очень сильно хотела верить, ничем иным подобную дурость я объяснить не способна. И характер у нее был не тот, полагаю, чтобы оттаскать сестрицу за волосы или хотя бы проклясть тайком.

— Ее это коробило. А еще появились подозрения, что тема работы не совсем та… мой братец был довольно честолюбивым засранцем, весь в отца… и тема столь банальная, годная лишь для тех, кто не способен на большее, вряд ли его бы устроила бы. Тогда она стала наблюдать. Отмечать некоторые… странности. Проснувшуюся вдруг набожность супруга, который стал частенько заглядывать в храм, а порой проводил в нем и ночи, что было странно, поскольку… скажем так, мужчинам там и днем не слишком уютно.

Сказал тоже…

Уютно… с другой стороны, определенно, в этом имелись странности. Не то чтобы оставаться в храме на ночь было запрещено, скорее уж категорически не принято. Разве что у кого-то имелась особая просьба.

Или душа звала. Зову души сложно противостоять.

— Фрау Агна утверждала, что это неудача так сказалась, что мой братец переменился, осознал, сколь хрупка человеческая жизнь… и его собственная в том числе. Что у него появилась новая идея, которая позволит решить проблему стабилизации материи, но… он отчаянно боится неудачи. Особенно перед лицом жены, которую так любит.

Ага… без бабушки и тут не обошлось.

Вот… я ее любила. И сейчас люблю. Мне она не сделала ничего дурного, напротив, пожалуй, помогла стать тем, кем я стала. Однако при всем том я прекрасно отдаю себе отчет, что в иных условиях моя дорогая бабушка использовала бы меня на благо семьи тем способом, который бы посчитала наилучшим. И совесть бы ее не мучила.

У меня она тоже редко просыпается.

— Франсин не поверила. Она продолжала наблюдать и сама спустилась в храм. Именно там к ней и пришло понимание, что ни мой брат, ни мой отец не отступились бы от задачи, которую полагали практически решенной. Особенность характера. А что касается запретов, то стараниями предков подвалы старого дома достаточно глубоки, чтобы спрятать там не одну лабораторию.

— И она ничего никому не сказала? — мрачно поинтересовался Диттер, глядя почему-то на меня. А я что? Я в то время в школу ходила и больше думала о делах своих детских, казавшихся невероятно сложными и важными.

Дневничок вот вела. Красивый, помнится, был, в розовой обложке, украшенной камушками. На обложку были нанесены чары, защищавшие дневник от чужих рук и посторонних глаз… правда, сейчас я сомневаюсь, что ото всех, все же моя бабушка, его подарившая, показала себя достаточно прозорливой и беспринципной, чтобы и вправду позволить мне иметь какие-то тайны.

— Мне вот сказала. А так… пойти против семьи? Не имея доказательств? Подземелья глубоки и послушны воле рода. Сомневаюсь, что и королевская гвардия в полном составе обнаружила бы там что-либо подозрительное… в остальном же… записи? В кабинете не держали ничего, что вызвало бы сомнения. Эманации? Этот дом пропитан духом смерти. Нет, она понимала, что просить помощи бесполезно. Да и как знать, вдруг эксперимент продолжен с согласия короны и ее вмешательство будет не только излишним, но и опасным?

Дядюшка вздохнул.

— Она и ко мне-то приехала лишь поделиться сомнениями. Надеялась, что я скажу, будто они не имеют под собой почвы, что все это — глупости и выдумки, простые женские страхи. И она может вернуться к мужу и жить как раньше, в любви и согласии.

А вот теперь дядюшка язвил.

Надо будет невесту ему подыскать поприличнее, чтобы не какая-нибудь замученная пансионом девица, которая только и способна, что вздыхать и вышивать носовые платочки. Норов у дядюшки не тот, ему нужен достойный соперник, а такую поди отыщи.

— Но вы поверили?

— С первого слова. Знаете, я даже удивился, почему мне самому в голову не пришло, что они не остановятся. Это же так… логично? Пожалуй… — Он замолчал, встал, повернулся спиной, сложив руки за ней. Он смотрел на мутное окно и тихонько покачивался, с пятки на носок, с носка на пятку…

— Я сказал ей, что сам поговорю с ними. Я предложил ей остаться и… вообще уехать. На Острова. И я пообещал, что переправлю Гретхен так быстро, как только смогу.

— Она не поверила?

— Клятва. — Дядюшкина спина выпрямилась еще больше. — Они заставили ее принести клятву… сказали, что ее поведение и ее сомнения бросают тень на род. И вынудят предпринять самые неприятные меры, чтобы защитить честь…

Было ли там что защищать?

И почему-то вновь вспомнилась та деревушка на краю мира. Грохот барабанов. Страх. И кровь. Лицо богини, скрытое за бурой маской. Одурманенные мужчины и несчастные женщины, которым дозволялось лишь жить…

Мой предок, у которого хватило силы духа умереть, а потом вернуться. И его туземная жена.

Почему в семейных хрониках о ней так мало сказано? О той, которая была благословлена богиней? Она ведь принесла кровь и силу, которой так гордится род? И в гордости этой забыл об истоках?

Чести? Чести не осталось. Совести тоже.

— Она не могла покинуть Империю, как не могла заговорить о делах семейных с кем-то, кто семье не принадлежит. Я, к счастью, несмотря на все заявления отца, был частью семьи. Клятву он не снял. К этому времени я обзавелся некоторыми… полезными знакомствами. В том числе со своей настоящей матерью. Ее было несложно найти. Отрицать родство она не отрицала. Сожалений тоже не испытывала. Но для ведьмы оказалась очень интересной… женщиной, которая к тому же оказалась весьма близка к его императорскому величеству. Она бы не отказала в просьбе. Но Франсин не хотела расставаться с дочерью даже ненадолго.

И решила вернуться. Дура.

Меня бы не тронули. Кто будет уничтожать ценное имущество, из которого можно получить выгоду? Пусть не сразу, но в перспективе… А она осталась бы жива.

Да, возможно, у дядюшки не получилось бы забрать меня из дома. Полагаю, сей факт матушка осознавала довольно ясно, но… она осталась бы жива.

Она. Осталась бы. Жива.

Я стиснула руки, и когти впились в кожу. Больно не было, а жаль, боль отрезвила бы, помогла бы сосредоточиться, и слезы, глядишь, можно было бы списать на эту самую боль. Их немного. Просто… что-то попало в глаз.

И платок, дядюшкой протянутый, конечно, уместен.

Как и его молчание.

— Я отговаривал ее, — виновато произнес он. — Был бы магом, усыпил бы…

— А… вазой?

— Не нашлось подходящей, да и… хрупкая она. Мы договорились, что она заберет тебя на море, здоровье поправить. Ей не откажут. Муж увлечен работой и Нинелией. Он Франсин в принципе перестал замечать… отец мой не лучше… фрау Агна, конечно, оставалась, но и она явно была в курсе происходящего. А судя по всеобщему возбуждению, которое ощущалось, дело близилось к развязке. Я до сих пор жалею, что отпустил ее… надо было скрутить и отдать матери. А она нашла бы способ уговорить. Только…

— Смысла нет жалеть о неслучившемся.

— Именно. Она просила неделю… и я посчитал, что если за несколько лет ничего не случилось, то и неделя вполне приемлемый срок. Мне понадобится время, чтобы подготовить надежное убежище. В Империи тоже хватает тихих мест, где молодая одинокая женщина не привлекла бы особого внимания.

— И что случилось?

— Мне сообщили о взрыве… на полигоне… на полигоне, который должен был бы быть защищен от взрывов. Очередной эксперимент. Попытка стабилизации темной энергии. Неучтенный фактор. Резонанс… вы, полагаю, читали отчеты?

Инквизиторы кивнули.

А я вот не читала, хотя, подозреваю, потеряла немного, поскольку правды в тех отчетах не было ни на грош.

— Классический несчастный случай, но… на полигон они выезжали, я проверял записи. Вот только испытывать им было нечего. Мой брат определенно не занимался темой темной материи. Это всего-навсего занавес, который не требовал проведения экспериментов…

— Уверены?

— Сейчас еще более, чем раньше. Меня допустили к изъятым лабораторным журналам. Дали просмотреть записи, бумаги… Так вот, все, что я нашел, — обрывки чужих работ, сдобренные пустыми фразами, которые, ко всему, писал человек весьма далекий от темы. Было ощущение, что кто-то просто взял и заполнил бумаги на случай, скажем так, проверки.

Дядюшка повернулся ко мне. Теперь он говорил тихо, спокойно.

— Я предположил, что… о настоящих экспериментах стало известно кому-то, кто счел их слишком опасными, чтобы позволить продолжаться.

Кому-то… Тогда уж стоит говорить прямо: короне, которая не постеснялась бы избавиться от упрямого некроманта или двух. Ведь, выползи правда на свет божий, короне многое пришлось бы объяснять разгневанным гражданам. У нас ведь свобода слова и прочие блага цивилизации, а значит, вонь поднялась бы до самых небес и, даже при том, что историю удалось бы замять, осталось бы слишком много вопросов. Да и желающих напомнить о неприглядном прошлом.

Непонятно только, почему мама… логичнее было бы избавиться от бабули, которая явно была в курсе дела или… ошиблись? Сочли, что как раз-то старуха безопасней. Или… Был еще один вариант. Если не матушка, то кто доложил об экспериментах? Кто-то такой, кто знал…

Тетушка Нинелия? Сестрица моя? Нет, она была слишком юна, чтобы при всей сучности характера понять, что происходит. Я же не поняла. И уж тем более не донесла… Бабуля?

Я сжала руку. Встала. И тихо произнесла:

— Не буду мешать вашей дальнейшей беседе…

Горько было на языке, потому что…

Ее характер.

Любовь?

О да, она любила деда… теперь я это понимаю куда яснее, нежели прежде. И эта любовь изрядно изуродовала, что ее саму, что остальных. И не могло ли наступить момента, когда бабуля осознала: драгоценный муж зашел слишком далеко. Еще немного и…

Корона… Безумный некромант и его эксперименты… Святой Престол, спешащий исполнить долг, искоренить зло. Я ведь тоже часть этого зла, семьи, которую пришлось бы уничтожить, отдать во искупление… кровь за кровь и все такое.

К счастью, меня не стали останавливать. Я вышла в коридор, где пахло корицей и лимонами. Прошла по пыльному ковру, ведя пальцем по стене. Я делала так когда-то в глубоком детстве…

И что бы случилось? Суд?

При толике удачи дед и отец просто сгинули б в застенках инквизиции. Их бы выпотрошили, вытянув все, что знают, а потом удавили. Огонь сожрал бы тела… так спокойно думается об этом.

Окно огромное, в пол. Штор нет. И на подоконнике собралась лужица грязной воды. Сам подоконник серый, а стекло запотевает.

Интересно, я не могу быть дочерью дядюшки? Он ведь определенно неровно дышал к маме, и быть может… хорошо бы помечтать.

Я дохнула на стекло, и влажноватое пятно расползлось по нему. Его хватило, чтобы написать имя.

Отец. Суровый мужчина, образ которого расплывается. Точнее, его лица я в принципе не помню, а вот любовь к костюмам из колючей шерсти в памяти задержалась.

Род лишили бы титула. Имущество пошло бы под конфискацию.

Мама…

Еще одно имя в облачке. Почему тебе не хватило силы духа просто сбежать? А еще ведьма… Ладно я, мне бы они ничего не сделали, но и ты осталась бы жива.

Казнили бы ее? Вероятнее всего. Или, проявив милосердие, отправили бы на вечное покаяние. У Святого престола хватает тихих монастырей, где в благости и молитве доживают срок раскаявшиеся грешницы. Даже если раскаяние не слишком добровольное.

Дед… Я стираю его имя сразу же. Любимый дед. Лакричные карамельки и кофейный пудинг в чашке, который подавали прямо в рабочий кабинет. Стальные перья и бумага, на которой мне разрешалось рисовать. И вообще разрешалось, пожалуй, все, чего я хотела. А он бы… он бы тоже перестал любить меня, если бы у отца появился наследник? Хотелось бы верить, что нет.

Только веры одной маловато.

Бабушка… которая помогала мужу во всем, даже не одобряя его затеи. Она всегда была в курсе дел… знала о дядюшкиной слабости? Не сомневаюсь. Как и о матушкиной готовности переступить черту. Ах, до чего славный вышел бы скандал…

Она их выдала? Не захотела в монастырь? Или на плаху?

Естественное желание. Или нежелание… и если она, тогда… маму тоже… это ведь так легко, представить ее роль в незаконных экспериментах немного более серьезной, нежели это было. Как же… Вирхдаммтервег ведь ни к чему вдова со слабыми нервами и безумным желанием уехать.

Ребенка забрать. Единственную, если подумать, законную наследницу, опека над которой… И ладно, опека… Но есть ведь род и родовая честь… и многое другое.

— Ты как? — Диттер вновь подобрался со спины, но на сей раз я не вздрогнула. Тихо ответила:

— Тоже думаешь, что их…

Он развернул меня и обнял. Хорошо. Я замерзла как-то… изнутри. И человеческое тепло — именно то, что нужно… я закрою глаза и представлю себе, что жива… почти жива…

— Думаю, все немного сложнее.

— Она знала.

— Кто?

— Моя бабушка. Она всегда и все знала. Что бы ни случилось… мне было семь, когда я разбила чашку на кухне. Там никого не было, и я собрала осколки, выбросила их. Чашка была дешевенькой, для прислуги, но… она узнала. И выговорила. Сказала, что мне нечего было делать на кухне. И вообще не стоит уподобляться черни. Люди благородные способны нести ответственность за свои деяния, сколь бы огорчительны они ни были. Представляешь, именно так и сказала… огорчительны.

Хорошо стоять, просто говоря о прошлом. О чашке той растреклятой. Или вот о прописях… об уроках, которые мы делали вместе, потому как бабушкино горе было столь велико, что в нем не нашлось места для людей посторонних. Гувернантка? Ее рассчитали. И две трети слуг, оставив лишь верного Гюнтера, кухарку и еще пару человек, с которыми я и не сталкивалась. Горе… тогда горем ее объясняли все… а на самом деле?

К чему в доме лишние глаза? Или те, кто может ненароком разрушить сказку, рассказав несчастной мне правду о родителях? Слуги-то видят куда больше, нежели принято думать.

Или… Ей просто нужно было, чтобы я привязалась именно к ней. Ведь до смерти родителей наши с бабушкой отношения и прохладными-то назвать нельзя было. Их просто-напросто не было, этих отношений. Так… встречи за ужином.

И кроме ужина. Оценивающие взгляды. Замечания тихим холодным голосом. И острое чувство неполноценности…

Потом все изменилось. Мы остались друг у друга, и она даже позволила мне переселиться в дедовы комнаты, чтобы я была поближе. Она стала рассказывать о родителях. О семье. О том, сколь велик наш род и…

И мертвые плакать не умеют. Как хорошо.

— Когда твои родственники принадлежат тьме, то… от них поневоле ничего хорошего не ждешь, но… правда… несколько ошеломляет, — я отстранилась, а Диттер не стал удерживать. — И скажи, что только мне кажется, будто нынешняя история — продолжение прошлой?

— Не только…

А это уже дядюшка. Ишь ты, научился ходить тихо… все умеют ходить тихо. Наверное, крайне полезное умение, особенно если собираешься подслушать чужой интимный разговор.

— Я счел необходимым привлечь его консультантом… — и Вильгельм здесь вместе со своим насморком. А Монк… и Монк рядом, жмется к стеночке, глаза жмурит и выглядит отвратительно довольным. Вот интересно, давно они тут стоят молчаливыми свидетелями.

— Гм… — дядюшка верно интерпретировал мой преисполненный родственной любви взгляд и поежился. — Предлагаю все же вернуться и продолжить обсуждение… наших вопросов…

ГЛАВА 48

Чай.

Чай бывает разный. Темный крепкий, который любил наш конюх. Он сыпал несколько ложек в кружку, заливал кипятком и, прикрыв сверху треснутым блюдцем, оставлял надолго, а уж после, вычерпывая чайный лист, доливал кипятка.

Конюха рассчитали, но я помню, как хлебнула из этой самой кружки и долго отплевывалась.

Чай бывает дамским, когда пару веточек зеленого чая укладывают на дно заварочного чайника, который заливают горячей — о, но только не кипящей, все знают, что сие святотатство, — водой и дают настояться. После чай разливают по фарфоровым чашкам, добавляя молоко или ту же воду…

Этот цветочный, но подходящий для юных дам, вовсе не имел вкуса.

Чай бывает дешевый, с привкусом пыли. Или дорогой изысканный, но тоже сдобренный этим привкусом. Или вот такой, как заварил дядюшка. Он достал из-под стола высокую банку белого фарфора. Он позвонил в колокольчик и велел принести воды и чашки, и, как ни странно, но пожелание его было исполнено весьма быстро, знать, хозяин дома и вправду стремился держать уровень.

Дядюшка сам отмерял заварку, крупные темные листы. Сам заливал их водой. И клал сверху книги. Умные книги. Очень даже умные… я пролистала ближайшую и, осознав всю убогость своего слабого женского ума, не способного понять истинной сути формул и завитушек, вернула на чашку.

— Устаревшие, — отмахнулся дядюшка. — Уже давно никто не использует формулы Леманна для расчет вектора направления силы.

Я кивнула. Несомненно, формулы Леманна… это уже почти неприлично по нынешним просвещенным временам. Дядюшка усмехнулся, а я фыркнула: зато у меня с деньгами неплохо выходит.

— Гм… к слову… я бы тоже хотел… получить консультацию…

К чаю подали сливки. И молоко. И цветочный мед в квадратной банке. Темные глазированные пряники. И жирное масляное печенье, которое я весьма любила.

— Относительно одного проекта… предлагают вложиться, — дядюшка слегка порозовел. — В строительство канала… обещают выгоду… только я сомневаюсь, что на черном континенте канал нужен… там и воды-то нет, но…

— Кто предлагает?

— Морти.

— Гоните в шею. — Я взяла печеньку двумя пальчиками, ибо девице пристойной не полагается хватать из вазы горстью, даже если хочется. — Хотя… покажите… года этак три назад собирали одно товарищество… акции выпустить пытались. И собрали почти двести тысяч, потом, правда, управляющий, скотина этакая, сбежал вместе с деньгами…

Дядюшка кивнул.

Канал… нет, канал там бы пригодился, если припомнить карту, но вот сомнительно, чтобы столь серьезное мероприятие затевали здесь и привлекли бы к нему Мортимера с сомнительной его репутацией.

— Но бумаги пусть передаст, — решила я, надкусив печеньице, — посмотрю…

Чаепитие шло своим чередом.

Диттер молчал. Вильгельм держал чашку обеими руками, время от времени шмыгая носом, что было крайне невоспитанно, но, с другой стороны, я понимаю: в чае с соплями удовольствия нет. Монк ел мед. Я крошила печенье, думая обо всем сразу. И все так старательно молчали, не мешая мыслям моим тяжким, что это, право слово, стало раздражать.

— Все началось с тебя, дядя… и еще с того круга избранных, который сдал Морти, — я первой нарушила эту затянувшуюся панихиду по остаткам совести. Что поделаешь, с совестью у темных всегда было сложно, просто у некоторых чуть сложнее, нежели у остальных.

Как бы там ни было, но…

Бабуля мертва, и она лучше других знала, что там, за порогом, придется ответить за все. Плясунья справедлива. Она не возьмет лишнего, но и своего не упустит.

Отец? Дед?

Пускай… в этих смертях и вправду не стоит копаться, если, конечно, я не желаю отправиться следом. Думаю, у короны найдутся подходящие специалисты.

Мама… мне жаль. Честно. И не только мне. Я принесу белые глицинии и еще чашку того самого цветочного чая, в котором ни вида, ни вкуса, но ей он нравился. Я поговорю с пустотой, и, если будет на то воля Ее, меня услышат.

— С одной стороны, — я отправила крошку печенья в рот и зажмурилась, — идея забрать магию у одного человека и отдать другому показалась деду весьма заманчивой… с другой — кто-то сколотил веселую компанию молодых людей, полагавших, что им закон не писан…

Печенье было таким, как нужно. Крохким. Тающим во рту. И с терпкой медовой нотой, которая, впрочем, была не слишком выражена, а потому не забивала ни терпкость имбиря, ни лимонную кислинку.

— Как одно с другим связано, не представляю, — призналась я, потянувшись за вторым печеньем. — Но чувствую, связано… как-то… но по хронологии… сначала ведь были убийства. Их раскрыли. Виновных казнили… и город притих. Так?

Оба инквизитора кивнули.

— А потом уже начались эксперименты…

Я задумалась и поинтересовалась:

— А тогда… никто не ставил себе целью передать силу? Они просто развлекались?

Пожатие плечами. И Вильгельм добавляет:

— Боюсь… я больше не могу доверять архивам.

Ага… то есть, если Святой престол замешан в деле, то опираться на его память чревато. Вообще чревато сидеть тут и за чаем обсуждать дела государственной важности. Нам бы доложить… вот только кому? А то ведь станется… и как-то не тянет меня ни в монастырь, ни в застенки короны… и пусть я ни в чем не виновата, но ведь могут убрать. На всякий случай. Несчастный.

— Ясно… ладно, будем считать, что… — в голове вертелось одно. — Кому это выгодно?

— Что? — уточнил дядюшка.

— Все выгодно… смотри, вот убивают в городе… нагло. Издеваясь… инквизиция землю роет, только без особого успеха, что понятно… им есть кому за вами наблюдать… и тут вдруг счастливая случайность… дядюшка Морти сообщил своему давнему приятелю об откровениях одной маленькой шлюшки…

Что? Я давно называю вещи своими именами.

— И чудесным образом эта ниточка приводит к убийцам… и не просто приводит. Весь город буквально зачищают. А некий друг дядюшки получает в итоге неплохую должность. И спустя пару лет становится главой жандармерии…

Молчание.

И печенье. Печенья много… а будет мало — еще принесут. Может, и мне переселиться? Что я, в конце концов, за этот дом держусь? Как показывает время, в нем никто не был счастлив. То есть точно я не знаю, но…

Бабушка, вынужденная принять двух чужих сыновей и едва не лишившаяся собственного.

Дед, которому пришлось простить жену, ибо сам виноват. Но простить и принять — не значит забыть… а сдается мне, Фердинанд ему бы пришелся по нраву.

Мой отец. И мать. И вот я сейчас. Сижу, ем печенье и думаю не о том, о чем должна бы.

— Ради карьеры приятеля? Сложновато. — Вильгельм ест мед. Из банки. Пальцем. И не было у него гувернантки, которая бы за подобное линейкой по этим самым пальцам лупила бы. Сразу видно, избаловали…

— Ради карьеры — да, но вот… воспользоваться случаем?

— Счастливым?

Я пожала плечами: понятия о счастье у всех разные.

— У Мортимера степень по философии, — зачем-то сообщил дядюшка. Вот он свой чай ничем не закусывал. И не пил. Сидел, держал на ладони и разглядывал желтоватый фарфор кружки. — Он вовсе не так глуп, каким хочет казаться…

Интересно, а ему хватило бы… устроить, скажем, клуб для избранных… такой, в котором можно чуть больше, чем в публичном доме.

И если вспомнить…

Исчезнувшая сестра и ее отец… то бабулино письмо, о котором я уже и позабыть успела. А что, если… он ничего не придумывал, мой дорогой дядя. Он просто взял чужую идею и слегка ее преобразовал. С выгодой для себя. С немалой, полагаю, выгодой… и когда идея из прибыльной превратилась в опасную, отступил в сторонку, предоставив другу… или не другу, но потенциальному приятелю, шанс для карьеры.

Это ведь… Удобно? И вполне в духе семьи. Доказать? Не выйдет.

— А он… участвовал в экспериментах?

И дядюшка Фердинанд пожал плечами:

— В первой части определенно нет, а вот дальше… не знаю.

Гм, а идея хорошая.

С другой стороны…

Почему бы не навестить другого дядю, раз уж во мне такая любовь к родственникам проснулась?

К сожалению, я вынуждена была признать, что дорогой дядюшка, если и был в чем виновен, то отныне стал неподсуден. Нет, толковый некромант, быть может, сумел бы поднять его, однако коронный суд к мертвым — настоящим мертвым — относился с неподобающей снисходительностью.

Поэтому я удовлетворилась тем, что от души пнула тело. И заработала укоризненный взгляд Диттера.

А что? Заслужил. Был поганцем и умер… не своей смертью.

Лежал дядюшка на огромной кровати с балдахином, с которого спускались витые шнуры, украшенные гроздями золотых кистей. Пыли на этом добре скопилось изрядно. А так… помпезненько, нечего сказать… резные ножки. Изголовье. И шелковые ленты с него свисающие. Надо полагать не просто так украшение, но со смыслом. Ленту я потрогала, убеждаясь, что, несмотря на возраст, была она вполне себе крепкой. Подергала. И отпустила.

Алые простыни. Черные подушки. И рыхлая дядюшкина туша, смотревшаяся в этом великолепии чуждо… мертвые в принципе не слишком красивы — себя я отнесу к исключениям, а уж этот-то… расплывшийся живот, поросший реденьким рыженьким волосом, который к паху становился темнее и не таким уж редким.

— В обморок не упадешь? — поинтересовался Фердинанд, прикрывая тело простыней.

— Нет.

Из-под простыни выглядывали босые ноги с кривыми пальцами и розовенькими какими-то слишком уж аккуратными пяточками.

Я вздохнула. И наклонилась.

Тронула рукоять ножа, торчащего из глазницы. Хороший удар…

— Самоубийство? — я исключительно предложила, но по тому, как переглянулись мои мужчины, поняла, что версию эту благую не поддержат.

А жаль. Все-таки родовая честь… остатки ее… чувствую, стоит копнуть в этом дерьме, и остатков не останется.

— Я… — дядюшкина законная супруга, сидевшая у кровати тихо-тихо, очнулась.

А я поняла, что впервые слышу ее голос.

— Я не хотела… я не думала…

— Не думала, — согласилась я, разглядывая это чудо.

Она была молоденькой, но при этом… Уставшей? Обессиленной?

Сложно подобрать слова. Просто ощущение, что в теле молодой женщины спрятался кто-то несоизмеримо более старый. Вот эти опущенные уголки губ. И тени морщин на лбу. Потухший взгляд. Дрожащие пальцы, которые она прижимает ко рту.

И сама трясется. И не стесняется своей наготы, будто вовсе ее не замечает. Я огляделась. И сорвала гардину — черно-красную, плотную, — накинула на плечи этой… как ее вообще зовут?

— Я… просто… он сказал, что продаст меня, — в блекло-синих глазах плескалось недоумение. — Что… я наивная дура… отпустят… мы контракт подписали… на три года…

Монк вздохнул. И присел рядом. Он взял голову девицы в ладони и легонько сжал, а я отвернулась, но все равно спиной ощутила раздражающую близость света. А еще огромное желание свернуть дурочке шею… убила она… ладно, допустим, дядюшка вполне себе заслуживал смерти и отнюдь не такой доброй, но… можно же было иначе. Ядом там. Или несчастным случаем.

А теперь что? На каторгу ее отправлять? Или попросить Аарона Марковича, пусть порекомендует кого-то из знакомых, кто в делах уголовных разбирается?

Ощущение света пропало. И я обернулась.

Девушку, которая куталась в гардину, усадили в кресло, а про тело дядюшки и вовсе забыли.

— Я… я хотела… срок выходил… и он стал совсем злым… — на бледных ее руках проступали пятна. Синие и лиловые, некоторые бледные, другие — яркие. Раскрывались темные язвочки ожогов. А еще я почему-то обратила внимание на изуродованные мизинцы. Кривые. Негнущиеся. Она сжала кулачки, а эти пальцы-ветки торчали в стороны. Получалось не грозно, но смешно… проклятье. Еще одна убогая на мою голову?

— Был… договор… на три года… три года — это немного… он заплатил маме и отцу… у меня сестры есть… и брат учиться хотел, а денег не было.

И поэтому тебя, бестолковую, продали во имя высшего блага семьи.

Я закрыла глаза и попросила:

— Может, вы потолкуете в другом месте? А я пока с дядюшкой побеседую.

Чувствую, мерзкая его душонка недалеко убралась. А что, местечко это пропитано и болью, и слезами, а значит, кровать вполне сойдет за алтарь.

Мне было ясно, что случилось. Дядюшка издевался над купленной женой, но та оказалась крепкой и продержалась условленные три года. Более того, посмела заикнуться, что уходит. А Вирхдаммтервег своего не упускают. Такие уж мы сволочи.

Вот дядюшка и взъярился. Наговорил всякого. А после и стал принуждать к исполнению супружеского долга, полагаю, в весьма извращенной форме. Тут уже и у девицы нашей нервы сдали. Нож под руку подвернулся… Каким образом? Откуда в спальне ножу взяться?

Да и не только это беспокоит. Уж больно как-то… вовремя, что ли? Только подумали про дорогого родственника, а он взял и помер… ах, как нехорошо с его стороны…

Моей просьбе вняли и горюющую девицу утянули в соседнюю комнату, где царил, помнится, немалый беспорядок. Я же сдернула простынку и сказала дядюшке:

— Здравствуй, засранец.

Знаю, что фройляйн выражаться подобным образом не пристало, но… засранец же. Редкостный. А искренность — высшая добродетель. Так меня бабушка учила… ей ли, завзятой лицемерке, не верить?

Дядюшка промолчал.

Надо будет голову отрезать… на всякий случай, а то воскреснет и… нет, надеюсь, Плясунья не так жестока. Я присела на кровать и положила на лоб мертвеца ладонь. А прохладненький… и сколько наша красавица здесь просидела? Не один час. В доме-то тепло… и опять не складывается… ах, как не хорошо… нехорошо-нехорошо. Ну же, дядюшка, не упрямьтесь. Я знаю, что вам весьма обидно… как же, взрослый серьезный человек, а его взяли и убили… у вас планы имелись на жизнь. Грандиозные, полагаю… поэтому давайте всем тем, кто в живых остался, отомстим.

Что?

Хороший мотив. И главное, к каждому человеку подход найти. Вот чувствую, как сгущается тьма. Не стесняйтесь, дорогой дядюшка, здесь достаточно силы расплескано… скольких вы здесь мучили? И отнюдь не все на контракте были, верно?

Верно, верно…

Его голос далек, что эхо. И мне приходится сосредоточиться, чтобы уловить слова.

Ему нужно было.

Сила.

У всех была, а у него нет…

Значит, девочки одаренные? У них силы больше, помимо жизненной и магическая имеется… Где ты их искал? Впрочем, не так уж важно… в молодости дядюшка был хорош. Молодой. Красивый. Из достойного рода… легко найти любовницу… Легко. А контракт…

Чтобы не сбегали. Эти стервы, стоило чуть нажать, быстренько вспоминали о своих правах, хотя видят боги, это даже не смешно. Какие права у шлюх? Вот именно… ублажать… А его, стало быть, недостаточно ублажали.

Силы мало. Что я, сама шлюшка, могу знать о потребностях мужчин? Понимаю, ничего… но эти шуточки мне мало интересны. Мы о другом поговорим, дорогой дядюшка. Скажи, идею с закрытым клубом ты сам придумал или подсказал кто?

Ага.

Угадала… сам, сам… конечно, сам… самолюбие так и прет… и как же ему хотелось рассказать, ткнуть носом всех тех, кто полагал Мортимера убогим ничтожеством в то, насколько он… гениален?

Ладно, не морщусь. И даже соглашусь, что гении разными бывают… но продолжай, я внимательно слушаю… я очень внимательно слушаю и даже нить силы протяну, чтобы нам было легче понять друг друга.

Любезно, не правда ли?

Он всегда знал, что достоин большего.

Его обокрали. Кто?

Собственный отец и мерзкая потаскуха, вздумавшая выдавать себя за родную мать. Фрау Агна никого и никогда не любила, кроме, естественно, себя самой… и сына. Именно в таком порядке. А остальные существовали, исключительно пока приносили пользу.

Мортимер не приносил.

И она нашла способ избавиться от ненавистного пасынка. А он ведь сперва привязан был… да… он хотел получить ее любовь. И отца. А эти двое… вышвырнули из дома. За что, спрашивается? За то, что он осмелился правду сказать?

Кто же еще…

Ему просто было больно. Он помнит, как заболел… фрау Агна стала такой ласковой. Она приходила к нему и приносила горячий травяной отвар… и он заболел… не сразу… спустя неделю или две… и сказали, что это его сила взбунтовалась… она привела целителя. Своего друга… и любовника.

Он знает правду. Расскажет, раз уж я хочу знать. Он застал их…

Он знает правду… это фрау Агна нашла способ избавиться от Мортимера… он ведь старший ребенок. И права имел на титул… и дар… а собственный выродок Агны еле-еле за жизнь держался… нет, ему никогда бы не стать наследником, если бы матушка не постаралась. Сука. Ненависть была такой яркой, что почти позволила душе воплотиться.

Она отравила, а любовник ее помог… Он давал зелья, от которых кружилась голова и все время тянуло в сон. Когда же Мортимер очнулся, на шею надели амулет, блокирующий силу. Сказали, носи. И он носил. Несколько лет, прежде чем запертая сила окончательно не обратилась против своего владельца. Именно тогда ему стали нужны другие… люди.

Кухарка опрокинула на себя кастрюлю с кипятком. Она кричала… и главное, сила ее, окрашенная алым, прошла сквозь заслон амулета. Именно тогда Мортимер понял, что ему нужно. И снял этот треклятый амулет… та кухарка умерла. И вовсе не от того, что он навещал ее ночами.

Он делал доброе дело. Он забирал ее боль. И смерть облегчил. Но сука-Агна донесла отцу, и тот, идиот, как всегда поверил ей… не сыну, а этой…

На Мортимера собирались нацепить новый амулет, но он взбунтовался. И тогда отец нашел способ.

Помочь.

Если бы кто знал, каково это, когда сила, не находя выхода, корежит тело и когда успокаивается, лишь получив новую порцию чужой боли… будто Мортимеру нравилось людей мучить.

То есть сперва не очень нравилось, но как-то привык. Втянулся. И жил бы, если бы…

Его сестрица, идиотка редкостная… поверила, что Агна ее спрячет. Конечно, спрятала… там, где никто и никогда не найдет… в подземельях под домом.

Почему?

Потому что сука… и потому что сестрица была дурой. Она бы не удержала язык за зубами, пошли бы слухи… Агна ненавидела сплетни.

А еще дур. Особенно если в них кипит темная сила. Сестрица не знала, а вот ее отец рассказал Мортимеру… впервые кто-то говорил с Мортимером, как с равным…

О чем?

О мире. И круговерти перерождений, терзающей души… им тоже нужен покой, как и Мортимеру… о том, что там, за порогом смерти, ждет суд, и каждый в мире этом суда страшится.

О крови божественной, что однажды расплескалась по миру, и ее следовало вернуть.

Он был настоящим гребаным фанатиком, который и вправду желал впустить в мир истинную тьму. И что стоило ему подыграть? Тем более что состояние у него имелось и немалое, да… откуда? Из колоний… там много чего осталось, сокрытого от жадных глаз. И скромные слуги бога, чье имя сокрыто, имели доступ к банковским счетам с миллионами марок… да… и Мортимер хотел доступ получить.

Он сперва пытался по-хорошему. Беседовать. Стать своим. Именно тогда он впервые попал во внутренний круг… ах, до чего сладкой оказалась чужая смерть. Медленная, преисполненная мучений. Она была лучше виски и дурмана вместе взятых. И все, что он испытывал до сего момента показалось ничтожным.

Даже его подружки в цепях — это так… это мелочь, позволяющая продлить жизнь. Лекарство. А смерть — исцеление…

Его просили отыскать беглянку. Он нашел. В доме, он ведь уже сказал. Или я такая же дура, как моя матушка, а потому не способна упомнить вещей элементарных?

Способна. И еще умею не злиться по пустякам, тем более было бы на кого злиться… Мортимер мертв, а информация мне нужна как воздух… воздух в комнате пахнет нехорошо. Кажется, мои игры с тьмой несколько ускорили процесс разложения. Потерплю.

Итак, он нашел сестрицу. И помог выбраться из дома… а потом передал в заботливые руки отца и сам поучаствовал в жертвоприношении, высосав освободившуюся энергию. Именно после него, одурманенный заемной силой, Мортимер и поинтересовался чужими деньгами. Тогда же и узнал, что сам он проклят.

Чем?

А той самой божественной кровью, которую следовало вернуть. Каким образом силу возвращали, Мортимер видел. И что его ждет, знал. На алтарь ему не хотелось, ко всему, он почувствовал себя обманутым… нет, он не собирался убивать этого ублюдка. Не сразу.

Так получилось… драка, угол столика… хрупкие кости. И тело, которое следовало бы спрятать. Мортимер спрятал. И оказался в непростой ситуации. Нет, он не боялся мести — тхуга не знали друг друга в лицо, а потому их жрец просто-напросто исчезнет… а вот остаться без круга… и денег.

И да, именно тогда ему пришла в голову удивительно простая и в то же время гениальная мысль: создать свой закрытый клуб. Для избранных.

Это было не так просто, но и не так уж сложно, как представлялось. Он многих знал… город маленький, а пороки друг друга хорошо известны. И ничего не стоило пересечься, завести разговор о том, что развлечения ныне скудны, жизнь скучна и не хватает ей остроты… Затеять встречу. И подстегнуть неизбежное. У того урода, который поманил Мортимера призраком денег, имелись крайне полезные зелья… щепоть порошка в вино, и вот уже люди веселятся, не думая о том, что делают. И надо лишь подтолкнуть веселье в нужном направлении.

А там… Кровь — хорошие узы. И страх уходит, особенно если нашептать, что ничего-то особенного не произошло. Кто будет искать старую шлюху? Или молодую? Тем более если ее в Империи-то не существует… шаг и еще шаг… за ручку вести, внушить правильные мысли, что они, пусть и нарушают закон, но приносят пользу, одну лишь пользу…

Он смеялся, там, за краем мира. Он веселился, вспоминая, как это было. Он придумал маски и обряды, он… добился своего.

Ему платили. За молчание. И удовольствие, в котором мало кто мог себе признаться. За то, чтобы он устраивал эти встречи и позволял выпустить демонов души. За то, что подавал вино…

Почему прекратил? Все хорошо в меру.

Инквизиции стало много, некроманты опять же, для которых чужая смерть, что для собаки запах падали. Он не глуп. Он прекрасно понимал, что рано или поздно, но до него доберутся. И пусть эти щенки, вообразившие себя самыми умными, веселятся, а он… он отступит в сторонку.

Немного зелья. Правильные слова. И вот уже никто и не вспомнит, с чего все началось… да и с самого начала он был похвально осторожен. Хорошее было время… славное… жаль, что продлилось недолго.

Сейчас?

Нет, это не он… Не он…

Тьма колыхалась. Пузырилась. И тонкая преграда, разделяющая миры, грозила лопнуть. Она надувалась пузырями и опадала, а я слышала тягостный вой псов. У нее, стоящей на страже, имеются верные слуги. И не хотела бы я, чтобы они явились за мной.

Погоди. Я еще не все спросила. Мне надо знать…

— Ты убил меня? — этот вопрос повисает в тишине. И я ощущаю колебания… его тянет признаться, взять на себя чужую вину, но пузырь лопает и призрачный вой наполняет комнату. В нем столько безнадежности, живой тоски, что я падаю на пол, зажимая уши.

Я вижу их, полупрозрачные тени бродячих псов. Я ощущаю холод, исходящий от тел. Я даже, кажется, могу прикоснуться, провести по жесткой их шерсти, собирая иней безмирья. Но я боюсь шелохнуться, я забываю дышать, благо воздух мне не нужен. Я слушаю, как кричит Мортимер… и плачу. Слезы катятся градом и длится это целую вечность.

А потом псы уходят.

Только последний тычется носом в раскрытые мои ладони, словно выпрашивая ласку. Я не против. И чудовища нуждаются в нежности.

ГЛАВА 49

В той комнате много красного и золотого. Кажется, дядюшка испытывал неистребимую любовь к этому сочетанию. Обивка кресел цвета венозной крови. Гардины — артериальной. А вот ковер из алых и багряных полос сложен. Темно-бордовое покрывало на софе.

И белоснежное платье на нашей убийце. Ей идет. Простой прямой крой, и платье больше похоже на рубаху, перехваченную тонким пояском… дорогая простота. И я помню, что видела его в каталоге, но…

Дядюшка ее баловал.

— Как тебя зовут? — мой голос искажен и, кажется, заполняет всю эту душную комнатушку, в которой нечем дышать. И я иду к окну, распахиваю его рывком. Втягиваю сырой зимний воздух. Хорошо.

— Все в порядке? — Диттер подставляет плечо. Своевременно. Я скажу ему спасибо. Потом. Позже. А пока… я просто постою, отогреваясь его теплом, наслаждаясь зимой и запахом ее. Из окна тянет дымами. Мокрым камнем. Гниющим деревом. Сдобой.

— Как ее зовут? — повторяю я вопрос.

Почему-то это кажется невероятно важным.

— Гертруда.

Хорошее имя… Гер-тру-да… Волосы она собрала, перетянула лентой. Простенькая прическа, но опять же слишком идет ей, чтобы поверить в случайность.

Круглое детское личико. Губки бантиком. Бровки светленькие. В тусклых глазах озера слез, только почему-то я больше не верю…

— Откуда в спальне нож?

Этот вопрос занимает лишь меня. И Гертруда вздрагивает, а слезы-таки проливаются, катятся по пухлым щечкам потоками. И Вильгельм хмурится. Неужели и его проняло? Наверное, простуда виновата… он ведь дознаватель, он должен понять, насколько несуразна эта история…

— Он… он читал письма… и иногда… потом… — она протягивает руки, демонстрируя вязь шрамов. — Ему нравилось… неглубоко… он сам лечил… порошками… но кровь — нравилась. Я просто… я поняла, что не могу больше.

Или не хочет.

Лепет этот меня раздражает. Но Аарона Марковича я все-таки попрошу о помощи.

— Кто к нему заходил?

— Кто? — она эхом повторяет мой вопрос. А Вильгельм хмурится лишь сильнее. Диттер же крепче сжимает меня, а я не против, я не буду вырываться. И даже голову на плечо пристрою, пусть это трижды неуместно, зато мне хорошо. А остальные — в бездну.

— Я и спрашиваю кто? — я поморщилась.

Я принесла с собой не только холод иномирья, но и отчетливый запах разложения. Этак к вечеру от тела вовсе ничего не останется.

— Н-не знаю…

— А что знаешь?

— Ничего не знаю, — в тусклых глазах плеснул гнев. И исчез.

— Я… виновата… но он… он… — и вновь слезы потекли.

Он был форменным ублюдком, дорогой мой дядюшка, и этого не отнять. И скучать я по нему не стану, что совершенно точно. Однако… уж больно удачно он преставился. А с другой стороны, до чего удобная фигура на роль злодея. И если я права…

— У… у него в кабинете бумаги, — несчастная красавица прекратила всхлипывать и прижала ручки к груди. До чего трогательное зрелище, и трогает, что характерно, не меня одну. — Мне туда было нельзя…

И робко так поинтересовалась:

— Наверное, надо вызвать кого-то…

— Надо, — не стал разочаровывать Вильгельм. И нос рукавом вытер. Платки закончились? Надо будет подарить, а то весь нос растер до красноты. — Вызовем…

Кажется, девица ждала чего-то другого, если вновь пустила слезы…

Гертруда. Труда, Труда… почему именно сейчас… нож в спальне? Кровью там пахнет, застарелой, но… дядюшка при всей своей извращенности довольно практичен. И да, не сомневаюсь, что с него станется жену молодую резать удовольствия ради, но делать это не на самом дешевом белье…

Кровь отстирывается погано.

Скорее уж, полагаю, в доме отыщется подвал для особых утех оборудованный…

— Тоже ей не веришь, дорогая племянница? — Дядюшка Фердинанд ухватил меня под руку, и это тоже было своевременно, потому как вдруг выяснилось, что ноги меня держат, но и только. Я почти повисла между ним и Диттером.

— Девушка не лжет, — заметил мой дознаватель.

— Но и правды всей не говорит. — Я старалась держаться гордо, но это давалось нелегко. — Он дерьмом был… не сомневаюсь, что в кабинете мы найдем все доказательства вины…

Которые заодно помогут оправдаться несчастной Гертруде. Да и можно ли вообще судить бедную женщину, которая взяла и спасла город от этакого чудовища?

Так герр Герман и сказал.

Кто вызвал жандармерию? Не знаю. Говоря по правде, я позволила усадить себя в кресло и… не знаю, уснула? Отключилась? Еще ненадолго умерла? Главное, когда я вернулась в сознание, обнаружила себя сидящей в том же кресле, укрытой сразу тремя куртками, что весьма и весьма умилило.

Рядом держался Монк.

— П-простите, — сказал он, глядя в пол. — Я бы тоже свою отдал, но… б-боюсь, что вам это б-будет не слишком приятно.

Я простила. И позволила себе остаться в кресле.

Суетились жандармы… как-то много их стало. Ходят туда-сюда, сюда-туда, носят с собой всякого рода запахи. Кто пахнет чесночной колбасой, кто — вчерашним элем не лучшего качества. Потом и не только человеческим… дымом, керосином… много их.

И дядюшка с сигарой воспринимается едва ли не как благодетель.

— Вот и все, — говорит он кому-то. И я, повернув голову, вижу герра Германа, что характерно, в парадном мундире. И тоже с сигарой. Как-то… не знаю, цинично, что ли, курить на месте преступления, стряхивая пепел в фарфоровую вазу. Неплохая, между прочим, подделка…

— Это да… и даже не знаю, как быть, — герр Герман покосился на меня и, отвернувшись, любезно выпустил дым в другую сторону. — Обвинять несчастную женщину… ей награду дать надо.

Надо. За артистичность.

Со своего места я видела ее, окруженную тремя жандармами. Такую хрупкую. Такую светлую. Такую…

— Не подозревали? — Дядюшка Фердинанд смотрел на прелестницу скептически.

И за это я готова была расцеловать его. Правда, подозреваю, что от этакой нежности дядюшка уклонится.

— Понятия не имел. Получается… он и тогда мной воспользовался!

Сколько возмущения.

Можно подумать, герр Герман сильно протестовал.

— Придется в отставку подавать, — он промокнул лоб платком.

И не только из-за дядюшки, полагаю. На его совести немало делишек темных, которые пришло время искупить праведной жизнью и небольшими отчислениями в пользу храма. А заодно уж и с собственностью разобраться, если не ошибаюсь, то еще в позапрошлом году герр Герман приобрел себе пару доходных домов. Точнее, не он, а супруга… и матушка ее…

И наступит тихая мирная жизнь.

Чтоб вас всех.

Я почесала ладонь, которая неимоверно зудела: гладить чудовищ — занятие вредное для здоровья.

— Ничего… много не дадут… при хорошем адвокате… — и на меня поглядел.

— Я найму лучшего, — пообещала я. Искренне.

Вот только работать он будет на меня. Ничего личного, просто… не люблю, когда из меня дуру делают.

А доказательств нашлось изрядно.

Тут тебе и договор аренды на имя дядюшки Мортимера, и приходная тетрадь, где он с завидной скрупулезностью фиксировал доходы… немалые, к слову. Имена. И краткие заметки… кого привлечь. Кого убить… Старые снимки. И новые, правда, несколько смазанные, но происходящее различить можно было… или вот дневник его с воспоминаниями о днях былых…

Не хватало разве что чистосердечного признания, и то, полагаю, поскольку выглядело бы оно несколько неуместно. Что ж, мои догадки оправдались: дядюшка Мортимер очень пригодился. Мертвым. Сложно было бы найти более удобную кандидатуру, но…

Я постучала пальцем по стеклу.

Раз, два, три и четыре… пять… свет не скажет, тьма промолчит. И вообще людям стоит самим разобраться со своими делами, не привлекая высшие силы.

Я вышла из комнаты. Мои гости спят, включая дядюшку Фердинанда, который заявил, что не может теперь бросить единственную более-менее вменяемую родственницу, тем паче она и без того пострадала от его бездействия. Я не стала противиться: комнат в доме полно.

Раз и два… переступить через скрипучую половицу.

Диттер спит крепко.

А Вильгельму наша кухарка приготовила теплого молока с медом и маслом. Хорошее средство… жрец тоже дремлет. Дом слышит его дыхание. Этот гость ему не по нраву, но дом, так и быть, потерпит.

Четыре…

Пять…

Закрытое крыло.

Мамины покои… здесь тоже делали ремонт. И я уже не могу сказать, действительно ли эта комната была в сиреневых тонах или меня лишь убедили, что она осталась такой же, как при маме? Небольшая гостиная.

Пыль. Книги стопкой… любовные романы? А дядюшка говорил, что мама была умной… Разве умная женщина будет читать любовные романы? Вышивка неоконченная… кто ее начал? Пяльцы… я никогда не видела маму с пяльцами… на полках статуэтки. И ни одной серьезной книги. Впрочем, это ни о чем не говорит… серьезных книг полно в библиотеке.

Спальня общая, родительская. Здесь темно и…

— Что ты здесь потеряла, маленькая дрянь? — поинтересовалась я, наклонившись перед кроватью. — Вылезай.

И смуглая девчонка выползла, вытащив пару клубов пыли и оброненную расческу. Да, расческа бы ей не помешала. Волосы стояли дыбом. Ночная рубашка пестрела пятнами. Подол ее короткий не скрывал ободранных коленей и тощих ног.

— Я… виновата, — сказала она, глядя на эти самые босые ноги.

— Виновата, — не стала спорить я.

Девчонка шмыгнула носом, и я предупредила:

— Заревешь — сошлю куда-нибудь…

Подействовало. Слезы явно были притворными, а вот злость в глазах — самой настоящей.

— Садись, — я похлопала по кровати. — И рассказывай.

— Что?

— Что ты здесь искала.

— Ничего.

Я не поверила.

— Если вздумала воровать… — я сделала выразительную паузу. И девчонка затрясла головой, залепетала что-то на своем. Ага, значит, красть она не собиралась. Тогда…

— Здесь… иначе, — сказала она, поняв, что мольбы на меня действуют слабо. — Там… зовет.

— Кто зовет?

Она видела. Что? Она сама не знает. Наверное, это было частью проклятого ее дара, из-за которого отец так злился на мать и вообще ей лучше было не показываться на людях. Но она просто видела… дом, пронизанный темными нитями. Некоторые тонкие, что паутинка, другие толстые-толстые. Она даже руки развела, показывая, до чего толстые.

Пятна. И звуки. Те, которых кроме нее никто не слышал… вот отсюда… да, — она указала на кровать. Ее звали-звали. Она не хотела идти, но голоса не унимались, и ей было так плохо.

Вот она и убежала.

Она не хотела плохого. Она не стала бы брать чужое. Она понимает, что если ее выгонят из дома, то отец… он плохой человек… и маму убьет. И ее тоже убьет. И сестричку, хотя ее не жаль, только кричит и пачкает пеленки. А Зарью заставляют стирать.

Я улыбнулась.

Прелесть какая… определенно, надо отвести ее к Плясунье. Я коснулась темных волос. Жесткие. И колючие. И пахнет от девочки не только пылью, но и дегтярным мылом. Конечно, Гюнтер не потерпит грязнуль в доме…

— И сейчас их слышишь?

Она вздохнула. Кивнула.

— И о чем они говорят?

Сосредоточенная какая… губу покусывает. Взгляд же ее расплывается. И это тоже признак, но… чего? Худенькое тельце покачнулось, однако мне удалось удержать его. А потом губы девочки дрогнули и раздался такой хорошо знакомый голос.

— Она что-то подозревает.

Отец. Я давно не слышала его, но ошибиться не могла.

— Одних подозрений недостаточно…

А это бабушка.

— А если она расскажет?

— Кому?

— Не знаю…

— Клятва еще действует, дорогой, — голос бабушки мягок и спокоен. — И не стоит волноваться… мы решим эту проблему.

— Как?

Тишина. Такая долгая-долгая пауза, в которую я успеваю придумать себе тысячу и один вариант развития событий.

— Ты ее любишь?

— Мама…

— Я спрашиваю, потому что мы оба прекрасно понимаем, выхода нет… это вопрос времени… сейчас или позже, и чем больше мы тянем, тем сложнее будет решиться.

Это дом. Конечно. Он вполне живой, он способен хранить чужие разговоры и не только их. А мне вот повезло послушать.

— А отец?

— Он с самого начала был против. Девочка, конечно, милая, но характера не хватает. Тебе стоило выбрать младшую… с другой стороны, и она оказалась бесполезна. Выкидыш?

— К сожалению.

И вновь пауза.

Девочка дышит ровно, но лицо ее будто стерли, на нем ни тени эмоций. А я вглядываюсь, будто пытаюсь найти что-то…

— Она готова пробовать вновь, но…

— Лучше найти кого-то помоложе, посвежее. У меня есть на примете кое-кто… я познакомлю вас позже. Когда минет срок траура. А ты пока постарайся быть полюбезней… подозрений не должно возникнуть. — И бабушка тихо добавила: — Ни у кого.

А моя визави дернулась и сползла на кровать.

Я вздохнула.

Вот так… может, и вправду стоит прикупить любовный роман? Или даже два? Говорят, в них сказка живет, а я… я так хочу поверить в сказку о большой и чистой любви.

И вместо этого поднимаю ребенка. Несу. Я не знаю, где им отвели комнаты. Где-то на третьем этаже, где всегда селили слуг. Здесь прохладно и пахнет сыростью. А еще шебуршат мыши. И тени чувствуют себя привольно. В нашем доме и прежде-то слуги не задерживались. Может…

Надо спросить у Рашьи, пусть подскажет кого… Почему бы и нет? Конечно, экстравагантно, зато дешево и за место свое держатся станут. Да…

Скрипнула дверь, отворяясь.

— Госпожа? — Рашья, на которой белая ночная рубаха смотрелась по меньшей мере нелепо, согнулась в поклоне. — Она опять убежала, госпожа… не повторится… клянусь…

— Все хорошо, — я вошла в комнатушку.

Тесна.

Но хватило места для кровати и для люльки, в которой дремал младенец. Я склонилась над колыбелью… и здесь тьмой веет. Обе ведьмы, стало быть…

Я положила девочку на кровать и обернулась к женщине, что стояла, прижавшись к стене. Я чувствовала ее страх, и мне это не нравилось.

— Тебя здесь не обижают?

— Нет, госпожа.

— Быть может… что-то нужно? Одежда? Вещи?

— У нас все есть, госпожа…

И страх ее отступает. Точнее, она сама преодолевает его.

— Мой муж, госпожа… он очень плохой человек… и у него много друзей… он не спустит оскорбления. И я… я боюсь, что… — полувздох. — Здесь место силы. Но есть люди, которые… которых учат разрушать места чужой силы. Я должна это сказать, госпожа.

— Говори, — разрешила я, укрывая мелкую одеялом.

Интересно, а других голосов она не слышала? В любом случае надо будет велеть, чтобы помалкивала. Возможно, конечно, эта ее способность нестабильна, а то и вовсе случайна, но привлечет она внимание многих. В прошлом хватает тайн, в которые люди не откажутся сунуть свой нос.

— Когда-то моя… бабка служила той… в чьих руках серп и камень. И ее мать. И мать ее матери… и моя тоже должна была, но… — Рашья прижала руки к груди. — Мою бабку убили. И ее мужа. И ее дочерей… других дочерей. Моей матери повезло, она должна была войти в первый круг… она отправилась в лес, где провела неделю… а когда вернулась, то… деревни больше не было.

Гм, что-то такое и я припоминаю, из показанного Кхари.

— Она долго блуждала… а когда вышла, то никому не сказала, откуда родом… и нам не говорила… это опасно… я… я почти ничего не умею, из того, что должно. Но я слышу. Это место просит о справедливости.

Ах, знать бы для кого…

ГЛАВА 50

За завтраком дядюшка сосредоточенно пытал сливовое желе. Он медленно втыкал серебряную ложечку, проворачивал, елозил ею по чашке, силясь отковырять кусок поприличней, и вытягивал его… желе сопротивлялось, дрожало и норовило сползти обратно в чашку.

Вильгельм был мрачен. Диттер молчалив. И лишь Монк улыбался блаженной улыбкой истинного безумца.

— Все равно это кто-то из своих. — Фердинанд облизал ложку. — Статистически маловероятно, чтобы в столь… узкую семейную историю ввязался кто-то посторонний…

Ага, вот статистики нам для полного счастья и не хватает.

— Своих осталось немного, — я покусывала ногти. — Если отбросить меня и вас, а заодно и сестрицу, чтоб ей…

— Знаешь?

— К сожалению, — я сочла возможным пожаловаться. — Она пытается отобрать у меня титул и состояние.

— А они тебе нужны?

Допустим, состояние я в любой момент переведу на личные счета, да и предприятия переоформить несложно. Аарон Маркович, если возьмется, то ни один коронный суд после не докажет, что оно было иначе… майорат, конечно, не тронешь… однако если с умом подойти…

Сами по себе земли — всего лишь земли. А заводы — отнюдь не только постройки… оборудование перевезти под предлогом проведения ремонтных работ. Кое-что прикрыть. Кое-что расформировать… преобразовать… да, если кто и может лишить меня состояния, то отнюдь не сестрица с нездоровыми ее амбициями.

Титул?

Мне от него ни жарко ни холодно… есть и ладно. А не будет…

Остается дом.

Дома было жаль, потому что эта мелкая шлюшка вряд ли сумеет сохранить его. Даже не в этом дело. Вряд ли она захочет его сохранять… а храм как же?

— Еще не решила, — ответила я. — И в любом случае я терпеть не могу, когда кто-то пытается меня обобрать… Думаешь, Нинелия? Она ведь участвовала в том эксперименте. И отцу помогала…

Я поморщилась.

Помогала она ему не только с научной работой. А если… она хотела занять место мамы. Хотела страстно, исступленно даже, если пошла на предательство.

Сделка с дедом.

И отказ от прав наследства… обидно? Еще как… а ведь матушка одарена, в отличие от тетки. Почему? Отец никогда не связался бы с женщиной, силы лишенной. Такая, если и родит ребенка, то с большой долей вероятности слабого. Следовательно, сила была.

Была, была… и куда подевалась?

— Дядюшка, — я крутанула вилку в пальцах. — А ведь тетушка Нинелия раньше не была бездарной?

— Что? — Он моргнул.

А мне подумалось, что, в отличие от прочих родственников, Фердинанд меня почти не раздражает. Я даже, пожалуй, не буду против, если он вовсе переедет сюда… пусть выберет себе комнаты…

— Ты ведь встречался с ней. Ну тогда еще… когда она была помоложе и…

И дядюшка покраснел. Отчетливо так покраснел. Выразительно. Интересно, с чего бы…

— Случайная связь… сам не понимаю, как произошло, — он все таки соизволил признаться, и Диттер поперхнулся водой. — Она была миленькой… кудряшки… платьица такие в горошек.

Ага, платьица в горошек. С кружавчиками, наверное. Почему-то горошки с кружавчиками мужские мозги парализуют напрочь.

— Не слишком умна, но… всегда весела… щебетала, песенки напевала… она хотела, чтобы все друг с другом дружили…

И именно поэтому залезла в постель к папеньке, укрепления дружбы ради. Как это я раньше не подумала…

— Я знаю, что они с Франсин не слишком ладили. И знаю почему… но мне показалось, что Нелли раскаивается… все совершают ошибки. Она так искренне горевала…

Вот тебе и гений семейный.

Туда же… пара слезинок, жалобный тон и огорченная физия. И вот уж он уверен, что тетушка искренне горевала… если бы не вчерашний разговор, подслушанный девочкой, я бы, может, и поверила. Но… выкидыш… дети сами собой не заводятся.

— Однажды мы засиделись. Она оформляла бумаги… их вечно целая груда, а я пытался минимизировать число каналов… разговорились… и… как-то оно само… мне потом было неудобно.

Ага… а мне любопытно. Тетушка это нарочно? Почувствовала, что дядюшка к маме неровно дышит… или… а если ей срочно понадобилось забеременеть? А беременность не наступала… то ли детские болезни тому виной, то ли вмешательство высших сил… главное, что ребенок был нужен. Так почему бы не от дядюшки? Кровь-то частью общая.

— И знаешь… — он вдруг задумался. — А ведь и вправду… сила была… не сказать, чтобы яркий дар, однако имелся… она ему не слишком рада была…

Имелся стало быть.

— И у Фелиции…

А вот это полная неожиданность.

— Значит, — Вильгельм оторвал задумчивый взгляд от тарелки с овсянкой, — эта ваша родственница тоже участвовала?

— Ассистировала… подготовка ритуалов. Всякого рода хозяйственные мелочи… к примеру, мел закупить или свечи, или вот проследить, чтобы веревки доставили конопляные нужной толщины. У нее это неплохо получалось. Карты пациентов вела опять же…

Чудесно. Моя семья в полном составе искупалась в этом дерьме.

— Она была совсем слабенькой ведьмой. Как-то обмолвилась, что дар должен был перейти к детям…

Но не перешел. А куда подевался? Или никуда? Простенький амулет сокрытия, и вот уже никакой проклятый дар не смущает умы честных прихожан.

Но почему? И…

— Надо брать обеих, — сказал Вильгельм, поднимаясь. — Потом разберемся.

И в этих словах имелся здравый смысл.

Тетушка Фелиция вязала носки. Она сидела в кресле-качалке, укрыв ноги клетчатым пледом.

Небольшой домик, вполне симпатичный, надо полагать, по летнему времени. Даже зима не стерла терпкой этой пасторали. Розовые стены. Красная крыша с трубой, из которой поднимались аккуратные клубочки дыма. Деревца.

Дорожка из желтого камня. Пара садовых скульптур того умильно-домашнего типа, которые у меня вызывают острые приступы зубной боли. Кружевные занавесочки на окнах и шторы в горошек. В горошек, мать его…

Пушистые ковры. Вышитые подушечки, фарфоровые пастушки и фарфоровые овечки. Целые стада этих гребаных овечек, занявших и каминные полки, и книжные, и даже махонький столик для игры в ломбер.

— Ах, дорогая, — тетушка взмахом руки отпустила служанку. — Как ты вовремя… я как раз собиралась пить чай… сегодня на удивление прохладно. Впрочем, зима у нас, если вы заметили, очень сырая… у меня кости ломит… а вы, вижу, простыли… мой младшенький постоянно зимой простужался.

Кажется, тетушка не видела ничего странного ни в моем визите, ни в моем сопровождении.

Она отложила вязание в аккуратную корзинку, украшенную разноцветными атласными ленточками. И только спицы воткнула в клубок как-то… очень уж выразительно.

— Присаживайтесь, господа… присаживайтесь… полагаю, у вас возникли ко мне вопросы… я всегда рада помочь матери нашей Церкви, — тетушка склонила голову и коснулась сложенными щепотью пальцами лба. Мол, помыслы ее чисты, а побуждения светлы.

Почему-то Вильгельм подчинился. Присел. И рядом на диванчик, обтянутый той же тканью в горошки, опустился Диттер. Дядюшка оседлал пухлую банкетку, а Монку досталось крохотное креслице, в которых только кукол усаживать, но жрец удивительным образом вместился, только поерзал, пытаясь устроиться поудобней.

Он вздохнул. И уставился на тетушку печальными очами. Она же зазвонила в колокольчик.

— Берта совсем от рук отбилась, — доверительно произнесла она. — Ах, дорогая… мне так жаль… так жаль… слышала о Мортимере… какой ужас…

Она покачала головой и языком цокнула.

А ведь тетушка когда-то была красива. Она и сейчас могла бы выглядеть чудесно, если бы взяла труд, но… серое шерстяное платье сидело на ней мешком. Кружевной воротничок лишь подчеркивал общую унылость ее наряда, фартук и вовсе гляделся смешно. А темные чулки — нелепо.

Вот лицо у тетушки округлое, мягкое. Черты правильные. И волосы хороши, вон до чего толстая коса получилась. А главное в них — ни следа седины… и спрашивается, отчего она не хочет заняться собой?

Или…

— Как вы потеряли дар? — поинтересовался Вильгельм.

Надо сказать, выглядеть он стал куда как лучше. Глаза все еще красноваты, но носом уже не хлюпает, да и вернулась в движениях былая резкость.

— Дар? — Тетушка взмахнула ресницами, а пальцы ее пробежались по ряду булавочек, воткнутых в карман платья. — Какой дар?

— Ваш. — Вильгельм поерзал и ткнул Диттера локтем: — Подвинься. А вы говорите… вы не стесняйтесь… вы ведь были второй ученицей в Салемской ведьминской школе. Подавали большие надежды…

Второй ученицей? В одной из старейших и славнейших школ Империи? Да быть того не может… или… или я до отвращения мало интересовалась жизнью своих дражайших родственников. И ладно бы настоящей, так ведь прошлое, оказывается, куда как интересно.

— Ах это… — взмах руки.

Мол, какие глупости… кто ныне будет вспоминать о временах былых…

— Вам мало не хватило, чтобы достичь успеха вашей сестры, фрау Агны…

Сестра? А…

А кем я полагала тетушку Фелицию? Нет, родственницей дальней, это верно, но вот… сестра… родная…

— Она не спешила предавать это родство огласке, верно? Почему?

— Потому что не хотела делиться.

— Чем?

— Всем, — тетушка дернула плечиком. — Она с детства меня терпеть не могла… всегда самая лучшая… одаренная… талантливая… умная… а я так… существую исключительно для того, чтобы ей было кем покомандовать… Агна обожала играть с людьми. А на мне училась.

Чай подали. Темный поднос. Заварочный чайник с трещинкой и пухлая мягкая кукла, почти съехавшая с него. В юбках куклы прятались мелкие разномастные чашки. Позвякивали ложки.

— Было время, когда я верила ей… хотела стать такой, как она… не понимала, что Агна второй себя не потерпит рядом. Нет, она получала удовольствие, показывая, что я, конечно, неплоха, но она — много лучше… всегда вторая… везде вторая… Школа? Это пустяки… знаете, с детства у меня не было ничего моего… Игрушки? Те, что остались от нее… Платья? Зачем мне новые, если Агна носит свои аккуратно… Подруги… стоило появиться кому-то, кто обращал внимание на меня, и тут же возникала Агна во всем своем великолепии. И мои подруги быстро забывали обо мне… Мужчины… — грустный смешок.

О да, о мужчинах, полагаю, и упоминать не стоит.

— Когда я училась в школе, за мной начал ухаживать один паренек. Он был такой милый… смущался и вообще… он приносил цветы и писал записки. Он… он говорил, что есть только я, что других не существует, но стоило ему увидеть Агну и…

Цветы с записками достались бабушке…

— Мне было шестнадцать, когда она объявила о помолвке. Я обрадовалась. Если у Агны будет муж, то она, наконец, отстанет от меня… как бы не так… могла бы понять, что ей всего и всегда будет мало. Муж? Пускай, но и те, кто окружал меня… знаете, с ее подачи меня считали дурочкой, причем все… родители… приятели… или вот ее супруг. Умный мужчина, а верил ей как себе. И тоже решил, что я — ничтожество…

Она подняла кружку и поднесла к губам.

— Берта заваривает отличный чай… а сила… куда ей деваться-то то? При мне она, — тетушка подцепила пальцем тоненькую цепочку и дернула.

Амулет, стало быть.

Цепочка, правда, с первого рывка не поддалась, несколько смазав драматичность ситуации, но тетушку это не остановило. Она отставила чашку и рванула. Швырнула на пол.

— Как я устала, — пожаловалась она. — Если бы вы знали, как я устала… от всего этого… тебе повезло, деточка, что ты никого не застала в живых… Агна же была достаточно сильна, чтобы отвадить прочих. Она сама тебя уродовала.

— Уродовала?

— А разве нет? Вспомни, дорогая… у тебя ведь были подруги? Куда подевались?

Подруги? Я нахмурилась. Были? А они и вправду были?

— Она забрала тебя из школы. Уволила гувернантку. Учителя… приходили раз в неделю, и выбрала Агна лишь тех, кто не мог вызвать в тебе ни капли симпатии. О нет, ты должна была любить ее и только ее… сука.

Это было сказано спокойно, даже безэмоционально. И я мысленно согласилась, похоже, у моей дорогой бабушки и вправду был тяжелый характер.

Подруги… А ведь были…

Не совсем, чтобы подруги… приятельницы. Мы вместе прятались от классной дамы и обсуждали… что-то там себе обсуждали, то ли мальчишек, то ли наряды, то ли запретные ритуалы. А может, все и сразу. Помню, как мне показывали тоненький ободочек золотого колечка…

Поклянись, что никому ни слова. Да чтоб мне землю есть… Он меня поцеловал, а еще я видела…

Голова заныла.

Подруги. Они могли бы быть. Наверное. И потом, когда бабушки не стало бы, я бы легче перенесла эту утрату. Но… ее ведь не стало давно, и если бы мне нужны были подруги, я бы их завела?

Или… я просто разучилась находить общий язык с людьми?

Они мне кажутся глупыми или корыстными, или и то, и другое вместе? Главное, что даже с Патриком, который приятельствовал со всеми, я держалась на расстоянии… Он исчез, и что сделала я? Вычеркнула из памяти.

— Теперь понимаешь? А мужчины? У тебя ведь были поклонники… и слышала, ты собиралась замуж?

Тетушка улыбалась, глядя на меня поверх кружки с чаем. К слову, чая там не было, травы лишь, а пить травяной отвар в доме ведьмы — дело рискованное.

— Это было ошибкой…

Первая любовь оглушает.

Он прекрасен и молчалив, что тогда казалось явным свидетельством ума. Он сдержан. И даже ухаживает как-то, будто через силу… скромные подарки, редкие встречи, на которые я, стыдно признаться, летела, ног под собой не чуя. Летела.

Если бы не клятва, данная бабушке… мне ведь семнадцать, надо немного подождать. Клятва на крови, и ее не так просто обойти. И он, конечно, понимает. Он представляет меня своей матушке, строгой и суровой, какой только может быть супруга старшего жреца. Я явно кажусь ей особой сомнительных моральных качеств, недостойной ее прекрасного сына, но она сдерживается.

И я тоже.

Любовь делает меня лучше. Во всяком случае, тогда мне так казалось… Как все закончилось? До банального обидно и глупо. Однажды меня пригласила на чай девица.

Светловолосенькая. Светлоглазенькая. С носиком острым и пухлыми румяными щечками. С губками розовыми и платьишком таким же. Девица краснела, бледнела и говорила странные вещи. Мой жених меня не любит, но лишь подчиняется воле матери, которая подыскала ему состоятельную жену.

Девица, в отличие от меня, состоянием похвастать не может. Зато она целитель. Все целители рано или поздно становятся достаточно богаты, если, конечно, находят в себе силы идти по предназначенному Светом пути. Она так и говорила, с придыханием и восторгом… и не только о пути Света, но и о любви, несомненно, истинной.

Ведь светлые только так и любят.

А темные… каждому известно, что в их душе кипят страсти, а это совсем-совсем иное дело. Страсти — это не всерьез. И я найду себе другого мужчину, а они… у них будет ребенок. И разве это не лучшее доказательство, что брак их благословлен свыше?

Не знаю, что с ними стало.

Я вернула жениху его подарки, и колечко, повесив на него одно маленькое неприятное проклятье. Крепко подозреваю, что новое он покупать поскупился, а старое… Что такое некоторая нервозность для истинной любви? Она ведь все преодолеет…

Я вздохнула.

— Бабушка здесь ни при чем.

— Неужели? — Тетушка Фелиция улыбалась тихо и счастливо, так, как не мог улыбаться человек, к которому на дом явились два дознавателя вместе со жрецом, если только…

Я присмотрелась. И еще раз. И тихо выругалась.

— Целителя…

— Не поможет, деточка, — тихо сказала она, прикрывая глаза. И чай отставила, а плед подтянула. — Как же холодно… времени у нас осталось немного, я и так протянула дольше остальных… как мы были наивны, полагая, что можем вот так… безнаказанно.

Проклятье сидело внутри нее. Оно походило на темного паука, уже сожравшего тетушкину силу и принявшегося за нее саму.

— Агна… была осторожней прочих… она использовала мою кровь для ритуалов… конечно, у нее ведь слабость и головокружения, а я — бедная родственница, чье благосостояние всецело зависит от расположения семьи. Только она забыла, кому служит… Ее не обманешь… и Агна ушла первой… сразу за своим ублюдочным муженьком… подозреваю, его она никогда не любила, но имя… положение… титул… да и состояние… наши родители неудачно вложились. Мы были разорены… меня, если господин дознаватель хорошенько покопается, то узнает, что отчислили с четвертого курса Академии… нечем стало платить. Мне предлагали стипендию, и я готова была согласиться, но… мама так плакала… и отец… и разве я, всегда мечтавшая, чтобы на меня обратили внимание, могла упустить момент? Я искренне полагала, будто вернусь… побуду дома год-другой, пока все наладится, и вернусь.

Я взяла чашку. Волчеягодник и аконит синий, который в подобной дозе кому хочешь сердце остановит, однако тетушка, кажется, привыкла…

— Они умерли… к лучшему… Агне не нужны были родители-неудачники. И как-то вдруг оказалось, что они оставили ей и дом, и… все, что у них было. Конечно, я ведь такая наивная и глупая, меня легко обмануть, а вот Агна позаботится… она забрала меня… она сказала, что я слишком тупа, чтобы тратить время на Академию…

Белокрыльник. И сныть, которой место в супе, а не в травяном сборе. Что еще? Пупавка красильная… и морфий, конечно, куда без него. Она, должно быть, мучается от болей, вот и сидит.

— Может, все-таки…

— Мейстер… ничего не сделает. В лучшем случае ничего. В худшем… ты знаешь, он много лет молча обожал Агну… иногда, когда ей становилось что-то очень нужно… ему перепадала толика внимания. И он был счастлив. Сочинил себе сказку про благородную диву, которая спасала родителей от разорения… полагал, ее принудили к браку…

И несколько капель вытяжки из мандрагоры.

Кровь?

Не чувствую. Но вот какие-то сомнительные ноты проскальзывают. Кровохлебка. Сабельник… еще что-то, неопределимое. И это определенно не травяной сбор, который достаточно кипятком заварить. Нет, зелье готовили, и делал это человек, в зельеварении знающий толк.

— А потом, когда ее муженек обратил на меня внимание… она поняла, что, быть может, стоило бы отпустить меня в Академию, — улыбка тетушки была такой бессовестно счастливой, какой только может быть. Все же ведьма… а нет блюда слаще мести. — Он, к слову, не делал особой тайны из своих похождений… а что я? Почему бы и нет… раз уж Агна не способна оказалась родить нормального ребенка. Тогда как раз выяснилось, что, несмотря на все ее усилия, сыночек вышел… мягко говоря, больным… о нет, ей удалось вернуть ему физическое здоровье. И даже силу украсть… все знают эту историю, Фердинанд…

Дядюшка проворчал что-то неразборчивое.

— А что он не способен эмоции испытывать, так это для некроманта скорее преимущество… однако… оказалось, что ему женщины не слишком интересны. Мужчины, впрочем, тоже… как и все, за исключением его работы. Ты знаешь, что, навещая свою супругу, он принимал особое зелье? Без зелья не получалось… да и с зельем… не чаще двух раз в месяц. Но это уже потом стало понятно, что… ничего не проходит бесследно.

Она выдохнула. И прижала ладони к животу, согнулась, а паук внутри зашевелился. Я встала. Я… мне не было жаль эту женщину. Я слишком долго считала ее чужой. И продолжала считать. Однако… мне нужно было услышать. И я положила руку на мягкий ее живот. Поморщилась.

От тетушки пахло разложением.

— Когда мы с… он сказал, что отвел сына в… публичный дом… он сам выбрал молоденькую шлюху. А твой отец, вместо того чтобы воспользоваться ею по прямому назначению, изувечил… у него не получилось. А он терпеть не мог, когда что-то не получалось. Были… другие женщины… и когда стало понятно, что проблема существует, твой дед вновь задумался, что стоило бы сменить наследника.

Паук слышал меня. Он был недоволен. Тьма от тьмы… и капля высшей силы, которая чувствовалась в нем, намекала, что не стоит вмешиваться.

Суд состоялся. Приговор вынесен. И… не только ей, выходит.

Но я не прошу вовсе его отменять. Отсрочка… небольшая… она заслуживает хотя бы того, чтобы быть выслушанной? И тьма соглашается.

— Спасибо, — тетушка закрывает глаза, пряча слезы. — Ты… была так на нее похожа… хотя… неудивительно… порой мне казалось, что она старательно готовит новое вместилище, но… есть вещи, на которые и она не была способна. Твой дед всегда полагал себя гением. А гению позволено куда больше, нежели обычным людям… вот и он… моего согласия не особо спрашивали. Он просто затащил меня в постель, а наутро выписал чек… как шлюхе… и потом все повторилось… и еще… любовником он был не самым лучшим. Слишком эгоистичен… но когда я поняла, что беременна, купил мне этот дом. Сказал, что ребенка, если родится мальчик, я должна буду передать Агне. А сама получу компенсацию.

— Вас это не устроило? — поинтересовался Диттер.

А тетушка, к моему огромному удивлению, пожала плечами.

— Теперь, — честно сказала она, — мне кажется, что так было бы лучше для них… тогда… я слабо представляла себе, что такое дети. Зато мечтала вырваться из того дома… вернуться в Академию… доказать всем, что не дура и вообще… амбиции и у меня имелись.

Амбиции — это неплохо. Это даже здорово…

— Вот только… мне следовало бы догадаться, что Агна подобное оскорбление не проглотит. Именно тогда она приблизила своего карманного целителя… лучшего в городе, а Вирхдаммтервег, — тетушка криво усмехнулась, — всегда выбирали лучшее.

Кажется, Монк икнул. Точно икнул. И прикрыв рот ладонью, пробормотал:

— Извините.

Сквозь пальцы просачивался свет, и гляделось это отнюдь не мило. Быть может, конечно, свет был виден лишь мне, но я погрозила Монку пальцем. А он потупился. Только теперь свет просачивался и сквозь кожу. Этак его и разорвет от благодати.

Может… на чудо тянет? Я слыхала, что особо избранных время от времени тянуло чудеса творить. Глядишь, сотворит и легче станет…

— Мой мальчик приболел… сперва думали, что простуда… нянька не уберегла… а его знобило, он то горел, то холодным становился, словно лед. И целитель ее… мол, готовьтесь…

От близости света чесались пятки. И еще одно место, которое, в отличие от пяток, так легко почесать нельзя было. Я поерзала, надеясь, что этакие маневры останутся без внимания, все же нам тут душу изливают, а я только и думаю, как бы этак незаметненько задницу поскрести.

С пятками оно проще. Туфельки скинула и под столом ногу о ножку потерла. Зажмурилась, до того мне стало хорошо… интриги, страсти дней минулых… ничто по сравнению со свербящей пяткой.

— Я тогда… жила в доме… в их доме… как же, младенец должен был окрепнуть… она так сказала мужу. А он заболел… когда же выздоровел, сила исчезла.

Вот… знакомо. Определенно.

Я посмотрела на дядюшку Фердинанда, но тот сидел ровно, глаза прикрыв, то ли спал, то ли в глубины мыслей своих погрузился. А ведь… получается, передача передачей, но вот избавить дитя ненужное от дара бабуля умела. Так ведь?

— Она отнесла младенца в храм… сказала, что это — единственный способ. И если я хочу помочь сыну… — тетушка моргнула и из глаз ее потекли слезы, к счастью, самые обыкновенные, водянистые. — Я… я уже не думала о деньгах… я… я готова была сделать все, лишь бы он… я попросила Ее взять мою силу… Зачем она мне, если я не способна на такую малость, как защитить сына?

Пожалуй, мне стоило порадоваться, что детей у меня не будет.

Если вдруг мне когда-нибудь настолько наскучит моя спокойная беззаботная — даже относительно беззаботная — жизнь, что потянет завести дитятко, то в ближайшем приюте мне всучат целую корзину…

Кстати, про крышу не забыть, а то обещала же…

— Он поправился, только дар утратил. А мой собственный… его будто ополовинили. Конечно… это ведь плата. Я понимаю, что ничего не бывает даром.

Только понимание — это одно, а ненависть — другое. Эмоции иррациональны.

И Монк поднялся. Он шел медленно, как-то неловко двигая руками и ногами, будто бы не сам даже, но кто-то свыше привязал к конечностям нелепого этого человека веревочки и теперь старательно весьма, пусть и без должного опыта, управлял этакою презабавною игрушкой.

— Ребенок без дара им не был нужен… и мне предложили отступные… этот дом. Содержание. Агна нашла мне жениха, — тетушка кривовато усмехнулась, кажется, семейную ее жизнь нельзя было назвать счастливой, — и я согласилась. Тогда я была в таком состоянии, что согласилась бы на все… и она воспользовалась. Нет, Торвальд был хорошим мужем… не знаю, чего она добивалась… он был старше меня на тридцать лет… очень верующим…

Именно то, что нужно молодой ведьме, — верующий в силу истинного бога старик. Прелестно.

— И в то же время понимающим… Господь забрал у него жену и трех сыновей… и моего мальчика Торви принял как собственного… нет, мы далеко не сразу нашли общий язык. Всякое случалось, но… он привел меня в храм… потом, позже…

— После эксперимента?

— Знаете, — тетушка посмотрела в глаза Монку, — это ведь я их нашла тогда… помню, комнату… светло-розовые тона… тогда были в моде… сестра следила за модой… она выписала обои из столицы. Пыльная роза… и тонкая золотая полоска… гладкие, шелковистые на вид… и ковер еще… и стулья… легкие гардины. Весна. Окна распахнуты и птички поют… чик-чи-рик… чирик-чик-чик.

Монк коснулся пальцем тетушкиного лба, и показалось, что палец этот продавил и кожу, и кости…

— Меня позвали… им нужен был кто-то для черной работы… Агна сама бы в жизни не согласилась, а я… я готова была на многое, чтобы сбежать из семьи. Мои сыновья… Полечка тоже появился на свет обыкновенным. Торви был так счастлив… и нанял няньку. А потом приехала его матушка… до того противная старуха, что меня и сейчас передергивает.

И вправду передергивает.

А я вновь пяткой о ножку стола поскреблась и даже зажмурилась от удовольствия. Свет, тьма… все слишком сложно.

— Она пеняла меня, что я в храм не хожу… не убираюсь в доме… не готовлю… рассчитала прислугу, мол, хорошая жена сама должна все делать. И мужу в лавке помогать. И вообще выглядеть достойно… она купила мне несколько отвратительных платьев и каждый день скандалила… скандалила… я была рада убежать от нее, тем более что деньги обещали хорошие. А за деньги она готова была на многое закрыть глаза.

И не только она. Деньги в принципе помогают людям смириться с реальностью.

— Так вот… Агна готовила эту комнату… как готовила все… представление… натюрморты… рамы из белого дерева, — из тетушкиного уха выползла алая ниточка крови. — И букеты… ее знаменитые розы… красные, темные, а кровь — яркая. Она везде была… понимаете?

Понимаю. Если резать горло, то так, чтобы сонную артерию прихватить, и тогда уж кровь брызнет ярким алым фонтаном…

— Лужи, лужи на полу… я закричала. И наверное, лишилась чувств. В себя пришла много позже… потом… Агна сидела рядом. Она сказала, что эксперимент придется прекратить, но мне заплатят. Главное, чтобы я помалкивала.

А помимо честного слова, подозреваю, взяла еще пару клятв.

Кровь показалась и из другого уха, сползла змейкой к высокому воротничку и, замарав сизое кружево, нырнула под него. Тетушка покачнулась, но Монк подхватил ее и велел:

— Говорите.

И такая сила была в голосе его, что я сама едва не заговорила, причем, подозреваю, что выболтала бы много лишнего… вон и Вильгельм рот ладонью закрыл. А Диттер и вовсе поднялся, правда, тотчас сел на место. И лишь дядюшка продолжал притворяться спящим.

— Я… ушла… деньги… муж сказал, что… увидел… он мать свою отослал… я не могла ему… всего не могла… никому… клятва… он отвел меня в храм… и я… я просто приходила сперва. Садилась и сидела. Думала… все думала… стоило ли оно того?

— И как? — не удержалась я.

— Не знаю. Я… была другой. Я хотела славы. Успеха. А что получила? И наверное, того урока было недостаточно, если… я вернулась. Он пришел… не Агна… муж ее… сказал, что есть работа, что… если корона так глупа, что не осознает, насколько близки они к открытию, которое перевернет весь мир… что осталось доработать кое-какие мелочи…

Она запнулась и согнулась, сплевывая в кружку густую тягучую кровь.

— А не больно, — произнесла тетушка с немалым удивлением. — Спасибо… хотя бы за это спасибо… я согласилась. Я… мне хотелось уйти… и вернуться… и я не могла быть там, в доме моего мужа… я знала, что он не упрекнет, не попытается задержать… если бы он хоть что-то сделал, кроме этого его… я буду за тебя молиться…

Да уж, весьма и весьма выгодная позиция.

Я поддела носком туфельку.

— Чем они занимались?

— Тем же, чем и раньше… только подбирали подопытных из хиндари… Мортимер помогал… он знал, у кого можно купить недорого здоровых женщин… мужчины стоили дороже, а с детьми никто возиться не желал. Я не знаю, что они делали… я занималась тем же, что и раньше… следила, чтобы была вода и еда, чтобы кормили их нормально… материал должен быть здоров… чтобы были в наличии нужные материалы… чтобы… убирались внизу и…

Она сплевывала и вытирала рот рукавом.

И снова сплевывала.

— Знаю, было три круга… с первым что-то изначально пошло не так, и твой отец велел его зачистить…

Уточнять никто не стал.

— Мортимер… и его люди… второй продержался дольше… я слышала, что у них были свои особенности… на третьем Агна окончательно рассорилась с пасынком… он вроде бы кого-то там то ли изнасиловал, то ли украл…

То ли в жертву принес особо извращенным способом. Но не суть важно, главное, что действия эти нарушили стройный порядок эксперимента, бросив тень на возможный результат его.

— Эта группа держалась дольше прочих… никто не обманывался. Их расспрашивали. Знаю, про сны и…

— Когда они ушли?

— Их ушли, — тетушка с трудом проглотила кровь. — Не сами… когда… случилось несчастье на полигоне… понятия не имею, что им там понадобилось, но… в тот день Агна была очень зла… и кажется, Франсин поссорилась со своим муженьком… насколько это возможно.

— В каком смысле? — дядюшка подал-таки голос, и следовательно, я поспешила, приняв его за спящего.

— Он ведь был… всегда был замороженным. Неживым… будто… и не должен был жить… и… никогда голос не повышал. Всегда с этой своей улыбочкой… взглядом разделывает, и улыбается… страшный человек…

Не помню. Я бы сжала голову, если бы это помогло выдавить из памяти хоть что-то. Я ведь… я ведь взрослой была. Или лишь казалась таковой? А по сути своей… ребенок? Пусть пеленки не пачкаю и даже столовые приборы изучить успела, но… меня ведь легко убедить.

В чем?

В чем угодно. В том, что отец любил мать, а она — его. Что жили они душа в душу, что… что вообще не семья была, а сказка. Так и есть… сказка… страшная.

— Она кричала… громко кричала… и потом стало тихо. Я спросила, в чем дело… меня там не должно было быть, но накануне в одной из нижних… комнат… обнаружили блох, и я принесла порошок… Агна же разозлилась, велела мне убираться и не лезть в чужие дела. А потом уже вечером я узнала… про взрыв… на полигоне. Я прилетела к ней… а там… инквизиция и… и Агна меня обняла. Сказала, что очень благодарна за поддержку, но мне лучше вернуться к себе… и ни о чем не беспокоиться.

Потому что она предусмотрительно побеспокоилась сама. И не только я подумала об этом. Я увидела отражение собственных мыслей в глазах Диттера, а еще… ненависть? Ко мне? За что? Я ведь… я не знала, что они творят. И останься жива, не знала бы себе и дальше. У меня не возникало желания копаться в прошлом, благо настоящее мое было достаточно успешным. И…

И разве мы выбираем, где рождаться?

— Потом… это были самые жуткие недели… я ждала, когда за мной придут. Я знала, что они должны, что… этот дом обыщут от крыши до подвалов, что… только никто не шел. Меня допросили, но как-то… не знаю, будто ответы мои заранее были известны и мне нужно было лишь подтвердить их. Я говорила то, чему меня учили… на всякий случай… и дело закрыли. Позже Агна… сказала, что не следует и думать о… я давала клятву… я дала столько клятв… но впервые, пожалуй, осознала, что она им может и не поверить. Особенно если я буду слишком часто появляться в ее жизни. А еще она заплатила моему мужу…

Диттер отвел взгляд. А я… пожала плечами.

Объяснятся? Навязываться? И не подумаю… меня скорее волнует другое. Дело близится к концу, а с ним и отсрочка, выпрошенная у Кхари. Свет не поможет, он и тетушке не помогает, кровь уже идет не только из ушей, а чернота внутри разбухла, давит на тело.

— Мы… долго говорили в тот вечер. И я… тогда я задумалась над тем, что имею… и мои дети… разве они не стоили моих амбиций?

Понятия не имею. Мне подобные вопросы вообще лучше не задавать. Поэтому лишь пожимаю плечами: мол, вы уж тут, тетушка дорогая, сами разберитесь, чего вам надо, всемирной славы или детей разумных…

— Агна… намекнула, что… сын Торви ее устроит, а вот наследник… я подписывала договор… отказ от прав… и больше… я строила свою жизнь… я просила прощения… просила…

Ее голова запрокинулась.

А Монк отступил.

— Да пребудет с ней Господь, — сказал он, закрывая глаза, после чего вытер руки о скатерть. — Стоит позвать целителя… засвидетельствовать время смерти. И причину.

Обширное кровоизлияние. Случается не только с дамами почтенного возраста, проявляющими излишнюю активность для этого самого возраста. Молоденький целитель явился в сопровождении двух жандармов. Был он полноват и преисполнен того чувства собственного достоинства, которое окружающим видно весьма и весьма явственно. А заодно уж имеет обыкновение вызывать у этих самых окружающих немалое раздражение и скрежет зубовный.

Мы зубами не скрежетали. Мы стояли в стороночке с видом в достаточной мере скорбным, чтобы нам выразили сочувствие.

— Я ее вскрою, — сказал целитель, будто делая нам одолжение. — Если вы, конечно, не возражаете… — Потом подумал и добавил: — Даже если возражаете, мне все равно придется, во избежание, так сказать, создания прецедента невскрытая по причине…

Он задумался, но подходящую причину не нашел.

— Простите, — взмахнула ресницами. — А не подскажете, где я могу найти мейстера Виннерхорфа?

ГЛАВА 51

Мы опоздали.

Я почему-то так и подумала, когда авто остановилось у знакомого уже домика. Небольшой, избавленный, что от колонн, что от портиков, что от иного вида излишеств, он был облеплен темными стеблями винограда. Будто попался в объятья гигантского чудовища, впрочем, держало оно дом бережно, даже с этакой толикой нежности.

Я оценила и аккуратные дорожки красного камня. И кусты, в чьих сложных формах явно угадывался извращенный человеческий вкус… вот кому и вправду может понравится куст в виде шахматного коня?

Белесая дверь. Молоток, на который никто не откликнулся. Вереница банок сбоку… сюда если и заглядывали, то давненько.

Лечебница тоже была закрыта.

— Ломай, — велел Диттер.

— Сам ломай, — Вильгельм поднял шарфик. — Я болею… мне плохо…

— Мне, можно подумать, хорошо… — Диттер толкнул дверь, но та устояла. А ручка, за которую он подергал, осталась в руках.

— Отойди, — я чувствовала в себе желание изменить мир, добавить в него ноту хаоса и разрушения, а потому дверь пнула от души. Хрустнул каблук, а следом и отменное дерево, не устоявшее перед моим порывом. Второй пинок. Второй пролом.

Туфли я выкинула и, примерившись, ударила плечом… выдрать пару досок и вовсе оказалось занятием плевым. И не дожидаясь разрешения, я переступила порог.

Воняло. Сладенько так, характерненько… помнится, в анатомичке как-то пахло похоже весьма… меня бабушка приводила в познавательных, так сказать, целях: одно дело изучать анатомию по атласам и совсем другое — видеть руками.

Так она и говорила.

Видеть.

Руками.

В первый раз, помнится, мне стало плохо еще до начала вскрытия, которое любезный Виннерхорф собирался провести для нас. Во второй — в процессе… и бабушку это несколько разозлило. Дома мы имели крайне неприятный разговор. Конечно, какая из меня ведьма, если я не способна к такой малости, как…

Я потом ходила в морг. Платила. Спускалась. Сидела среди мертвецов. Разглядывала, следила за работой целителей и штатных некромантов, которые к моему присутствию отнеслись с пониманием. У всех были дети… и далеко не все отправляли детей учиться ремеслу к другим людям. Но…

Позже я сама решилась. Научилась.

Не сразу, конечно… это не так просто — вскрыть человека, даже мертвого. Кожа кажется резиновой, а мышцы тугими, и приходится прикладывать усилие. Чуть переборщишь, и материал испорчен. Зачем мне это нужно было? Чтобы видеть.

Проклятья, они на всех по-разному действуют… бывает, что те самые прочные мышцы становились мягкими, что желе… или вовсе расползались… сила остается и после смерти. К примеру, собирается в жировых тканях, поэтому именно их и отдают на экспертизу первым делом. Или вот нервные… мозг не вскрывают сразу, слишком он мягок для этого.

Главное на первом этапе — аккуратно извлечь.

И поместить в емкость с формалином. Выдержать сутки. И уже потом, позже…

Мейстер стоял за моей спиной, иногда он перехватывал руку, направлял. Хвалил… говорил, что при должной тренировке из меня получился бы неплохой хирург. Не целитель, нет… но темные хирурги тоже нужны. Кто еще сможет столь же эффективно бороться с некрозами и останавливать сепсис?

И было дело, что я всерьез подумывала над его словами. Пока бабушка не засмеяла.

Хирург?

Мне и вправду хочется этого? Учиться, а выучившись, до конца дней своих ковыряться в чужих кишках? Собирать на столе идиотов, которые были слишком неосторожны, чтобы попасть под телегу? Отрезать ноги, отнимать руки?

Я отступилась.

Я так легко от всего отступалась… верила… она знала меня… изучила… пара слов, словно иголки под кожу, и вот уже я готова забыть… о чем? Обо всем.

Танцевальный вечер в школе?

Что мне там делать с простолюдинами.

Тот букетик цветов?

Мальчишка нищ или жаден, если не соизволил потратить пару марок на что-то более достойное. А еще ленив, если не сумел эти пару марок заработать.

Щенок?

От него в доме грязь и беспорядок, и если уж мне хочется завести собаку, что совершенно непонятно, поскольку очевидно же — я слишком эгоистична, чтобы заботиться о ком-то, — то стоит взять ее из питомника. С хорошей родословной, с…

А щенок уйдет на кухню. И с кухни тоже.

Слабая. Твою ж мать… я была такой слабой. Осталось лишь расплакаться, расписываясь в собственной никчемности. Вместо этого я отмахнулась от мухи.

Мух здесь было много. И вроде бы не сказать, чтобы жарко, но… они покрывали стены живым шевелящимся ковром. Они гудели и переползали друг через друга. Они поднимались, но лишь затем, чтобы опуститься вновь, прикрыть уродливо-светлый участок стены.

Мухи покрывали и тело.

— Кыш, — сказала я, подкрепив слова импульсом, и черная туча поднялась. Гудение стало оглушительным, а где-то за спиной цветисто выругался Диттер.

Да. Мухи — это неприятно. А личинки — некрасиво.

Сколько он здесь лежит? Дня два? Три?

Кабинет неплох. Стильный. Сдержанный. И весьма соответствует характеру… дубовые панели, суровые шкафы. Темно зеленые плотные портьеры, в складках которых тоже что-то да шевелилось, а что именно — лучше не приглядываться. Я и не приглядывалась.

Я обошла стул. Хмыкнула.

Револьвер на полу? Какая банальность. Выпал из руки? Или… я не полицейский, я не знаю, сколь это самоубийство действительно самоубийством является, но…

Лица почти не осталось. Мягкие ткани, разлагаясь, становятся хорошей пищей для личинок, и эти постарались. Их было слишком много, и казалось, что тело все еще живет, подрагивает.

— Твою ж… — Диттер добавил пару слов куда более эмоциональных. А я пожала плечами: жизнь, смерть… одно невозможно без другого. Но… здесь чувствовалось присутствие.

Божественное? Темное?

— Ты здесь? — спросила я. И душа отозвалась протяжным плачем-стоном… не забрали? Привязали к телу, пока то существует? И она, несчастная, вынуждена была ощущать все… это жестоко. Наверное.

Что я могу сделать? И могу ли вообще?

— Нет, — я вытянула руку, запрещая Диттеру подходить к столу. Слишком уж ненадежна моя связь с этим местом, не хватало, чтобы чужое рвение нарушило ее прежде, чем я узнаю, что здесь произошло.

Он ведь расскажет?

Расскажет.

Он не хотел дурного. Никогда и никому… Светлые целители априори не способны на зло. Во всяком случае, общество думает именно так, и никто в здравом своем уме не будет обществу перечить.

Мы тоже не будем. Мы послушаем.

О том, как молодой целитель, сильный и яркий, неглупый, красивый, пожалуй, а еще немного самолюбивый, ибо этот грех всем присущ, вне зависимости от цвета силы, отправился в маленький курортный городок. Почему сюда? Здесь продавали практику. Просили много, и юноше пришлось влезть в долги.

Но место… Все знают, что в этом городке живут темные. Состоятельные темные. И очень состоятельные темные. И они болеют, а что еще нужно целителю для успеха?

Нет, можно было бы пойти иным путем.

Устроиться в местную больничку, трудиться несколько лет, постепенно обзаводясь нужными связями. И еще надеяться на удачу, которая поможет карьере… он не хотел удачи. Он был уверен, что справится. И поначалу получалось. Не плохо весьма получалось, да…

Не настолько хорошо. Все-таки он не учел местной специфики. Темные болели, но очень редко, а обращаться предпочитали к людям знакомым, и в первые месяцы ему пришлось непросто…

Весь его заработок уходил на возврат долга. А тот, если и сокращался, то немного.

И однажды он с отчаянием подумал, что все-таки стоило начать с больнички, а практика… никуда бы она не делась. Именно тогда он и познакомился с женщиной, изменившей всю его жалкую жизнь.

Агна… была. И все этим сказано. Она появилась однажды в доме его. Огляделась. Поморщилась. И сказала:

— Здесь не мешало бы ремонт сделать. Кто пойдет к целителю, который не способен наскрести на жалкий ремонт?

— Простите, фройляйн…

— Фрау, — она кинула на стол кошелек. — Держи. Хватит, чтобы откупиться в этом месяце. В следующем я дам еще. А ты постарайся навести здесь порядок.

Любовь? О нет, сперва — страх. Агна подавляла. Она была мила и порой даже вежлива, хотя никогда не стеснялась высказывать, что думает о нем и его амбициях?

— Дурак. — Она как то вдруг оказалась в его постели, и это было чем-то естественным. Он знал, что Агна замужем и что разводиться она не станет. Как же… бросить титул и состояние? Чего ради? — Ты слишком мелочен… мыслить надо шире.

Он знал, что спит она не только с ним, хотя и соблюдает определенную осторожность, но ревновать… подобное безумие не приходило в голову.

Она сделала его тем, кем он являлся.

Пара фраз. Пара улыбок… пара оброненных в нужном месте слов. И вот уже вчерашний мальчишка, не знавший, как свести концы с концами, становится самым модным целителем в городе. И что с того, что исцелять ему доверяют мигрени и нервические расстройства, до которых барышни падки, пусть и ведьмы? Главное, платят…

Он переехал. И год спустя переехал вновь. И постепенно выкупил дом. Практика…

И тихая жизнь, где его ценили и уважали. Не о том ли он мечтал? Почему тогда мечта не приносила удовлетворения, а порой, наоборот, накатывала такая тоска, что впору повеситься…

— Тебе не хватает острых ощущений, — сказала как-то Агна. Она все еще появлялась в его жизни, и он, говоря по правде, не знал, стоит ли радоваться этим появлениям. Нет, с ней дышалось иначе.

Все было иначе. Ярче. По-настоящему…

— Сходи, что ли, в лечебницу подработай… для бедных, — Агна имела обыкновение садиться на его рабочий стол. Часто — нагой, и в этой наготе не было ничего пошлого. — Мне нужно будет кое-что проверить…

Возражать он не посмел. Отправился. И… да, болото всколыхнулось… как же… снизошел… доброта и понимание, недоступные большинству жителей проклятого городка, вызвали настоящее восхищение. А он испытал этакую подловатенькую гордость: ведь и вправду тратил силы на тех, кто того не стоил.

Агна появилась через пару месяцев.

— Найди мне мальчишку, лет этак семи-восьми… может, постарше… главное, чтобы одаренный был. Не важно, как…

Мальчишки в лечебнице появлялись частенько. Неусидчивый народ. То на речку полезут купаться ранней весной, чтобы слечь с горячкой, то с карьеров прыгают, а после переломы лечат, то по заброшенным домам лазят, уверенные в собственном бессмертии. Попадались и одаренные…

Этот попал с пробитой гвоздем ногой. И ладно бы сразу пришел, так нет же, уверенный, что способен с этакою пустяковой раной управиться, он гвоздь вытащил, а дырку залепил жеваным листом подорожника. Оно бы, может, и ничего, но гвоздь был грязный, нога — не чище, и в результате начался сепсис, о котором паренек молчал, страшась отцовского ремня, пока ногу не раздуло. И пованивать она стала изрядно.

И… быть бы ему покойником, когда б не способности мейстера Виннерхорфа. Ногу все одно пришлось отнять, некротическое разложение — вещь такая, с которой самые лучшие целители далеко не всегда сладить способны. Хорошо хоть распространение остановить удалось.

Мальчишку напоили морфием. А Виннерхорф, осмотрев пациента, заметил тлеющую искру дара. Темного… маленькую, слабенькую, но Агна ведь не говорила, что гореть та должна ярко…

Она сама навестила парнишку. И оплатила отдельную палату, куда после явилась с корзинкой сладостей и набором оловянных солдатиков… она велела мейстеру:

— Выйди, мы поговорим…

И он подчинился.

Ночью мальчишка умер. Нет, этакое случается. И целители не всесильны, если разобраться, тем более ампутацию и взрослые переносят тяжело… а тут гангрена… и как знать…

Никто не винил мейстера. Никто, кроме…

— Это ты его убила? — спросил он, когда Агна вновь поя вилась в его доме.

— Не говори глупостей, — она дернула плечиком и сняла платье. — У меня времени мало… богиня, как я устала от этой игры…

— Какой игры?

— Думаешь, легко притворяться любящей супругой? Терпеть вечные его измены, делать вид, что ничего не вижу, ничего не слышу… не понимаю… столько сил потратить, чтобы добиться его…

— Тогда зачем?

На сей раз ее нагота не произвела того завораживающего впечатления, что обычно. Да и… сама Агна была по-прежнему совершенна, но совершенство это угнетало.

— Зачем… какой же ты все таки дурачок, — она взъерошила его волосы. — Ради силы, конечно… и титул, и состояние… я привыкла к определенному уровню жизни, и ты, мой дорогой, при всем своем желании не сможешь его поддерживать. Но главное — это сила… ты не представляешь, что такое — живой источник в твоих руках… они все кичатся кровью рода, не понимают, что эта самая кровь не имеет значения…

Она вздохнула и потянулась за поцелуем. Она была жадной. Пила и почти выпивала его до дна, и после ее ухода мейстер Виннерхорф лежал обессиленный, а порой — стыдно признаться — плакал. Но уходя Агна велела:

— Найди мне другого мальчишку. Только постарайся не слишком искалеченного…

И он нашел. И другого. Третьего… их был десяток, мальчишек, отмеченных даром, не знающих об этом даре, который мог бы изменить жизнь, да и изменил, правда, не в ту сторону…

— Отлично, — сказала Агна, когда искра очередного пациента погасла. — Превосходно…

Она заглянула в глаза Виннерхорфа и произнесла:

— Мой пасынок заболеет… старшенький… надеюсь, ты понимаешь, как правильно его лечить…

Он понимал. И… сделал все, как должно. Но дар Мортимера горел слишком ярко, а может, все-таки дело было в крови, которая текла в его жилах? Его искра не погасла, но извратилась самым причудливым образом, что, впрочем, Агну лишь порадовало.

— Пускай, — сказала она, потягиваясь в постели. — Минус один ублюдок… остался второй. И с моим мальчиком надо что-то сделать… впрочем, я знаю, что именно… найди мне девочку. Одаренную. И желательно из такой семьи, в которой она будет лишней…

Эту просьбу он тоже исполнил. Девочка обошлась в пять сотен марок. Ей было пять. Она не разговаривала и отличалась диковатым норовом, что изрядно раздражало родителей, а также братьев с сестрами, и потому все лишь вздохнули с облегчением, когда милая леди решила поучаствовать в жизни сиротки.

Боялся ли он? Тогда нет. Это позже, когда спустя год пьяный мужик заявился, требуя вернуть дочь или заплатить двести марок, мейстер Виннерхорф испытал нечто похожее на страх. Впрочем, он быстро справился, протрезвил мужика и объяснил, что, конечно, сочувствует его утрате, но если тот продолжит обвинять уважаемого человека невесть в чем, то позовет жандармов. И уж они пусть решают, куда подевалось дитя.

Кому поверят? Известному на весь город целителю или старому алкоголику, который любил поколачивать домашних. И как знать, не забил ли он бедное дитя до смерти?

Мужичок поверил. Испугался и… исчез.

Агна же… Агна никогда не говорила, куда подевался ребенок, лишь обмолвилась:

— У всего есть своя цена, но порой ее можно переложить на плечи другого.

Стала ли она менее притягательна? Отнюдь. Когда ее не было, Виннерхорф чувствовал себя свободным и несчастным. Порой порывался уехать, как-то даже всерьез озаботился поиском новой практики, благо объявления о продаже в «Вестнике целителя» публиковали частенько, а в деньгах он стеснен не был, но смелости не хватало.

А потом Агна возвращалась.

Болезненное зависимое счастье, которого всегда будет мало. Она приходила. Говорила. О муже. О сыне, который, к счастью, начал поправляться и сила вернулась… о пасынке и о том, что его, пожалуй, придется отправить из дому, где все напоминает ему об утраченной силе… О школах, которые она подыскала. О старшеньком, его бы тоже куда-нибудь сослать, но здесь муж категорически против: изменившаяся сила сделала Мортимера неустойчивым…

Долгие годы связь эта тянулась.

Она была удавкой на шее, и даже когда Агна ослабляла ее, мейстер Виннерхорф не мог дышать. Он… у него иногда возникали романы с другими женщинами. Один почти настоящий… Та сестра милосердия была очень достойной женщиной. Умной. Понимающей. И на свою беду видела больше, нежели другие.

— Тебе стоит уехать отсюда, — сказала она как-то. Не в постели, отнюдь, с ней мейстер не позволял себе большего, нежели беседа за вечерним чаепитием. Но этих вечеров он ждал, пожалуй, не меньше, чем визитов Агны. А то и больше, потому что в махонькой каморке госпиталя, с чашкой в руках чувствовал себя наконец-то цельным. — И показаться хорошему проклятийнику. Я здесь ничем не помогу, но…

Она подарила амулет. Деревянное сердечко на кожаном шнурке. Осина. Омела. И намоленная кожа. Сперва амулет опалил, но после… в тот вечер он купил билет до столицы. И уехал на три дня.

Он нашел проклятийника. И выслушал много хорошего о том, кто навесил столь совершенное дурманящее заклятье. О нет, ничего столь уж незаконного, просто красивая паутинка, усиливающая естественные страсти… лишь в присутствии того, кто был ее создателем.

Некоторые используют подобные игрушки добровольно. Усиливают влечение к супруге или супругу… к любовнице опять же… но пара узелков… сомнительных таких узелков, которые сложно трактовать однозначно… паутинку-то снимут, но мейстеру Виннерхорфу, раз уж это украшение повесили без его на то согласия, лучше провести недельку-другую вдалеке от родных мест. Чтобы, так сказать, восстановить естественный рисунок тонких материй.

И он согласился. Ему как-то просто стало соглашаться с другими людьми.

Неделя… другая… в столице легко найти съемное жилье, а деньги у него имелись. Прогулки по парку. Тишина. И впервые — осознание того, что он совершил. По своей ли воле? Нет, принуждения не было… проклятийник подтвердит, что принуждения не было… и стало быть, оправдания для коронного суда у него нет. Да и… узнай некромант, что мейстер Виннерхорф причастен к проблемам его семейным и… суда не понадобится.

Страшно?

Впервые, пожалуй… и страх боролся с совестью, побеждая ее. Страх шептал, что, если уехать… далеко уехать… никто ничего не узнает. И мальчики остались живы… во всяком случае, те, которые сыновья некроманта… а другие? Он их не убивал, а потому…

Он спас многие жизни. Десятки жизней. И спасет куда больше… он искупит вину… делом искупит… и не о том ли твердят в храмах? А потому… он решился, он даже выбрал городок, не слишком маленький, но и не большой. Обыкновенный, каковых в Империи сотни… он постановил не возвращаться, здраво опасаясь, что Агна не отпустит. Он не учел одного: Агна никогда не умела ждать. Она просто появилась.

— Сбежать решил? — спросила, озираясь. Носик наморщила. — Продолжаешь тяготеть к убогости…

— К аскетизму.

Жилье он снял дешевое, а потому не самого приличного вида.

— Убогость, дорогой, убогость… что в жилье, что с женщинами… и вот скажи мне, пожалуйста, что тебя не устраивало?

— Я не… собираюсь участвовать в твоих… — разговаривать с ней оказалось сложно.

Он не раз и не два проигрывал в уме эту беседу. Подыскивал слова, составлял монологи, все до одного крайне убедительные, но на деле оказывалось, что смысла в словах нет. Никакого.

— Ты уже участвуешь. И довольно успешно.

— Ты заставила!

— Когда? — Она прикоснулась к его щеке, легкое движение, прохладный шелк перчаток, а его будто морозом пробрало.

— Я был у проклятийника…

— Дорогой мой, если бы я наложила подчинение, то беседовала бы не с тобой. А та пустяковина… это милая игрушка.

Ему показалось, что он задыхается.

— Скажи, — Агна приобняла его и положила голову на плечо. Теперь она говорила, касаясь губами уха. — Разве я заставляла тебя что-то делать? Я пошла тебе навстречу… ввела в круги, куда тебя не допустили бы ни через пять лет, ни через десять… помогла рассчитаться с долгами… позволила соблазнить себя… или этого ты не хотел?

Его бросало то в жар, то в холод.

— Ведьма.

Она лишь рассмеялась.

— Ты сам этого желал… успеха, известности… доброй славы…

— Я не хотел никого убивать.

— Ты никого и не убил. А что до остального, дорогой, то за все приходится платить, — она коснулась уха губами. — Не бойся, никто и ничего не узнает… я не настолько глупа, чтобы привлекать внимание инквизиции… да и ты мне еще пригодишься.

— Я не собираюсь больше…

— Конечно, не собираешься.

— И не позволю…

— Не позволишь… мне — точно не позволишь, а вот себе… как знать, как знать… скажи, куда ты хочешь уехать?

— Ты… не отпустишь?

— Почему? Уезжай… это даже мило… начать строить жизнь наново в каком-нибудь тихом городке, в котором все привыкли к прежнему целителю, а нового будут воспринимать как молодого и не слишком умелого… не слишком успешного… ты приживешься и через десяток-другой занудных старух зарекомендуешь себя достаточно, чтобы быть принятым в местное общество. Там подцепишь чью-нибудь дочурку или племяшку, которая слишком уж засиделась в девках, чтобы перебираться, и станешь совсем своим. Она родит тебе пяток детей и будет по вечерам вздыхать о загубленной молодости. А ты, видя эту расплывшуюся курицу, станешь попивать… обыкновенная такая жизнь. Ты и вправду этого хочешь?

И да. И нет.

И когда она была рядом, ему было сложно думать.

Она ушла. Утром. И ничего не сказала. А он вернулся домой. Как раз успел на похороны… кто ж знал, что особа столь юных лет и на вид вполне здоровая не лишена проблем с сердцем. Взяло и остановилось… и да, ему было стыдно, потому что он подозревал, кто помог сердцу остановиться: Агна не любила делиться игрушками. Но знание это ничего не изменило. Разве что чая вечернего он лишился, и с ним какой то лучшей части себя.

Годы шли. Он и вправду обжился в городке, став если не знаменитостью, то человеком вполне известным. Обзавелся не только обширной практикой, оставив, правда, несколько часов дежурства в лечебнице, просто для души, но и приличным счетом в банке, который удвоился после весьма удачного вложения… и второго… третьего.

С ним стали считаться. Советоваться даже, выслушивая ответы без прежней снисходительной вежливости.

Ему сватали девиц, впрочем, не слишком активно, а потому удавалось избегать неприятных бесед… иногда обращались с записками от Агны. А он не сопротивлялся?

Признать смерть старухи Бизенштроцель естественной? Почему бы и нет, благо яд использовали редкий, этакий не каждый целитель почует. Или вот помочь с лечением человеку хорошему, всецело достойному, но попавшему в весьма непростую ситуацию? Тем паче за достойное вознаграждение… остановить сердце лошади… животное жаль, тем паче столь дорогое… или выписать немного не те капли… в конце концов, давление у пожилой дамы и вправду низковатое, не по возрасту, а что аневризма… простите, она столь мала, что ее легко и не заметить.

Как ни странно он начал получать определенное удовольствие весьма извращенного толка, чувствуя свою власть над людьми и судьбами их. И сила его, что бы там ни говорили, не спешила уходить, а двери храма не смыкались перед святотатцем.

Он… ответит. И отвечает. Он исправно перечисляет часть денег на благотворительность, а в лечебнице берется за самых тяжелых, порой и вовсе безнадежных пациентов. И да, это работает на репутацию… в городе его любят.

Постепенно он уверился, что так будет если не всегда, то очень и очень долго. А потом случилась та история с проклятым клубом.

И он испугался. Вновь.

Только теперь страх был иного свойства, весьма животного. Вот так взять и лишиться всего? Репутации, имени… и пуля в висок, выпущенная главой жандармерии, уже казалась весьма разумным выходом. Мейстер и сам попробовал было. Нет, не стреляться, просто достать револьвер и приложить к голове. Закрыть глаза. Взвести курок и…

Он лишь представил, как пуля вылетает из раскаленного ствола, окруженная облаком пороховых газов. Как с легкостью пробивает она и кожу, и такую тонкую височную кость. Как опаляет клетки мозга, запечатывая входное отверстие, и уже в черепной коробке, теряя скорость, деформируясь, стирает саму суть его, человека…

Это было отвратительно. Да и… К клубу он отношения не имел.

— Боишься? — Агна знала, когда стоит появиться. Она пришла, по-прежнему прекрасная, будто время не имело над нею власти. — Бойся. Страх отрезвляет. А то в этом треклятом городке все словно уснули…

Была ночь. Зима и дождь. И револьвер лежал в своем ящике, а мейстер знал, что там он и останется. У него не хватит духу, он слишком труслив, а заодно уж слишком любит никчемную свою жизнь, чтобы вот так взять и лишиться ее. Он… уедет. Возможно, на Острова. Там ценят специалистов, а он, что бы там ни говорили, высококлассный целитель.

— Успокойся, тебя не тронут, — Агна присела на край стола и развязала плащ. — А с возрастом ты стал лучше… появилось что-то такое, донельзя мужское.

— Это ты?

— Это я.

— Ты поняла, о чем я…

Она поморщилась.

— Если ты полагаешь, что я стою за этой компанией придурков, решивших поиграть с инквизицией, то нет. Я не настолько глупа. Они сами собой завелись. И я предпочту не думать, что или кто стал причиной… и тебе не советую. А вот воспользоваться ситуацией будет полезно.

— Как воспользоваться?

Алое платье. Как кровь. Ярче крови. И бесстыдно короткое. Шелк льнет к ее коже, подчеркивая фарфоровую белизну.

— Обыкновенно… в городском совете появится много свободных мест. И мне придется постараться, чтобы заняли их правильные люди… этот город забыл, под чьим покровительством находится. А мой муж больше интересуется наукой, чем политикой. Впрочем… он мне не мешает…

Ушла она незадолго до полуночи.

И как ни странно визит этот успокоил. Если Агна сказала, что инквизиции нет дела до мелких грешков одного почтенного целителя, то так тому и быть. Да и… кто в этом безумном городе в принципе безгрешен?

Все получилось как должно.

Бургомистр остался на своем посту, хотя и стоило ему это немалых сил и изрядной доли власти, которой пришлось поделиться взамен на поддержку. А вот сам состав городского совета изрядно изменился. Впрочем, политика была мейстеру неинтересна. Он с головой ушел в дела, стремясь все силы отдавать работе, благо с просьбами ныне притихли: недавнее присутствие инквизиции весьма положительно сказалось на моральном облике города.

А потому и мейстер Виннерхорф занялся тем, чем положено заниматься целителю.

ГЛАВА 52

Я моргнула.

Держать ноющую душу не так и просто, а уж эти стенания… убивал, помогал… спасал несчастных… многим давал шанс… лично воспитал две дюжины талантливых мальчиков, которым оплатил дальше обучение в королевской Академии… и разве этого мало, чтобы заслужить прощение?

Не знаю. Мало. Много. Эта бухгалтерия, подозреваю, крепко отличается от той, которая привычна мне. Пусть Ей рассказывает, может, она и вправду решит, что достаточно.

Или нет.

Дальше.

Новорожденный, дар которого легко погасить. И Агна впервые хохочет, словно сумасшедшая.

— Нет, — говорит она ночью, — у него не будет иных наследников… кровь… раз уж ему так важна кровь…

Она сама находит девушку, подходящую для ее сына. Она составляет нужное зелье. И плетет заклятье. Нет, не приворот… зачем так грубо, когда можно действовать гораздо-гораздо тоньше… и она злится, когда девица рожает дочь.

— Ты не понимаешь, — со временем Агна, словно убедившись, что в этом мире появился человек, от которого нет нужды прятаться, становится куда как откровенней. — Эти идиоты убеждены, что наследовать может лишь мужчина, что… могли бы подумать, кому поклоняются. Она ведь женщина!

Агна не старела. Или он настолько привык к ней, что не замечал этого?

— Ничего… где один младенец, там и второй…

— Девочка не выдержит. Ей бы отдохнуть пару лет… — несмотря ни на что, мейстер Виннерхорф был все же целителем.

Но Агна отмахнулась.

— Не выдержит эта, выдержит другая. Надо спешить, пока мой дорогой сынок вообще хоть на что-то способен…

Нет, сына она любила. Чуть больше, чем остальных людей, и гораздо меньше, нежели себя саму. И к этой ее черствости мейстер Виннерхорф тоже успел привыкнуть. В конце концов, смешно ждать от ведьмы иного.

Сестра Франсин тоже родила дочь.

— Идиотка, — сказала Агна. — Но пускай живут… на всякий случай. Пригодятся… дорогой, у меня к тебе иное предложение… у моего супруга возникла безумная идея… я ему говорила, что она действительно безумна, но, к великому моему сожалению, он успел поделиться идеей не только со мной. И был до отвращения убедителен. Пока идет этап теоретической разработки, но я его знаю, не отступится… и короне проект интересен. Нам в перспективе нужен будет целитель.

Что он испытал, узнав о сути проекта?

Не отвращение, ибо давно уже очерствел душой. И не восторг, впрочем, по той же причине. Лишь пожал плечами и предупредил:

— Не думаете же вы, что у вас получится с первого раза?

А некромант, глядя в глаза, ответил:

— Главное, чтобы вы старались не меньше, чем для моей жены.

И это было хорошим предупреждением. И да, мейстер Виннерхорф действительно старался. Он просто не привык плохо делать свою работу…

Дальше.

Да, мои предположения были верны.

Проект закрыли, финансирование прекратили. Но разве Вирхдаммтервег могли остановить подобные досадные мелочи? Денег у рода всегда хватало, и дед не дрогнувшей рукой пустил семейное состояние во благо грядущего научного прорыва. И если сперва речь шла о суммах относительно небольших, то…

Наука — дело дорогое. И опасное.

…Агна злилась, но в кои-то веки не могла повлиять на мужа. Да и сын был на его стороне. Их следовало остановить, но… Агна привыкла действовать чужими руками. А раз уж сложилась удобная ситуация, то почему бы не избавиться от поднадоевшей невестки, к мнению которой дорогой супруг стал прислушиваться больше, нежели к голосу жены.

Пара намеков. Несколько оброненных вскользь фраз… она всегда была умненькой девочкой, но вместе с тем довольно мнительной. И поселить в ее сердце страх ничего не стоило.

На что бабушка рассчитывала? Невестка обратится к короне? А та, памятуя о собственном недавнем участии в проекте, поспешит замять скандал? И пара чересчур увлекшихся наукой некромантов просто перестанет существовать. Титул и имущество не тронут без веского повода, а…

Она не учла, что девочка чересчур долго находилась в немалом напряжении. Сорвалась. Стала кричать, угрожать…

Что случилось? Виннерхорф точно не знает, но догадывается: Норман убил супругу. Нечаянно. Агна обронила лишь, что… так даже лучше.

Двойной несчастный случай.

Полигон?

Его заказал мой дед. Зачем? Кто знает. Но заказ поступил незадолго до взрыва. И мейстер Виннерхорф предполагает… исключительно предполагает, что старый лис собирался скрыть убийство. К чему лишнее внимание семье? Будь смерть иной, возможно, он обратился бы к услугам мейстера, но если уж пришлось ехать на полигон, значит, причина была слишком очевидна, чтобы оставлять тело… скажем так, цельным. А дальше… дальше что-то пошло не так.

Агна?

Она позвала помочь. С подземельями. Да, ему приходилось спускаться… участвовать… старый паук не любил новых людей, здраво полагая, что лучше уж пусть семья будет в курсе маленькой его тайны, а мейстер Виннерхорф — почти семья…

Он сделал яд. И сам разнес по камерам. Он всегда приносил отвары, укрепляющие ли, успокаивающие, главное, что люди ему верили. Иные и симпатизировали, из тех, которые в любом видят друга… да, таких было немного… но выпили все.

Умерли? Конечно.

Он подарил им быструю безболезненную смерть, и это благо, поскольку старик под конец вовсе лишился ума. Чего стоит одна лишь его идея, что сильная физическая боль способна затмить душевную и облегчить период адаптации… боль некромант причинять умел.

Что дальше?

Тела убрали. И да, он помог Агне. А кто еще? Ее наглый пасынок, попытавшийся было шантажировать ту, которая заменила ему мать? Или второй сын, слишком идеалистичный, чтобы мараться в чужой смерти? Нет, мейстер Виннерхорф не мог оставить свою возлюбленную теперь, когда был так ей нужен.

Он помог. Всего-то и надо было, что отнести тела поглубже в хитросплетения ходов, благо скала под домом была изгрызена, что сыр мышами. А там… тьма всегда голодна. Что с лабораториями? Их запечатали. Навесили отвращающие заклятья и забыли… да, с преогромным облегчением забыли.

Агна же… Она играла вдову. Ей пришлось приложить изрядно усилий, чтобы в эту игру поверили. Кажется, инквизиция что-то да подозревала. Ее вызывали на допросы, а дознаватель поселился при доме и жил почти год…

Не помню.

Морщусь, пытаясь вызвать в памяти тот самый год и дознавателя, но… не помню. Совсем… все будто в тумане. Завтраки вот помню. Наши с бабушкой посиделки у камина. Она читает мне сказки, ту черную книгу, которую обычным детям давать в руки не стоит.

Но я — не обычная.

Храм помню. И бабушку, стоящую на пороге. Почему на пороге? Не знаю. Она говорит, но я не слышу. Я не хочу быть в этом храме, потому что… меня предали. Снова.

— Дальше, — я сжимаю кулаки, и когти уходят в плоть, но боли, способной отрезвить, нет. Ничего нет.

Они не поженились. Почему? Глупый вопрос. Разве женщина из благородного рода снизойдет до какого-то там целителя… нет, это слишком подозрительно, тем более в городе и без того ходят неприятные слухи. Агна, конечно, выше слухов, но…

Она привечала его. По старой памяти, но…

То, что с ней неладно, мейстер Виннерхорф понял далеко не сразу. Сколько времени прошло? Год или два? Или пять? Главное, что за это время Агна вдруг постарела, причем как-то сразу и вдруг.

— Не нравлюсь? — спросила она как-то, заметив его удивленный взгляд. — Старуха.

Ей шел возраст. Она сделалась тоньше, более хрупкой и воздушной. И седину в волосах не пыталась скрыть краской. Но сама, стоя у зеркала, ревниво осматривала свое отражение.

— Ты по-прежнему прекрасна.

— А ты по-прежнему дурак, — Агна вздохнула. — И я, выходит, не лучше, если всерьез надеялась обмануть ее… Помнишь, я говорила, что за все придется платить?

Он взял руку Агны в свои. И удивился тому, до чего она холодна.

— Мне казалось, я нашла способ повесить свои долги на других, но… ты выполнишь еще одну мою просьбу?

— Да.

— Хорошо… знаешь, мне жаль, что я не так ограничена, как моя бестолковая сестрица… хорошо бы было, верно? Ты любишь меня, я люблю тебя… и больше нам ничего не надо. Мы бы сбежали на край Империи… или в Колонии… там, говорят, затеряться легче, и жили бы вдвоем в маленьком домике, счастливые исключительно тем, что есть друг у друга.

Горькая усмешка. И прозрачная слеза, которая так и не упала. Агна никогда не плакала.

— Но моя беда в том, что этого мало… мне всегда было мало… и теперь… пообещай.

— Обещаю.

— Поклянись.

— Клянусь.

— Кровью.

И она протянула темный кривой нож вида преотвратительного, а мейстер Виннерхорф, не раздумывая, полоснул клинком по ладони. И кровь вошла в металл, но это почему-то не удивило.

— Клянусь исполнить твою просьбу, даже если это будет стоить мне жизни…

Мир задрожал, потревоженный мушиными крыльями. И пространство изогнулось, готовое рассыпаться на куски. Я чувствовала близость тьмы, как и эта заблудшая душа, которая, впрочем, не испытывала страха…

— О чем она попросила?

И мне ответили:

— Убить тебя.

Значит, все-таки мейстер… как? Яд? Отсроченное проклятье? Но это умно… убить и уехать, позволяя мне тихо умереть от треклятой почечной колики. И дядюшка из кожи вон вывернется, призывая своего приятеля из жандармерии помочь, ведь, признай смерть нечистой, дело с передачей наследства затянется…

Я разжала руку, позволяя душе отступить.

Так ли важно, как он это сделал? Меня гораздо больше занимал вопрос: зачем?

Я сидела на качелях. В запущенном саду этого дома нашлись и качели. Они, обглоданные ветрами и вылизанные дождем до черноты, покачивались на проржавевших цепях и преотвратно скрипели, вызывая в душе горячее желание кого-нибудь проклясть.

Я сидела. Я держалась за цепи. И пыталась замерзнуть. Дождь шел. Шел и шел… и шел… и был бесконечен, как моя тоска. На меня смотрела бездна, я смотрелась в нее, и это было напрочь лишено хоть какого-то смысла. Кажется, рядышком, в кустах разросшегося шиповника, тихо замерзал Монк. Я чувствовала близость света.

Зачем ей меня убивать?

Или…

Качели ныли. Душа болела. А желание проклясть кого-нибудь крепло, прямо руки зудеть начали.

— Все еще страдаешь? — Диттер появился из темноты и уселся рядом, накинул на плечи мои куртку. — Вымокла вся. Так и заболеть недолго.

Куртка его была теплой, и это тоже злило.

— Я мертвая.

— Я тоже… почти. Дело близится к концу и…

Он замолчал.

Дело… Да. Я и забыла. Близится оно… к концу… а с ним и отсрочка, богиней данная.

— Тебе страшно умирать? — спросила я, позволяя обнять себя. Он хотя бы теплый, раз уж холода я не ощущаю в принципе, то тепло — совсем иное дело.

— Страшно.

— А я не помню, успела ли испугаться…

— Нет. — Он убрал мокрые волосы с моего лица и, встав, легко подхватил меня на руки. — Этот ублюдок оставил подробное признание. Он отравил тебя одним… довольно сложным ядом… который туманит разум, вызывает галлюцинации и вместе с тем не причиняет боли.

Откуда этот яд взялся?

Хотя… глупый вопрос. Из алхимической лаборатории нашего особняка. Полагаю, очередное почти гениальное творение моей дорогой бабушки. И все равно непонятно зачем…

— Куда ты меня несешь?

— Домой.

— А…

— Вильгельм задержаниями занят. Пришло время зачистки. Он привлек кое-кого из местных…

Под ногами хлюпало. А я подумала, что меня никогда в жизни не носили на руках, разве что няньки… или вот гувернантка одна, чье имя я забыла, да и лица тоже не помню, только лишь, что была она мягкой и пахла пряниками. Их она прятала в складках платья и давала перед сном.

Надо будет найти записи. В домовых книгах должно остаться имя… и ее отыскать… пригласить в дом… у меня там дети, в конце концов, а я понятия не имею, как их воспитывать. Так пусть же займется кто-то толковый и…

Меня усадили в машину. И накрыли влажноватым пледом, что было напрочь лишено смысла, поскольку простуда мне совершенно точно не грозила. А Диттер… сдается мне, все закончится сегодня или завтра, и значит, заболеть он просто-напросто не успеет.

— А Монк?

— У него свои дела. — Диттер поправил одеяло. — Этот город забыл, что такое свет… и Монку придется нелегко.

А то… среди темных-то источников.

— Кого задерживают?

Диттер пожал плечами:

— Всех… мачеху твоего того друга… и мать той девушки, которая замуж выходит. Помнишь? Родителей Гертруды…

И список не ограничится только ими.

— Вильгельм вернется поздно и будет злым.

— А он добрым бывает?

Смешок. И теплый палец касается носа.

— Бывает. Когда виновные наказаны…

Машина рокочет, но голос ее как-то тих и печален или это моя меланхолия гасит окружающие звуки? Я не смотрю на дорогу, благо Диттер неплохо управляется с автомобилем. А вот его разглядываю. Упрямый… И я не хочу, чтобы он умирал.

У бабки ведь получилось. Как? Она знала, что я вернусь… она… почему сама не воспользовалась ритуалом? Или… я знаю, у кого спросить, но сомневаюсь, снизойдет ли Она до ответов. Но кто мешает попытаться?

— Почему он такой?

Я не хочу говорить о деле. О своей смерти. Или скорой — Диттера… о городе и безумии, которое прочно в нем поселилось. А больше нам, если подумать, и говорить не о чем.

— Кто? Вильгельм? Просто… сила меняет. Божественная — особенно. А он просил ее… он хотел раскрыть одно дело… в общем, у него было две сестры. Сейчас — одна. Вторая покончила с собой… кажется… он никогда не говорил прямо, но иногда не выдерживал… и я думаю, что он считает виновным в этой смерти отца… но и сам не способен понять, что произошло. Именно поэтому он просил дать силы. И получил ее.

— Не помогло.

Диттер не ответил. Впрочем, слова и не были нужны.

А бабушка, о чем она просила?

ГЛАВА 53

Гюнтер вынес зонт. Он стоял над нами, этаким немым укором. И ведь… он в доме от моего рождения, до моего рождения и даже до появления на свет отца. Мог ли он не знать, что происходит?

Я не стала выбираться из теплого кокона одеяла.

Не мог. Знал. И молчал? Или… клятва крови держала? Но я ведь тоже кровь от крови этого проклятого рода. Во всяком случае, была.

Диттер вытащил меня из машины и понес в дом.

На паркете оставались грязные следы, а благородные предки молча взирали на нас с портретов. Мой где-то здесь тоже имеется… бабушка заказала, когда поняла, что скоро ее не станет.

Она была… Ведьмой. Доброй с теми, кто ей нужен, но и только.

На втором этаже свет горел. Свет провели не так и давно… уже после смерти родителей, я помню, подписывала счета, совершенно безумные, к слову, ведь дом старый и со своей спецификой. Стены не хотели принимать провода, а лампы то и дело взрывались. Но ничего. Привык. И мне стоило бы. Дверь в комнату Диттер открыл пинком. И меня на кровать бросил, правда, на этом все хорошее и вселяющее определенные надежды на продолжение вечера закончилось, поскольку инквизитор соизволил удалиться в ванную комнату, а вернулся с полотенцем.

— Ты знаешь, что, если много думать, морщины появятся? — поинтересовался он, накрывая меня этим самым полотенцем. — Волосы мокрые… сама мокрая… о чем ты только думала?

— Мертвые не болеют.

— Это науке еще не известно…

От полотенца приторно пахло ванилью. Впрочем, кое в чем он был прав. Мокрая одежда изрядно раздражала, и поэтому от платья я избавилась, как и от белья. Отправила на пол чулки, потянулась и широко зевнула.

— Именно, — Диттер стыдливо отвернулся. Хотя… там, куда отвернулся, зеркало стояло. Хорошее. Большое. — Ложись и отдыхай. Хочешь, горячего молока принесу?

— Не хочу. — Я полотенчико поправила, поскольку нечего смущать взор дознавателей этакой нечеловеческою красотой. — Я хочу, чтобы ты со мной посидел. Или опасаешься за честь?

— Не осталось ее.

— У кого?

— Пожалуй, что ни у кого, — признал Диттер и присел рядом. — Это и отвратительно… я привык, что инквизиция стоит на страже добра… а теперь…

А теперь непонятно, где именно добро и вообще…

— Монк сказал, скоро нас ждут перемены, но пока лучше побыть здесь, тем более дело закончить надо и… я тебе соврал. Раньше. На самом деле я так и не придумал, что сестре написать.

Это он у меня совета спрашивает?

— Ничего не пиши, — подумав, решила я.

— Почему?

— Вильгельм сообщит, что ты доблестно погиб при исполнении… если напишешь, получится, что ты знал, что собираешься умереть. Знал и не приехал сказать лично. Не навестил, — я замолчала, подбирая слова. — Это довольно… подло. И не говори, что не хотел беспокоить. Она имеет право знать, понимаешь?

Диттер кивнул, хотя и как-то рассеянно. Похоже, мысли его были где-то далеко от дел насущных.

— Поэтому… при исполнении и никак иначе. Может, тебе и медаль какую выправят? Посмертно?

— Может…

— А хочешь, я денег дам… у меня много… честно говоря, я только и умею, что их зарабатывать… нет, тратить тоже, но зарабатываю все равно больше. На приют вот отпишу, раз уж обещала крышу… и твоей сестре могу.

— Не надо.

— Я не хочу превратиться в старуху Биттершнильц, — почему-то я четко осознавала сейчас, какое будущее меня ждет. И оно, бездна его задери, мне совершенно не нравилось.

Одиночество.

Гюнтер единственной компанией, и то пока не состарится… где-то на третьем этаже Рашья со своими девочками, которых, конечно, будут учить и вообще… когда-нибудь она сменит Гюнтера. Девочки… рано говорить, но подруг у меня не было и, крепко подозреваю, не будет.

Я или подпишу с ними договор на кровь, или однажды они покинут этот дом. А я… я останусь наедине со своими заводами и фабриками, управляющими, которые будут меняться, не меняя ничего в принципе. С проектами и их воплощением.

Финансовые схемы. Потоки. И… проклятье, тоска безбрежная, из которой не вырваться. Не хочу.

Благотворительность не спасет. Во всяком случае, та, которой я готова заняться. Поездки по сиротским приютам. Угодливые взрослые, дрессированные дети… меня стошнит на третьем визите. Нет, я лучше чек выпишу, избавляя себя от этого представления. А потому…

— Поцелуй меня, что ли? — как-то безнадежно предложила я. А Диттер взял и исполнил просьбу.

И видят боги, это было хорошо.

Мертвые способны притворяться живыми.

Иначе у нас вряд ли что-то получилось бы. Но вот если тепла достаточно для двоих, если сердце начинает стучать быстрее и в принципе… в принципе я не хочу думать о вещах подобных, поскольку эти мысли здорово опошляют случившееся.

Нет, я не против пошлости. Но… не сейчас. Не здесь.

Просто… мертвые способны притворяться живыми, если поделиться с ними силой и этой самой жизнью, которой в нем и так осталось на донышке.

Я легла, подперев подбородок рукой. Спит. И сон глубокий, неестественно, я бы сказала, глубокий… дыхание ровное, что хорошо, но тьма в груди свила гнездо, она тоже дремлет, то ли после секса, то ли по воле божественной, главное, что время еще не вышло. А у меня появляется подленькая мыслишка сделать так, чтобы оно не вышло вовсе. Это ведь несложно, верно?

Бросить все. Уехать. Колонии, Острова… бездна мироздания. Главное, не завершать… и жить… жить вдвоем… он будет делиться со мной силой, а я — заботиться о нем, как умею. Правда, умею я хреновато, надо быть честной с собой, но… со временем научусь. Возможно.

Правда, Диттер не согласится. Но у меня осталось то зелье в лаборатории. Одной капли хватит, чтобы решить проблему… Интересно, его тоже моя бабка варила? Не удивлюсь, если так…

Я вздохнула. Нет. Я не хочу, чтобы из-за зелья. Мне этого будет недостаточно. Я вздохнула и, наклонившись, коснулась губами щеки. Какая холодная… ледяная просто. Я бы согрела его, но, боюсь, попытайся я сейчас, просто вытяну остатки тепла. А потому лишь поправлю одеяло и уберусь.

Хороший мальчик. И всегда таким был. Правильным. Серьезным.

А я? Я… никогда и никого всерьез не принимала. И жить привыкла легко. И эта ночь ничего не изменит. Наверное… я подняла полотенце и на цыпочках вышла в коридор. Дверь закрыла аккуратно. И обернувшись, увидела Вильгельма.

— Он-то хоть выжил? — поинтересовался старший дознаватель, который и сам выглядел не слишком-то хорошо. Он сидел на полу, как был, в одежде. И пальто его кашемировое промокло, а еще пропиталось грязью и дымом. Огнем. Кровью. Болью… и он принес сладкий вкус чужих страданий.

— Спит, — сказала я, полотенце поправляя. — И жить еще будет… некоторое время.

— Пока мы…

— Да.

— И что думаешь?

Он смотрел на меня снизу вверх и казался таким ошеломляюще беспомощным, что меня прямо-таки неудержимо тянуло погладить его по волосам и успокоить какой-нибудь глупостью.

— Думаю, свернуть тебе шею, а его забрать и уехать подальше отсюда, — честно призналась я. Правда, добавила: — Только он не согласится, а зелья использовать… это все испортит.

— Есть чему портиться?

— Не знаю, — я вздохнула. — Он… хороший. Я не слишком. И мы на редкость не подходим друг другу…

— Это точно, — Вильгельм потер руку с содранной кожей.

— Наверное, хорошо, что он умрет раньше, чем поймет это, да?

— Наверное…

— Плохо?

Инквизитор, как ни странно, кивнул. А я предложила:

— В кабинете есть виски… я пока оденусь. А ты напивайся, здесь можно… безопасно в какой-то мере…

Он успел выпить. Вытащил самую запыленную бутылку, которую наспех отер рукавом пальто. И устроившись в кресле, стянул заляпанные рыжей грязью ботинки.

— Ваш герр Герман сбежал, — сказал Вильгельм, прижимая бутылку к груди. — Но его найдут… когда-нибудь найдут…

Я не стала спорить. Пусть ищут. Человек он пробивной, сильный, и знает, чего хочет.

— В принципе он особо и не замешан… так, убрал в стол пару листов с лишними показаниями, подчистил несколько дел… подписал свидетельства о смерти…

Выданные нашим добрым мейстером Биннерхофом.

— Взятки брал, опять же… отделался бы каторгой.

О нет, ему на каторге делать нечего. Скорее всего, он давно подозревал, что однажды придется покинуть гостеприимный наш городок, а потому, готова поклясться, подготовился. И если так, то найти его будет непросто. Да и кто станет землю рыть ради обыкновенного взяточника? Нет, герр Герман точно знал, когда стоит остановиться.

— А в остальном… — Вильгельм хлебнул из горла и поморщился. — Гадость… ненавижу напиваться.

— Тогда не напивайся.

— А что делать?

Философский вопрос. И ответа у меня нет. Я вздохнула, а Вильгельм опять хлебнул из бутылки.

— Все… просто… на них висела клятва, но Монк избавил… сильный засранец… если готов поделиться наследством, то твои проблемы помогут решить… еще и подскажут, как именно… она их находила. Она обещала помощь. Правда, стоила та прилично, но… оставалось все равно больше…

— Моя тетка?

— Или твоя сестра. Они обе пропали.

Тетка или сестра… Или сестра…

— Когда я только… вернулась… в первую ночь мои кузены попытались разрушить усыпальницу. Все сбежались на грохот… на тетушке было кружевное белье, я еще подумала, кого она в таком виде ждет? А если… вот и связь с Мортимером. И если давняя, то она вполне могла оказаться в курсе дел его старых…

Думать вслух легко. Я представила этих двоих. А почему, собственно говоря, и нет? Она ведь была, как выразился мой дорогой дядюшка — с ним, надеюсь, все в порядке? — хорошенькой. И платье носила с горошками. Что до остального…

Она ведь тоже ведьмой была, если мой отец с ней связался. Амулет носила? Почему бы и нет… Обиделась, когда он не исполнил договор? Определенно. Добавим вторую беременность, выкидыш… достаточно, чтобы обозлиться? Еще как… смерть отца, и вместе с тем я становлюсь законной наследницей. Что получает тетка? Надо было сразу задержать их всех… и допросить.

— Скажи, — Вильгельм скинул ботинки и пошевелил пальцами. Полосатые носки его были весьма уродливы. — Есть способ оставить его в живых? Свет отказал, а тьма… ей ведь тоже нужны порядочные люди. А этот засранец, мало того что невезучий, так еще и порядочный до отвращения.

— Не знаю.

Я… спрошу. У меня накопилось много вопросов. Вот только цена их…

— Кровью поделишься?

Вильгельм приоткрыл глаз.

— Мне немного… тьма любит подарки… особенно от света.

Он кивнул, уточнив:

— Сейчас?

Я прислушалась к себе. Нет. Не время. Пусть ночь и вообще, но… мне нужна передышка. А еще я хочу кое-что сделать. Давно пора бы…

Я покинула гостиную. Работать по ночам — признак дурного тона, так говорила бабушка. Почему? Не ответит. И дом промолчит. Ради власти? Но… тогда она бы не успокоилась после смерти деда. Или… она и не успокоилась. Она была частью города, просто незаметной, но в руках ее собрались многие нити. Ей достаточно было шепнуть пару слов, чтобы…

В моем кабинете пахло корицей. И свежий кофе подали незамедлительно.

— Гюнтер, — я взглянула на старика по-новому. — Скажите… моя бабушка, фрау Агна… отличалась сложным характером, верно?

Он слегка наклонил голову, что можно было счесть за согласие.

— Она ведь не только со мной возилась.

Прикрытые глаза. Отлично.

— Приводила мою сестру сюда?

Удивления нет, следовательно, Гюнтер был в курсе… и допросить бы его, но… Вирхдаммтервег не выдают тех, кого полагают своими. А Гюнтер давно стал членом нашей семьи.

— И в храм тоже?

Легкое пожатие плечами.

— Это она должна была стать наследницей?

Вздох.

— Гюнтер… — я замолчала, пытаясь подобрать подходящие слова. — Говорите уже, право слово, пока я в состоянии выслушать вас. А то ведь и вправду…

Я умерла, но я вернулась и превратилась в помеху. Однако то письмо… бабушка была уверена, что у меня получится воскреснуть. Следовательно… следовательно, это было частью одного большого плана. Какого? Она ведь не рассчитывала в самом-то деле занять мое нынешнее немертвое тело? Это слишком уж… фантастично.

— Я не могу, фройляйн, — тихо произнес Гюнтер. — Видит богиня, я бы хотел вам помочь, но клятва держит. Я скажу лишь… вам стоит быть очень осторожной.

Понятно.

И не понятно. Я взмахом руки отпустила его, впрочем…

— Погодите. Будьте так любезны вызвать Аарона Марковича. Я напишу несколько писем и… мне понадобится поверенный.

И что-то подсказывало мне, что делами стоит заняться незамедлительно. Итак. Во-первых, во что обойдется треклятая крыша? Тысяч десяти им хватит? Пускай. И Аарон Маркович проследит, чтобы чек попал в нужные руки. Дальше…

Рашья и девочки.

Если мои опасения верны, им грозит возвращение на проклятый берег. А значит… снова тысяч десять, но с ограниченным правом распоряжаться. Аарон Маркович присмотрит им дом где-нибудь в городе, желательно не этом. Счета на девочек с ежемесячной выплатой. Рекомендательные письма… Дядя, впрочем, присмотрит, ему я тоже напишу. Если жив останется.

Дядя… проще было бы, будь он рядом, но нет же… искать? Времени нет. Я набросала схему. В принципе… титул и майорат… титул — пускай, он не особо, как мне кажется, нужен дядюшке, а вот что касается остального… деньги ему тоже не нужны, но это еще не повод отдавать их кому то другому.

Что у нас там… Земли?

С землей сложнее всего. Неотчуждаемая собственность, однако… собственность можно заложить, скажем, под триста годовых… мало ли, мне нужны были деньги. А что заложила я ее своей дочерней фирме, так земля моя, что хочу, то и делаю… Пока земля моя.

Я нехорошо усмехнулась. Продолжим…

Фабрики…

Оборудование… акт списания и передачи, как устаревшего другой моей компании за весьма символическое вознаграждение в тридцать серебряных марок. И тут же — договор аренды по завышенной цене… и добавим штрафные санкции в случае досрочного расторжения.

Контракты…

Было искушение перезаключить их… нет, это нужно ехать, искать людей, оформлять бумаги… а если проще? Если, скажем, компания, с которой подписаны контракты, будет куплена другой компанией… отлично, и имущество, движимое и недвижимое, отойдет новому владельцу…

Гуталиновый завод.

Вполне доходное производство, но… если взять активы и заложить, скажем, в обмен на получение драгоценностей… а те являются личным имуществом, которое я могу завещать, кому пожелаю…

Я улыбалась.

Титул? Пожалуйста.

Дом. Его я тоже отдам. Но кто бы знал, сколько этот дом требует денег… и не только на оплату слуг.

Аарон Маркович явился несколькими часами позже. Выглядел он уставшим и расстроенным, что, впрочем, нисколько не сказалось на профессиональных его способностях. Он быстро понял, что я делаю, и усмехнулся:

— Да… мне всегда казалось, что ваша бабушка вас серьезно недооценивает…

— А она недооценивала? — Я потерла переносицу. Ненавижу много писать, но пришлось… и завещание составить, такое вот, чтобы сестрица моя при всем желании его опротестовать не сумела.

— Ваш дар, дорогая, был нестабилен, а желание учиться…

— Отсутствовало.

— Не то чтобы… но она не видела в вас искры того таланта, которым обладала сама. Впрочем, как и другого, — Аарон Маркович пролистал черновики. — На это понадобится время и… если хотите оформить все должным образом, то и немалая сумма…

Я открыла ящик стола и вытащила коробку, в которой хранила кое-что на всякий случай. Горсточка неограненных алмазов, пара сапфиров и среднего качества изумруды. Нет, имелись и марки, что бумажные, что чеканные, но драгоценные камни, особенно неоформленные, порой куда как удобнее.

— Хватит? — Я высыпала их на носовой платок. — А вот со временем сложнее… его у меня осталось немного.

И Аарон Маркович вздохнул.

— Постарайтесь все-таки… поберечься, — произнес он.

— Постараюсь.

ГЛАВА 54

Я вернулась к Диттеру на рассвете. Забралась в кровать, прижалась к горячему его боку и, обняв, закрыла глаза. Я не сплю. Я разучилась спать.

Зато научилась чувствовать, и теперь кажется, что эта моя предыдущая жизнь была ненастоящей. Будто и не жизнь, а затянувшийся нелепый сон, в котором я играла навязанную мне роль.

Леди не…

Дорогая, тебе стоит быть…

Твоя мать была бы недовольна…

Она умела играть на слабостях, моя недобрая бабушка, и знала меня лучше, чем кто бы то ни был. И не только меня. Она понимала, что умирает, и…

Что бы я сделала на ее месте? То, что и делала.

Нашла наследника. Только вот она… нас двое, я и сестра, о которой я, впрочем, до недавнего времени понятия не имела. И она лучше… у нее дар стабилен, сколь понимаю, а еще она талантлива… да, может, то зелье сварила и не она, но… лицемерие и лицедейство, великие ведьминские науки, которые мне как то не давались. В этом ли дело? Или в договоре, до которого не добраться.

Дед взял и вычеркнул Летицию из списка наследников, лишив ее надежды… и не только ее… они нашли друг друга, моя дорогая бабушка и правильная ее внучка. Нашли и… почему было просто не избавиться от меня? К чему такие сложности, когда есть тысяча и один простой путь. Яд, например.

Их ведь столько… медленные и быстрые. Простые, вроде вытяжки тиссовых ягод, или сложные, которые варятся месяцами и настаиваются того дольше… известные и якобы исчезнувшие.

Яды, которые нет нужды подмешивать в питье.

Я ведь читала… Отравленные перчатки. Или розы, чей аромат изменяется под действием особого зелья, и дурманит, дурманит… Те, которыми пропитывают воск… пусть в доме уже не пользовались свечами, но всегда оставалась лаборатория… или вот еще уголь для алхимической печи, пара капель на него… в конце концов, яд был использован, и я умерла. Но… через столько лет… почему? Не понимаю. И это непонимание обескураживало.

Утром. Я спрошу утром.

А пока… я лежу и слушаю дыхание мужчины, который, пожалуй, был мне не безразличен. И я не уверена, что это любовь. Я понятия не имею, что такое любовь и способна ли я в принципе на подобные эмоции, но… я не хочу, чтобы он умер.

Я?

Я уже мертва и этого факта не изменить. Я могу притворяться живой. И притворяться, как показала сегодняшняя ночь, вполне успешно. Но… я все равно мертва. И даже как-то пообвыклась с нынешним своим состоянием. На самом деле в нем немало плюсов, но… он дышит. И улыбается во сне. И тьма в его груди дает нам шанс. Небольшой, она ведь все-таки темнота…

— Привет, — сказала я, глядя в его светлые глаза. — Знаешь, я подумала, что ты должен на мне жениться.

— Вот так просто?

— А тебе сложностей в жизни мало?

Диттер рассмеялся, и смех этот не был обиден. А отсмеявшись, сказал:

— Признавайся, что ты задумала?

Если бы я знала… может, мне просто замуж захотелось. Я ведь все-таки женщина и…

— У меня белое платье есть… правда, в нем меня хоронили, но Гюнтер позаботился, чтобы привели в порядок… только тетушка пару жемчужин срезала, а так…

— А у меня кольца нет, — пожаловался Диттер.

— И костюма.

— Костюм есть.

— То дерьмо, которое ты носишь, нельзя назвать костюмом…

— Будем ссориться или жениться?

— Так ты все-таки не против?

— Я же не сбежал.

— Куда тебе бежать, — я спустила ноги и потрогала пальцами пол. — Одевайся… времени не так и много.

Диттер хмыкнул и сказал:

— Все-таки задумала.

Нет.

И… да… и скорее есть ощущение, что так будет правильно. Я чувствую на себе взгляд, и в этом взгляде хотелось бы видеть одобрение, но… боги наблюдают и только. А люди… я ведь все равно человек? Пусть немножечко не такой, как другие… платье стало слегка великовато, но в принципе смотрелось неплохо. А вот фата куда-то потерялась.

— Ты красивая, — в моей гардеробной сидела девочка. Отмытая. Причесанная. С волосами, заплетенными в две тугие косички. И с виду несчастная. — И не злая. Мама сказала, чтобы я тебе не попадалась… что ты разозлишься и выгонишь нас. Ты выгонишь?

— Нет.

Я подумала и, оглядевшись, вытащила из вазы букет сухих роз.

— Хочешь быть подружкой невесты? — спросила, засовывая мятый цветок в волосы ребенка.

— А что мне надо делать? — соглашаться та не спешила, явив редкостное для ее возраста благоразумие. Пахло от девочки сладко…

— Ничего… разве что… ты больше не слышишь голосов?

Девочка задумалась, но после все же мотнула головой.

— Нет. Но… я слышу, как тебя зовут. А ты не слышишь?

Нет. Но подозреваю, что это пока. И времени у нас не осталось…

— Послушай, — я присела, разглядывая ее. Что я знаю о детях? Они бегают. Кричат. Быстро растут и капризничают. Ими занимаются гувернантки и няньки… и дети растут. Эта, похоже, растет быстрее других, пусть и не телом. — Сегодня, возможно… я уйду и не вернусь. Тогда ты скажешь своей матушке, что вам нужно уходить. Ничего здесь не берите, просто уходите. Запомни адрес…

Я повторила трижды, и девочка кивнула.

— Хорошо. Я оставила этому человеку распоряжения. У вас будет дом. И деньги, которых хватит, чтобы жить…

А еще Аарон Маркович оформит опекунство. Дядюшка, чувствую, не слишком обрадуется, но долг исполнит, и значит, ни до Рашьи, ни до детей никто не доберется…

— Ты подрастешь и пойдешь учиться. Обещай.

— Обещаю, — ответила она.

И я поверила.

А малышка добавила:

— Дом говорит, что у тебя все получится.

Хотелось бы…

— Знаешь, — Вильгельм посторонился, пропуская меня в кабинет. — Даже не могу сказать, поздравить его или посочувствовать…

Ради этакого случая он облачился в строгий костюм того глубокого темно-зеленого цвета, который людям несведущим кажется почти черным.

Блестели запонки и глаза. Удавка галстука прочно сжимала шею, и Вильгельм то и дело просовывал под нее пальцы, однако избавиться вовсе не спешил. Почему-то я не удивилась, обнаружив в гостиной белые розы — наверняка Гюнтер постарался, — и Монка, который в отличие от роз был растрепан и выглядел не по-праздничному мрачным.

Свет его дрожал, грозя погаснуть в любой момент, а тело… тело, сдается мне, вскоре не выдержит силы божественной благодати.

— И то, и другое.

Жених выглядел подозрительно довольным.

Нет, я понимаю, что счастье, оно такое… с привкусом безумия. Да и… я ведь сама предложила. А он согласился. И все вокруг поддержали… и есть ли в этом смысл?

— Я позволил себе принести, — Гюнтер с поклоном протянул поднос, на котором виднелась маленькая бархатная коробочка. — Ваша матушка как-то посетовала, что вынуждена была принять родовые артефакты Вирхдаммтервег, тогда как ее род имел собственные…

Два кольца… Два треклятых кольца из лунного серебра. Красивые, чего уж тут. Широкие ободки, на которых вьются то ли узоры, то ли руны, складываясь в сложное заклятье древнего языка. Надо же… а ведь я совсем ничего не знаю про род матушки, кроме того, что этот род не помог.

Иили помогать было некому?

— Благодарю, — я протянула коробочку Диттеру, надеясь, что у него хватит здравого смысла не перечить. В конце концов, потом купит мне другое колечко… если доживет.

Наверное, он подумал о том же.

— Спасибо.

Молитву читал Монк. Вильгельм устроился в кресле и оттуда мрачно наблюдал за происходящим. Гюнтер позволил себе достать платок.

Я же… Молилась? Нет, свету молиться поздновато уже… просто говорила. Про себя. С ним и с другими, если они есть, не важно, отражением единого великого бога, воплощениями его или собственно самостоятельными сущностями. Главное, сущности эти вполне способны были понять меня. Услышать.

Я никогда не была доброй и вряд ли таковой стану. Добродетельность? Смешно… добродетель и ведьма — вещи несовместимые… Смирение? Любовь к ближнему? Нет, это для других… для правильных… таких, как Диттер, который смотрит на меня и так, что…

Он бы отказался. Если бы не знал, что умрет. Перед смертью все кажется немножечко иным. И… и допустим, будь у него больше времени, он бы подумал, что недостоин. Кто он и кто я… кто мы оба перед лицом вечности? Какие глупые мысли.

А сухие розы ощерились шипами.

Улыбается. И я улыбаюсь в ответ. Не хочу, потому что улыбающаяся невеста выглядит сущей идиоткой, только не получается… все будет хорошо.

Когда-нибудь. У кого-нибудь… и скепсис во взгляде Вильгельма лишь заставляет стиснуть зубы. Не позволю… не знаю как, но я не позволю ему умереть. А потом… как-нибудь… не уживемся? И ладно, разводы не запрещены… главное, чтобы жил.

Голос Монка доносится откуда-то сверху. Или сбоку. Он далекий, как звон колоколов…

В этой церкви многие собрались, чтобы посмотреть на невесту, которую молодой барон привез из-за моря. Поговаривали, будто у этой невесты все тело покрыто шерстью и хвост имеется, а женился он, потому как девка — не просто так девка.

Ведьма. Сильная.

Колокола гудели. И толпа у церкви волновалась. Первые ряды смыкались теснее, не желая пропускать остальных. Во-первых, любопытно было всем, во-вторых, поговаривали, что за хвостатой невестой батюшка ее, изрядный язычник, но богатый, дал два воза золота, а еще серебра немерено. И это серебро по старой традиции будут в толпу кидать.

Я вздохнула. И осмотрелась.

Храм был… и не был. Было здание, но лишенное силы, обездоленное. И я, чувствуя боль его, коснулась колонны. Сквозь колючую ткань перчаток — местные одеяния пусть и отличались роскошью, но были на редкость неудобны — я ощутила холодный камень.

Проснись. И живи… я наклонилась, касаясь этого камня губами, наполняя его своим дыханием. И сила, спавшая во мне, очнулась, потянулась, переливаясь в пустой сосуд.

Да, так будет хорошо.

Замолчали жрецы. Громкие и шумные. Пустые, как их храм, хотя и обряженные в богатые одежды. Мне были непонятны они, а они, я чувствовала, не понимали меня. Но мой супруг, мужчина, который держал меня за руку, взмахнул, и песнопения продолжились.

Хорошо.

Он заглянул мне в глаза и спросил:

— Что ты сделала?

— Место, — мне было легко говорить с ним, поскольку он видел и знал куда больше других людей. И что самое удивительное, это знание не испугало и не отвратило его. — Пустое. Было. Теперь Она придет.

Он кивнул. Он склонил голову, окинув храм новым взглядом, и произнес:

— Тогда надо подготовить ей дом… еще один.

Здешние дома, возведенные из серого камня, были строги и темны. Они напоминали мне то самое платье, в которое меня облачили служанки, — тяжелое и тесное.

Пусть. Так надо. Он сказал, а я верю и буду терпеть.

— Уже недолго осталось, — мой муж умел улыбаться, и в глазах его загорались алые искры силы. — Потерпи…

Терплю.

И склоняю голову, позволяя водрузить на нее тяжелый венец. Целую крест. Иду за толстым жрецом, который поглядывает на меня со смесью любопытства, отвращения и брезгливости. Я прощаю ему…

На плечи ложится меховая шуба. А муж мой, прижав меня к себе, говорит:

— Теперь никто не осмелится косо на тебя посмотреть…

Осмелятся. Мы оба знаем. Но… этот обряд по обычаю его земли защитит меня и перед законом, и отчасти перед людьми. Поэтому… пускай.

Он насыпает мне в ладонь монеты, звонкую медь, в которой поблескивают кусочки серебра.

— Радуйтесь! — Я уже немного понимаю жесткий неприятный язык его народа. — Славьте баронессу…

Я кидаю монеты. Черпаю и кидаю.

Люди воют. Бросаются под ноги. Затевается драка и льется кровь… пускай, этой земле кровь нужна. И я, улыбаясь уже по-настоящему счастливо, зачерпываю новую горсть. Пускай… вечером мы вернемся в храм. И принесем новые дары.

Он сам разрежет руку, пустив себе кровь.

А я, встав за спиной, произнесу слова, которые уже однажды сказала, пробуждая ото сна ту, что стала частью меня. И она, оглядевшись, увидит, что новый дом построен.

И это хорошо…

Я моргнула. И коснулась щеки, стирая прикосновение прохладных губ. Осмотрелась… Монк, Вильгельм… Диттер с кольцами. Я сама. Букет в руках. Изморозь на стекле. Ощущение некоторой неправильности.

Он был мертв, мой предок. Он был мертв, когда вернулся в эту землю и привез с собой не только новую жену, но и новую богиню. Он… он никак не мог иметь детей. Тогда откуда они взялись? Те трое сыновей, о которых повествуют семейные хроники. Или… я ведь уже поняла, что хроникам доверяют далеко не все.

Значит…

Нет, речь вряд ли пойдет об измене. Мне показалось, что девушка была искренне привязана к своему супругу. Да и он смотрел на нее с явной нежностью.

Значит…

Они просто нашли кого-то подходящего.

И привели его к богине…

Или ее.

— Все хорошо? — Диттер спугнул важную мысль, но я простила его.

— Все. Хорошо. Наверное… нам… стоит прогуляться в одно место. И спросить… если нам, конечно, ответят…

Дом усмехнулся. Он, созданный изначально вовсе не для людей, мог бы рассказать многое. Но к чему? Во многих знаниях многие печали.

ГЛАВА 55

А в подземелье мы нашли тетушку. Она лежала, пожалуй, давно, хотя и была еще вполне жива. Ее лицо посерело, а на губах пророс мох, но кто-то позаботился, чтобы жизнь удержалась в этом теле подольше. Это было жестоко.

— Ты… — тетушка глотала собственную кровь. — Это ты… ты виновата… ты должна была уйти… просто уйти…

— И вернуться, — я присела, положив руку на грудь.

Нет, не помогу. Проклятье ее парализовало, но не лишило способности чувствовать.

— Я могу тебя отпустить.

Она смежила веки.

— Это ведь моя сестрица все затеяла, верно? Сейчас… почему? — Я вместе с ней ощущала, как гниет тело, как расползаются мышцы и трещат под тяжестью их кости.

Я слышала вонь. И сдерживала крик.

— Агна… ее… избаловала… все позволено… сила… сильным сила… слабым… — изо рта тетки пошла кровь, а я с сожалением убрала руку.

Огляделась. Вот как-то… надо было хоть нож прихватить, что ли. Нет, я вполне способна свернуть человеку шею, но вот… ножом было бы сподручней.

— Отойди, — велел Диттер. — И отвернись. Пожалуйста.

Я отвернулась. Мне не сложно. Я слышала мерзкий чавкающий звук… ножа он тоже не прихватил, а вот камень взять додумался.

— Свидетель, между прочим, — Вильгельм был преисполнен странной меланхолии. — А еще, подозреваю, в храме нам будут не рады…

Вздохнул тихонечко Монк.

— Тогда вам лучше уйти, — я повернулась к маленькому жрецу. — Тебе точно. Ты будешь… лишним.

— Нет.

Вильгельм так же молча покачал головой. Диттер и вовсе сделал вид, будто не услышал предложения. А я… я поняла, что все идет именно так, как должно.

Вот лестница. И ступеньки. И голос, зовущий меня. Нет, не по имени. Он взывает к самой сути моей, а потому устоять невозможно. Я и не хочу… не хватало, чтобы я отступила теперь.

Вперед.

Белое платье. Розы… я притащила сюда розы… пускай, авось и пригодятся… если что, хотя бы алтарь украшу. Впрочем, его украсили и без меня: на камне лежала голова. Вполне себе человеческая и довольно свежая с виду, а главное, весьма и весьма знакомая. Герр Герман, стало быть, не сбежал. Что ж… у каждого своя дорога.

— Здравствуй, — сказала я той, которая глядела на голову с немалым удивлением в золотых глазах. — И прости, что задержалась…

— Ничего, — этот голос наполнил маленький храм. — Мы подождали. Мы умеем ждать.

Я говорила, что вкус у моей дорогой сестрицы отсутствует напрочь? Да и разум тоже.

Алые свободные одежды, конечно, хорошо… и ткань великолепная, насыщенного темно-красного цвета… шелк переливается, льнет к бледной коже, вот только кожа эта кажется немного рыхловатой. И пятна краски на нее легли неровно.

Красная.

Конечно.

И золотая, но золота немного. Оно капельками собралось на скулах, поднимаясь к вискам, тогда как алая краска толстым слоем покрывала и щеки, и переносицу, и лоб. Волосы сестрица выкрасила в черный и зачесала, несколько, правда, перетянув, отчего лоб ее казался слишком гладким, а глаза приобрели нехарактерную прежде раскосость.

— Утра доброго, — сказала я, решив все же быть вежливой. — И куда это ты так вырядилась?

Она была боса. И на щиколотках поблескивали браслеты. Они же унизывали запястья, мешаясь друг с другом, сливаясь в один неудобный, полагаю, и отвратного вида золотой ком.

— Склоните головы пред ее ликом, — велела сестрица, вытаскивая из шелковых складок нож. Такой хорошо знакомый нож… стоило припрятать его понадежней, но кто ж знал, мне казалось, что надежней храма места нет, а оно вон как оказывается.

— Ибо грядет время истины!

А пафоса-то, пафоса… и глаза блестят, зрачки расширены… чего она накурилась? Или наглоталась?

— Слушай, что за дурь ты затеяла? — я отпустила руку Диттера, отчаянно надеясь, что у него хватит ума не лезть на рожон. В конце концов, даже я ощущаю, что в этом неуклюжем тельце собрались немалые силы.

Может, поэтому Летиция и сошла с ума? Все-таки у каждого есть свой предел, а сестрица…

Она рассмеялась, и от смеха этого запахло кровью. Надо же… а ведь знакомо…

— Ты… ты думаешь, что самая умная? — спросила сестрица, и крутанула запястьем. Какой-то неприятный такой жест, у нормального человека связки не позволят подобное сделать.

Но сила загудела. А дознаватели рухнули. Вот стояли, и вот уже лежат, свернувшись, схватившись за голову, не способные справиться с болью, отголоски которой я ощущала.

Монк… Исчез? Или… его я потеряла. Но когда? По пути сюда? Или уже в Храме? Свет не может раствориться без остатка, но вполне способен спрятаться во тьме.

— Я заберу их жизни.

— Заберешь, — не стала спорить я. Возражать безумцам в принципе не стоит.

— А ты… ты будешь служить мне… верой и правдой… — она вдруг тряхнула головой, будто сбрасывая пелену морока и заговорила иначе. — Она… она любила меня больше… она сказала, что ты — ничтожество… такое же, как твоя мать… беспомощная и капризная, избалованная…

— Ты сейчас о бабке? Она была редкостной сучкой, как мне кажется.

— Что ты понимаешь?! — злоба исказила и без того не слишком симпатичное личико. — Она меня любила… по-настоящему любила… она одна…

— Она тебе это сказала? — я подошла к статуе и села у ее ног. — Поговорим?

— Она…

— Тебе было плохо дома, верно? Твоя мать не слишком-то тебя жаловала. Она рассчитывала потеснить мою. Занять ее место. Стать хозяйкой дома… если бы родился мальчик, так бы и вышло, но увы, она родила тебя, а девочка в этом доме уже имелась. К чему вторая?

А глаз то у нее дернулся.

— Ей платили содержание. Дом вот прикупили. Но это — крохи… она злилась и злость вымещала на тебе, верно?

— Что ты понимаешь…

— Я понимаю, что, если бы моя бабка и вправду любила тебя, она бы забрала сюда.

— Она не могла!

— Почему?

— Договор!

— Я его читала, — я пожала плечами. — Там говорится лишь, что ты не имеешь права претендовать на титул и наследство, но ни слова о том, где и с кем ты должна жить. Правда в том, дорогая, что моя бабка любила и умела играть с людьми… с тобой вот… со мной… мне было одиноко. Ты не представляешь, до чего мне было одиноко… я бы душу отдала за кого-то, кто был бы рядом… и сестре бы обрадовалась. И она знала…

Тоскливая тишина моей комнаты. Вышивка заброшенная. Книга, раскрытая посередине, но я, сколь ни пытаюсь, не могу вспомнить и строчки. Аромат бабушкиных духов. Ее прикосновение.

Ей надо уходить. Ей жаль, что придется оставить меня одну, но я ведь уже большая. Я найду себе занятие… найду непременно… и жаль, что я не смогла ни с кем подружиться. Но что сделаешь. Характер. У всех Вирхдаммтервег непростой характер. А я — истинная Вирхдаммтервег.

— Ты лжешь.

И тьма сгущается.

Я слышу ее, такую близкую и такую чужую, подневольную. Выходит, у сестрицы получилось ее стреножить… и все те смерти — это не просто так, это тоже эксперимент, хотя и совершенно безумный, но, кажется, вполне успешный.

— В чем? Ты ведь читала. Вспомни, — я не смотрела на нее. Лучше руки разглядывать. Когти вот… интересно, если покрыть их алым лаком, они будут выглядеть менее устрашающе?

— Ей было просто удобнее управлять нами. Разделяй и… каждой по капле внимания… а еще правильные слова, чтобы в головах появлялись правильные мысли. Мне вот она говорила, что у меня на редкость тяжелый характер, — я коснулась виска. — Что из-за него у меня нет друзей… и не только друзей… а тебе внушала, что ты никому не нужна. Только ей… и что ты заслуживаешь большего.

— Заслуживаю.

Сестрица стиснула кулаки. И тьма ощерилась тысячей голодных ртов. Если они хлынут, если… я не устою. Эта сила, чувствую, размажет меня по стенам, скрутит, раздерет на клочки, а после выпьет. И я стану частью этой тьмы.

Я слышала плач заблудших душ. И боль их. И память.

— Тогда почему она просто не дала тебе то, чего ты заслуживаешь? Чего ты хотела? Денег? У нее имелись собственные счета…

— На которых было пусто! — взвизгнула сестрица. — Да как ты не понимаешь! Богиня! Неужели ты и вправду настолько глупа…

Пускай. Я согласна быть глупой, пусть мне объяснят.

…Вильгельм поднялся на колено. А Диттер упер крылатую трость в пол. И крылья птицы изогнулись, будто принимая на себя всю тяжесть заемной силы.

— Наш дед… он был одержим идеей стать знаменитым. Совершить переворот в науке… и он был близок… он не понял, насколько был близок и до чего ошибался… знаешь в чем? Он сам проводил ритуалы… сам! Как же, поделиться с кем-то славой… но он… он был мужчиной! — Эти слова она выкрикнула, и даже тьма поморщилась: она тоже не любила истерик.

— И что? — я поморгала и округлила ротик.

Дура? Дур не принимают всерьез. К дурам относятся снисходительно и спускают им куда больше, нежели людям умным. А раз уж так… стоит воспользоваться образом.

Трость вибрировала, а Диттер плел заклятье. И нельзя было смотреть на него, равно как и на Вильгельма.

Эти двое привыкли работать в одной связке. И надеюсь, у них получится…

— А то, что только ее жрица стоит над смертью… только она может совершить обмен так, чтобы не пострадали обе стороны… забрать силу у одного и отдать другому. Этот род… бабушка смеялась… они так тряслись над чистотой крови, что забыли, с чего все началось. Кровь не имеет значения… только посвящение… только сила… только готовность служить.

А вот теперь я слушала, стараясь не пропустить ни слова. Хотя тьма звала. Она знала мое имя. Она шептала, вздыхала и плакала. Она стенала, жалуясь на жестокость той, которая не позволила душам переступить грань между мирами. Поймала. Заперла. Она требовала у меня помощи. И грозилась.

— Агна пришла в этот дом, надеясь добраться до старых записей… она многое слышала про род Вирхдаммтервег и желала проверить… а когда попала в храм, когда прикоснулась к ней… — Сестрица повернулась к богине, правда, что-то не заметила я в ее движениях и тени почтительности. — Тогда и поняла все… тогда и… она сидела в архивах. Читала… выискивала крохи информации. Они все… первые Вирхдамм тервег, все до одного умирали… а мертвый не может иметь детей… поэтому просто брали подходящих, чтобы не возникало кривотолков. Уже потом кто-то додумался, что можно сначала завести ребенка, а потом умирать…

Логично. И возникает вопрос, почему остальные не поступили так же. Это ведь вполне очевидный вариант. Или… не все так просто?

— Его сын погиб во время смуты, так и не пройдя посвящения… а уже его сын и знать не знал, как умереть, чтобы вернуться… они становились обычными, если ты понимаешь. Да, одаренными. Сильными. Способными ко многому, но обычными… и забывали… постепенно забывали.

А тьма вот помнит. И богиня.

Она смотрит на нас, и я ощущаю взгляд ее, преисполненный печали. Ведь все должно было быть иначе… она так надеялась, что, не способная изменить старый мир, переменит новый. Сделает его чуть более… мягким? Светлым?

Зачем это тьме… или…

Я буду слушать. Я пойму. Или хотя бы постараюсь.

— Мужчины стоят выше женщин… мужчины решают за женщин, как им жить… мужчины ограниченны и глупы…

Далеко не все.

И если уж Летиции не везло в личной жизни, то к чему всех вокруг виноватыми делать? Я поерзала.

Заклятье, невероятно сложное и красивое в этой своей сложности, было почти завершено. И тьма терпела присутствие света, будто понимая свою в нем нужду.

— Она нашла… описание… она… узнала о многом…

— У той несчастной девочки, которой обещала защиту? Как ее звали?

— Какая разница?!

— Действительно, никакой… она просто пыталась спастись, верно? Не стать очередным воплощением богини, которое должны были принести в жертву… но ее предали. Сначала бабуля, которой нужна была лишь информация, а потом и родной брат… Не стоит верить людям, верно?

Сестрица лишь пожала плечами.

— Или… она позволила дядюшке забрать несчастную? Та отыграла свою роль, а вот кхариты… они ведь тоже о многом знали, верно?

— Еще одно извращенное учение. Они были созданы, чтобы охранять жриц Кхари, чтобы подчиняться им во всем, но позабыли о своем предназначении.

Печально. Прежде всего для жриц Кхари.

— Но ты права… она выменяла несколько интересных свитков. И сопоставив их с тем, что знала, сумела добиться ответа богини.

Добиться? Глупость какая. Кхари или отвечает, или нет. И чаще, конечно, молчит, но сейчас она здесь и улыбается. Неужели сестрица не чувствует этой улыбки?

А присутствие?

У меня вот мурашки по коже идут, а Летиция спокойна и задумчива, окруженная коконом своей тьмы. Стоит, покачивается.

— Так значит, бабуля стала жрицей… а дед ушел в эксперименты.

— Она ему приносила свитки. Пыталась убедить, только он отмахнулся. Ненаучно и вообще, что женщина понимает в делах серьезных, — щека Летиции дернулась. — Он не желал зависеть от прихотей божества. Ему требовался рецепт, понимаешь?

Не очень, но на всякий случай кивну.

— И он его искал… сначала при поддержке короны, а потом…

— За свои деньги.

— Именно… он потратил почти все… и он не остановился бы… боги, бабушке пришлось закладывать свои драгоценности, чтобы никто ничего не понял. К тому же… это было опасно. Если бы кто-то узнал, чем они занимаются…

Финансовые проблемы перестали бы казаться такими уж проблемами.

— А потом он умер… оставил ей долги и умер… и ей снова пришлось изворачиваться…

Печальненько. В том, что бабуля умела изворачиваться, я не сомневалась.

— Она не знала, что делать, но оказалось, что у тебя талант… единственный, пожалуй, который есть… сначала… сначала она просто жалела тебя…

Ага, сиротку несчастную. Сироток, как выяснилось, моя бабуля особенно любила.

Но дело, полагаю, в ином. Я была жива и я являлась наследницей, законной, известной, чья кандидатура не вызывала сомнений. Следовательно, достаточно было тихо оформить бумаги и жить. А вот случись со мной несчастье, и…

Бабуля предъявила бы Летицию, но… приняли бы ее? Или, может, тетушка Фелиция вспомнила бы, что сын ее тоже обладает какими-никакими правами? Да и дядюшка Мортимер, полагаю, счел бы возможным вмешаться.

Нет, моя смерть была невыгодна. А потом…

Как и когда я стала зарабатывать? Не помню… нет, мы вели тихий уединенный образ жизни, но деньги… деньги наверняка уходили. Содержание дома обходится в немалую сумму, мне ли не знать. Зарплата слугам. Текущие расходы, ибо ни бабушка, ни я не привыкли себе отказывать в мелочах, вроде свежих фруктов зимой…

Ее комитеты, которые она не могла оставить. Благотворительность. Помощь городу… какие-то там клубы, совершенно бессмысленные, как по мне, но требовавшие присутствия, ибо, не приведите боги, пойдут слухи, что в благородном семействе Вирхдаммтервег не все так ладно.

Я помню бумаги. Она пыталась разобраться в них, следуя советам Аарона Марковича, но тот сам был далек от дел денежных и мог лишь уберечь от ошибок явных.

Я добралась до тех бумаг. И увлеклась. Я… словно прозрела? Пожалуй. Талант? Скорее всего. Я не против назвать это талантом. Главное, что к шестнадцати я крепко держала финансовые нити в своих руках. И этим купила себе еще несколько лет жизни. И за это меня ненавидят.

Тьма попритихла, но не стоит обманываться, ослабни воля моей сестрицы хоть на миг, и этот поток пропащих душ сорвется с привязи. Тогда всем будет плохо. Щит дрожит, он готов, вот только… сколь бы сложен ни был, но выдержит ли он?

— Я хотела убрать тебя, но я обещала… ты так искренне занялась восстановлением семейного состояния, что право слово, мешать тебе не следовало, — она вздохнула. — Жаль… бабушка ушла.

— Сама?

А то ведь с нее станется, чувствую.

— Ее силы иссякли. Она… не решилась пройти до конца. Но она передала мне все свои знания, — и тьма, зажатая в кулачке, визжит. — Она привела меня сюда… мне было пятнадцать. Она нашла мужчину, который лишил меня невинности… а я вырезала ему сердце. И это стало хорошим подарком.

Да? Как-то иные у меня представления о хороших подарках. Впрочем, кто я такая?

— Милость богини коснулась меня… а ты… ты всего-навсего служила роду… моему возвышению…

А ведь она именно тогда и начала сходить с ума, моя несчастная сестра. Убить другого непросто.

Ведьмы многое могут говорить о правах и ошибках, о том, что некоторые люди существованием своим оскорбляют мир. Ведьмы могут плести проклятья и ловить простаков в магические сети, но убивать… не сомневаюсь, что своей рукой…

Я моргнула. И увидела.

Камень. И тело волосатого мужика, на нем растянувшееся. Оно уродливо, словно слеплено наспех из глины и овечьей грязной шерсти. Лица я не вижу, но и этого достаточно… мужчина еще жив. Он дышит. И грудная клетка, на которой кожа натянулась, словно на барабане, мерно вздымается и опускается.

— Не стоит, — моей бабуле алый цвет к лицу. — Он — ничтожество… он должен умереть, поскольку оскорбил храм твоего тела…

Она сглатывает, высокая некрасивая девочка, измазанная красной краской. Она сжимает клинок и подходит к телу. Осматривает его, и во взгляде мне мерещится страх смешанный с раздражением. Она устала. Ей больно и неудобно.

Все оказалось не таким и…

— Не медли. И обретешь силу. Или ты столь же слаба, как твоя сестра?

— Нет, — она решается.

И знакомый клинок вспарывает плоть…

Спасибо.

Значит, она еще тогда готовила ее… последняя игра? Или нечто большее? Попытка… чего?

— Она тебя такой сделала, — сложно сочувствовать безумцу, тем более он оскорбится, если уловит хотя бы тень истинных моих эмоций. — Она изуродовала нас обеих…

— Нет…

— Она выбрала тебя, но все… все можно было сделать иначе. Она стала главой рода. Приказ — и договор сгорает. Небольшое внушение — и вот уже я довольствуюсь ролью заботливой старшей сестры… зачем она затеяла все это?

Я обвела зал рукой.

— Может, потому, что хотела стравить нас обеих? И уничтожить несчастный этот род?

Тишина. Молчание. Я вижу, как бьется кровяная жилка на шее ее.

— Сначала она изуродовала своих детей… моего отца, к слову, тоже, потому что обряд изменил его…

Что в конечном итоге убило мать.

— Потом своего мужа… и вот нас… за что?

Она не знает.

Для нее эта мысль слишком чудовищна по сути своей. И сестрица стоит, открывая и закрывая рот. Она похожа на уродливую маску, одну из тех, которые украшали темный зал. Кажется, их привезли из колоний и… А ведь и вправду похоже.

Бабушка избавлялась от всех, и смерть не остановила. Почему? Почему, мать его?!

— Мне надоело это слушать, — лицо-маска треснуло. — Ты… ты будешь служить мне… ты создана, чтобы и дальше служить… преклони колени перед истинной жрицей… а остальные… во славу твою, о великая Кхари…

И за мгновение до того, как тьма сорвалась с привязи, я успела подумать, что могу попросить богиню.

О чем? О силе?

Сила летела. Души, смятые, изуродованные, клубились, готовые явить свой гнев. Они не помнили себя, зато прекрасно помнили боль, причиненную некогда.

Они жаждали мести… И щит остановил их. На мгновенье. На два мгновенья, позволяя мне думать. Но он лопнул, и крылья серебряной птицы вспыхнули светом, которым делился Диттер. Его самого я не видела, только эти крылья, когти, вошедшие в глазницы, и раззявленный в немом крике рот.

Вильгельм стоял. Он был свечой, которая горела, обжигая души, но надолго ли хватит света?

Думать. Просить… право… сила… Могущества?

Моя сестра, повелевавшая этой силой, хохотала. Она подняла руки, измазанные кровью, и после… свет вспыхнул и погас. А визжащие души сомкнулись над живыми, которым вздумалось заглянуть в проклятую эту обитель.

Не думать.

Они выстоят. Если получится…

— Поклонись!

Сила давила, грозя и вовсе раздавить меня. Подламывались колени, но…

Думай!

Мести? За мать… это ведь так просто… за себя…

Чужая воля давила камнем. Я выдержу. Я… это нечестно, я не хочу стать мертвой слугой великой безумицы… ни за что.

Справедливости…

И преодолевая вязкие тенета чужой воли, я повернулась спиной к вихрю, остановить который была не в силах. Он поглотил Вильгельма и протяжный крик его. Он с головой накрыл Диттера, и сытое урчание вызывало во мне тошноту. Но я повернулась спиной и заглянула в золотые глаза Кхари.

Я шагнула.

И поклонилась:

— Справедливость, — я произнесла это, когда голодные души вцепились в мои ноги, и причиняемая ими боль стала явной. — Я прошу справедливости…

И мир вздрогнул.

ГЛАВА 56

Славься Кхари, идущая по цветам сорванных сердец, ибо нет того, кто не пел бы гимна во славу твою.

Славься, спасительница, утешительница, способная унять страдания тела взглядом одним.

Славься Великая, в чьих ладонях души находят покой.

Славься…

Мама, а почему здесь так грязно? — я провожу пальцем по статуе. — Надо сказать, чтобы убрали.

— Надо, — мама вздыхает и выкладывает цветы на алтарь. — Но здесь, дорогая, слуг нет. Это место не для них… и не для нас. Не совсем для нас, но ты имеешь право. Имеет ведь?

Она спрашивает у богини. У статуи.

Статуи не разговаривают, я точно это знаю, а потому хихикаю. Впрочем, смех обрывается, когда я ощущаю на себе взгляд. В нем — легкий упрек…

— Моя дочь… нуждается в защите, — мама достает тряпки и вручает одну мне. — Мне жаль, что мы… что я давно не появлялась… раньше все это казалось мне немного… странным. Древние обычаи и все такое… в современном мире к ним относятся скептически.

Я коснулась пальцем золотого черепа.

— А он не настоящий?

— Здесь — нет, но есть настоящие. Показать?

Я киваю.

— Да и она… не была бы рада. Она большая собственница.

— Кто?

— Твоя бабушка, дорогая… постарайся вытирать пыль аккуратно. Это великая богиня… многие ее боятся.

Почему?

Я смотрела снизу вверх, вглядывалась в золотое лицо, пытаясь понять, что в нем страшного? Но не понимала. Красивая. И на маму чем-то похожа. Только забытая. Тоже целыми днями сидит здесь одна. Меня вот оставляют в детской, поручают какую-нибудь глупую работу и попробуй только не выполнить, так накажут. Но когда никого нет, еще хуже, потому что скучно.

Я сама не заметила, как заговорила с ней.

И в тот раз мы с мамой убрали все-все. А еще я оставила клочок бумаги с алым отпечатком руки. Краска была здесь, ею мазали алтарь, а я вот руку и приложила ее… и стало вдруг горячо, а еще немного щекотно. И отпечаток получился красивым. Я потом и второй сделала. Для мамы.

Вечером мама поругалась с бабушкой. Я не собиралась подслушивать, но все-таки…

— Ты понимаешь, что нарушила порядок. Ее должна была представить хранительница дома, и это недопустимо… — бабушка даже слегка повысила голос, что было совсем уж удивительно. — Я запрещаю тебе появляться там.

— Боюсь, — ответила мама, — это не в ваших силах…

На следующий день я сбежала в храм. Я бывала в нем часто. Раньше.

И гувернантки сердились, но гнев их казался такой мелочью по сравнению с тишиной и покоем, которые я находила здесь. А еще были разговоры. Говорила я, а она слушала… всегда слушала. И была такой внимательной…

— Прости, — я сказала это от души. — Я оставила тебя.

Предала. И оправданий здесь нет. И мне действительно жаль…

Поворот.

Женщина. Красивая. Только лицо бледно и сама она… уставшая? Изможденная? Ее разрывали сомнения и… мама.

Я протянула руку, желая прикоснуться, но…

Это просто видение.

— Прости. Я не знаю, что дать тебе… я знаю, что она служит и… и наверное, это глупость неимоверная, но я не представляю, к кому еще обратиться.

Мать мнет платок. А потом берет с алтаря клинок, которым проводит по запястью. И кровь льется на алтарь, чтобы уйти в камень.

— Защити ее. Я знаю, что меня вряд ли получится спасти, что… но ее защити. Пожалуйста.

Еще поворот.

И снова Летиция, которая раскладывает на камне куски человеческой плоти.

— Посмотри, что я принесла тебе, — она улыбается улыбкой безумца. — Ты знаешь, они надо мной смеялись. Все. Думали, что я ничтожество… как моя мать… когда-нибудь я принесу тебе ее сердце. Тебе понравится?

Ухо. И палец. И кажется, прядка волос.

— Они меня презирают… сначала им любопытно, да… как же, родственница Гретхен… такая миленькая… — она явно кого-то передразнивала. — Какая жалость, что такая глупенькая… ничего, я знаю… я читала мамины записки. Все вокруг лгут, понимаешь?

Она облизала губы.

— Все… она говорит мне про свет и молитвы, а сама… ты ведь знаешь, что она влюблена в Морти? Глупая женщина… он ее использовал, как когда то использовал мой отец, а она не понимает… она его покрывала тогда… надеялась, оценит и женится. А он сказал, что если на костер, то вдвоем. Что она теперь соучастница… иногда он с ней спит.

Она стиснула кулаки и пахнуло такой ненавистью, что воздух в комнатушке раскалился.

— Я им всем покажу… я их всех… думают, они лучше меня? Я сделаю так, что они увидят, до чего уродливы… а заодно…

Смех. И тени мечутся. Их становится все больше. Она приносит их, пряча в камне и крови, которую льет на алтарь щедро. Она забирает камень, но не находит клинка и злится, злится…

Похоже, моя бабуля догадывалась, что у Летиции не все ладно с головой, иначе зачем она спрятала клинок у своей заклятой подруженьки?

— Легко, — в голосе Летиции почти удивление. — Они дерьмо, а притворялись… а на самом деле… знаешь, я даже удивилась, что заставить убить кого-то настолько… легко… они сами готовы, надо лишь помочь… позволить решиться… ты видела, что они придумали? Это отвратительно, но… они все наши теперь. Знаешь?

Она садится перед статуей и смотрит, смотрит на нее…

— Я принесу в жертву их всех… понемногу, потихоньку… только надо подождать, да? Я принесу, а потом стану тобой.

Богиней?

Или…

Женщина закрывает глаза. Она просто сидит, покачиваясь.

— Ты вернешься в мир, и мы всем… всем-всем покажем… что значит благословенная кровь.

Она режет запястье и слизывает красные капли.

А я думаю, что мне, пожалуй, повезло.

Я всего-навсего умерла. Сойти с ума было бы куда более огорчительно. И с этой мыслью меня отпускают. Я…

Я возвращаюсь. Храм. И богиня, застывшая куском золота. Пусть даже весьма высокохудожественным куском, но ныне мертвым. Она сделала то, что должно. И забрала тьму.

А люди… люди остались.

Моя сестра сидела на полу, вцепившись в волосы, и выла. Ровный мерный вой ее, на одной ноте, одной силы, наполнял каменную пустоту храма, и стены дрожали, не способные выдержать его. Медленно поднимался с пола Вильгельм, глотая кровавую слюну. И рука, протянутая Диттером, была как нельзя кстати. Выглядели оба… да мерзко выглядели.

Покрытые мелкими порезами, с содранной порою кожей, они больше походили на оживших мертвецов, нежели на людей.

— Вот же… задница, — Вильгельм попытался стереть кровь с лица, но та сочилась из сотни мелких ран. — Сдохну… считайте меня героем.

Монк выступил из стены. Он шел, неровно, спотыкаясь, будто был слеп. Он вытянул руки, и пальцы его корявые шевелились, пытаясь что-то нащупать в воздухе.

Он дошел до Летиции. И остановился. Он положил руку на голову ее, и лишь тогда это недоразумение заткнулось. А Монк выдохнул.

Кто придумал, что свет милосерден? Он никогда не видел яркого полуденного солнца, отраженного сотней зеркал, способного испепелить своим жаром любого…

— Силой, — Монк захлебывался кровью, и черная, та стекала по подбородку, — данной мне… я приговариваю… душу твою… к сожжению…

Летиция вспыхнула. И стала пеплом.

Не душа, хотя, верю, что и душа тоже, но тело, которое вот еще жило и дышало, а потом…

Потом жирные белые хлопья поднялись в воздух, закружились. Рот же мой наполнился вязкой слюною. И кажется, меня подташнивало. От страха.

А Монк, вытерев руки о грязную одежду, тихо осел на пол.

— Вот же… з-зараза, — Вильгельм безо всякого почтения пнул жреца. — Тащи его теперь… так что… получается…

Все?

Я повернулась к Диттеру. И спросила:

— Ты мне веришь?

А он кивнул. И усмехнулся. И сказал:

— Мне следовало раньше жениться… было бы больше времени.

Больше? Пускай, но сколько бы его ни отвели нам, этого было бы недостаточно. А потому…

Я вздохнула.

Наклонилась, подбирая зачарованный клинок. И ударила.

Это не так и сложно, убивать. Оказывается. Главное, решиться… и в глаза смотреть. Так легче. Клинок вошел в тело, что горячий нож в масло. И сердце остановилось.

Вот просто взяло и…

— Спасибо.

Диттер не произнес это, но я поняла.

Я теперь вообще стала на удивление понятливой. И успела подхватить его. Уложить к ногам статуи. И тогда, заглянув в мертвые глаза, тихо спросила:

— Я ведь все делаю правильно? Я… не хочу оставаться одна, понимаешь?

Ей ли, стоявшей здесь сотни лет, не понять, что такое одиночество? У нее была вечность, в которой изредка мелькали искры чужих жизней.

— А еще я знаю, что это ты их… отца и деда… за маму, да? Бабушка была права… они забыли, кто ты на самом деле, — я присела и положила голову Диттера на колени. Ему уже не больно. Клинок оборвал жизнь резко и… и так бы он тоже умер, потому что вышел срок и тьму внутри ничто больше не сдерживало. Только та, другая смерть, была бы долгой и мучительной.

— И бабушка тоже… и сестра… мне жаль, что я слишком поздно о ней узнала, ведь все могло бы быть иначе… но… они… отец убил маму, верно?

Крик. Пощечина. И женщина всхлипывает, хватается за щеку. Она отступает к двери.

— Ты… и твой отец… твоя мать… вы все замазаны, — ей бы помолчать, но она слишком долго боялась, чтобы теперь просто взять и отступить. И страх этот изуродовал разум, лишив способности мыслить. — Вы все… я сегодня же… я покаюсь… что бы они ни решили, но… вы не должны продолжать.

Ей удается смахнуть нить проклятья. И она с удивлением замирает, не способная поверить, что ее муж решился на такое.

— Ты…

А он не привык медлить. И темная паутина срывается с его ладони. Она облепляет тело женщины, вгрызаясь в кожу. Она заклеивает рот и просачивается внутрь.

Мама кричит. И крик ее заставляет очнуться ото сна ту, которая дремала уже не одну сотню лет. Очнуться и взглянуть.

Поздно.

Мужчина стоит над телом, которое еще тепло, и проклятье догрызает его. Из мелких ран сочатся гной и сукровица, и мужчина морщится. Ему жаль не женщину, но ковер, который придется заменить.

— Что ты… боги… ты понимаешь, что натворил?

— Она стала совершенно неуправляемой.

Да, он осознает, что несколько поспешил. Действовать следовало тоньше, осторожней. А теперь придется убираться. Слугам, даже самым верным, подобное не доверишь.

— Проклятье… — старик хмур. — Она тебе не бродяжка… станут задавать вопросы…

— Скажем, что сбежала с любовником.

Эта идея не слишком нравится старику. Он стоит над телом, разглядывая его, и хмыкает.

— А не заказать ли нам полигон…

Машина. Выезд.

Полигон. Серое поле, на котором трава не растет. Ошметки тьмы следами былых заклятий. Ветер гонит пыль, закручивая столбы. Машина останавливается на въезде. И старик первым покидает ее. Он морщится. Он не любит это место, предпочитая рафинированную чистоту лабораторий. А здесь… недавно шел дождь, и пыль, смешавшись с ним, превратилась в грязь. Местная грязь отличалась какой-то особой цепкостью. Она налипала на одежду, пропитывала ее, чтобы при малейшем ветерке застыть плотной жесткой коркой. Ничего… зато следы смоет.

Он взмахнул рукой.

И из машины вышел отец. Появился походный стол, короб со свечами и ритуальными принадлежностями. Свернутый рулоном ковер с выжженной на шерсти пентаграммой. А в нем и изуродованное тело…

Они деловито расставляли свечи.

Зажигали, благо поставленный купол не позволял ветру погасить их. И дед бормотал что-то про пустую трату времени… брызнула кровь.

И на ковер лег камень с запечатанным заклятьем.

— Отходим, — велел дед.

Это ведь так просто… активировать и… выплеснувшаяся энергия доуродует тело, стирая все следы предыдущего заклятья.

Несчастный случай. Бывает.

Они успели отойти на два шага, когда искра внутри кристалла вздрогнула, а сама его структура исказилась. Воздух над кристаллом пошел рябью, а дальше…

Они успели понять. Испугаться. И даже закричать, когда волна божественной силы вырвалась из пробоя, чтобы прокатиться по полигону. Она добралась до ограничительного купола, тронула его, будто играя, и отступила. Ей не нужно было туда.

Она исполнила то, что должно.

И схлынула, оставив спекшуюся грязь и жирный пепел.

ГЛАВА 57

— Знаешь… — Вильгельм разглядывал тело напарника, — при всем моем желании выдать это за самоубийство вряд ли получится…

Я кивнула. И вытащила клинок. Вытерла его о рукав свадебного платья, которое теперь вряд ли подлежало восстановлению.

— А так… пожалуй… гм…

Вильгельм наклонился, убеждаясь, что недавний разрез затянулся.

— Ты уверена, что получится? — Он и палец сунул в дыру рубашки, убеждаясь, что рана затянулась. И вытащив, вытер об окровавленные штаны. А я покачала головой.

Ни в чем я не уверена. Разве что в том, чем займусь.

Храм надо будет построить другой, такой, в который смогут заглядывать люди. И тогда, глядишь, Ей не будет столь тоскливо. А в этом доме люди перестанут сходить с ума.

Они ведь не сами такие.

Близость смерти сказывается. Во всяком случае, мне бы хотелось думать, что во всем виновата именно эта самая близость смерти…

Она сделала моего деда чересчур честолюбивым, а отца лишила возможности чувствовать. Она свела с ума дядюшку Мортимера, а что касается бабки…

Я погладила Диттера по волосам. Так и не отвела его к цирюльнику. И портного не посетили…

— Мне кажется, — я покосилась на Монка, который сидел в уголке, обняв себя, и, кажется, плакал. Нет, не кажется. Он действительно плакал. Крупные прозрачные слезы стекали по его щекам, а он размазывал их кулачками, и плечи вздрагивали. — Мне кажется, она ненавидела весь род… она специально… одного за другим… и сейчас… я готова поклясться, она знала, что я вернусь и… и что Летицию это не остановит. Она подбросила ей мысль, что меня можно подчинить. Не живую, мертвую… и это было заманчиво. Она знала, что мы сойдемся здесь, и кто кого убьет — не так и важно… Летиция бы никогда не стала богиней. А значит, ее остановили бы… а там… там стерли бы саму память о Вирхдаммтервег. Но я не понимаю почему?! Что мы ей сделали, чтобы превратить всю свою жизнь в… это!

Я, кажется, кричала, только каменный склеп тем и хорош: кричи или нет, не услышат.

— Быть может, потому что любила? — тихо сказал Вильгельм.

Он тоже сел у постамента Кхари, и повернулся к богине спиной, и оперся на этот постамент.

— Что?

— Мне кажется, она действительно любила твоего деда… а он думал лишь о благе рода. И раз за разом приносил ее в жертву во имя этого самого блага.

И тогда она не выдержала.

Сердце Диттера молчало, а я… я пыталась представить, что сделала бы на месте бабушки. Ведьма? Определенно. Гордая. Болезненно самолюбивая. Не способная признать неудачу или тем более отступиться? И что ей оставалось? Принять все как есть… Или отомстить.

Тоже безумие.

Я вздохнула. Близость смерти? Смерть… это просто состояние. У некоторых — души. И сдается мне, что мои предки умерли задолго до моего появления на свет. Отец, дед… и бабушка тоже.

А я? Я живая?

Или…

Богиня молчала. Люди тоже.

Мы выбрались из храма уже ночью. То есть мы выбрались, а потом я поняла, что на дворе глухая ночь, а Гюнтер варит кофе.

— Мне показалось, вам оно пригодится, — сказал он.

И был прав.

Мы сидели в саду, под дождем, который пробивался сквозь сплетенные ветви деревьев, и пили растреклятый кофе. Вильгельм скреб щеку, раздирая свежие раны, Монк по-прежнему всхлипывал, а я… я слушала город.

Скоро все изменится.

Изменилось.

Они появились спустя два дня: дознаватели старшие, дознаватели младшие, эксперты и… их было много. Они заполнили весь дом, как тогда, и мрачный голос Вильгельма потерялся среди других голосов.

Но мне было все равно. Я ждала.

В семейный склеп тоже заглянули, не соизволив даже извиниться за этакую наглость. А я стерпела. Я многое готова была стерпеть, лишь бы убрались поскорее…

Я ведь ждала.

Меня допрашивали. Несколько раз. И всякий мне казалось, что дознаватель — совершенно незнакомый тип, от которого разило светом и желанием силу полученную использовать, — не удержится. Я ведь…

Тьма.

И часть проклятого рода. Кровь от крови, плоть от плоти. И что с того, что кровь моя давно иная, а плоть и вовсе мертва. Тем лучше… заодно со мной исчезнут несколько не самого приличного свойства тайн. Пугало ли меня это? Нет.

Я знала — сдержатся. За мной вины нет, а раз так… не рискнут нарушить договор, раз уж сами боги его блюдут, то и людям стоит. Однако появление дядюшки, чье присутствие на гостях сказалось самым благотворнейшим образом, меня порадовало.

Следом за дядюшкой возник Аарон Маркович.

И от меня отстали.

Я ведь действительно ждала. И растягивая ожидание, купила радио.

Почему бы и нет?

Шкаф доставили в пятницу, как раз, когда инквизиция убралась-таки из моего дома, переместившись в город, в котором им имелось изрядно работы. Правда, Вильгельм, которого отстранили, остался, как и тело Диттера… негоже тревожить покой и расстраивать вдову… Почтенную вдову. Почтенную богатую вдову…

Радио устанавливали в холле. И я вышла смотреть. И Вильгельм вышел, как обычно, в халате, правда, наброшенном поверх мятого костюма. Он привычно хлюпал носом и выглядел заморенней обычного.

— Мне предложили уйти в отпуск… на неопределенное время, — сказал он, глядя, как рабочие тянут провода. Дом тоже смотрел, пока не решив, как именно следует относиться к новинке.

— А ты?

— А я ушел.

— И что теперь?

— Не знаю, — он шмыгнул носом и достал из кармана мятый платок. — Поживу пока тут… глядишь, Диттер воскреснет… и вы на радостях меня усыновите.

— Не знаю, как с усыновлением, но уматерить тебя я прямо сейчас готова…

Я не задала вопрос, которого он ждал. А что, если… Ничего.

Мы просто очень сильно ждали. И смотрели. И слушали хрип радиоволн, на который в холл выглянул и Монк. Он, лишенный света, выглядел донельзя жалко. Он подслеповато щурился и часто моргал, вздыхал и трогал себя за лицо, будто не способный поверить, что теперь может ощущать и лицо, и прикосновения.

— И его уматерю, — решила я.

В конце концов, в доме хватит места… только место в нем и осталось. Но…

Огромный короб радио Гюнтер самолично полирует. Он аккуратен, осторожен и прилично равнодушен, будто ничего-то особенного в доме не произошло.

Как знать…

Главное, что утром следующего дня я вздрагиваю от громкой бравой музыки гимна. Откуда… впрочем, гадать нет смысла.

Позевывает, прислонившись к стене, так и недоуматеренный Вильгельм. Привычно прячется в тени Монк, а Гюнтер стоит, сцепив руки на груди. На глазах его блестят слезы, а взгляд затуманен.

— Разве это не прекрасно? — обращается он к радио. Музыка летит из ящика, а когда гимн затихает, то бодрый голос диктора желает всем гражданам Империи доброго утра.

В полдень передадут запись обращения его великоимператорского величества ко всем подданным, ибо в час величайшей скорби, связанной с кончиной Магистра храма, им следует объединиться и поддержать друг друга в этаком горе.

И речь хороша.

Даже я почти прониклась, что уж говорить про Гюнтера, который императора слушал стоя, вытянувшись и голову задрав. И черный костюм сидел на нем, что форма…

— Значит, все же началось, — это говорит Вильгельм, почесывая кончик носа. Он тоже слушает императора, как, наверное, слушают все, от пауков на чердаке до крыс в погребе, ибо громкость, поставленная Гюнтером, такова, что не слушать невозможно. А убавить не даст, верноподданный он наш. — Ничего… полезно, наверное, будет…

Церковь ждут перемены, и для постороннего глаза, подозреваю, будут они малозаметны. И я не могу сказать, пойдут ли на пользу церкви. Мне предстоит заняться собственным храмом. Я ведь обещала. Пока я лишь убралась в старом, стирая все следы произошедшего, но этого мало… ничтожно мало…

— Ты засранец, — Вильгельм ходит в склеп, где беседует с телом моего супруга, а я старательно пытаюсь свыкнуться с мыслью, что он все-таки мертв.

И чуда не будет. Чудеса — они ведь не случаются по расписанию.

— Мог бы уже ногой пошевелить или рукой там… моргнуть хотя бы… ты вообще в курсе, что тебе посмертную отставку дали? Не хотели, заразы, но я намекнул, что тогда и я жалобу подам… и от меня избавиться хотят. Как думаешь, папаша мой случаем воспользовался?

Я тихонько отступила. Не хватало помешать этой почти дружеской беседе.

— Наверняка он подсуетился… вчера письмецо доставили. Откуда узнал? Главное, пишет, мол, что уже почти при смерти и дела надо передать. Мне, раз уж с инквизицией не сложилось, стоит обратить внимание на семью… в гробу я его видел с семьей вместе.

Письмо доставили вчера нарочным. Я помню плотный конверт с круглой восковой печатью, и тяжкий вздох Монка, и взгляд его, беззащитный, беспомощный…

Монка я скормлю директрисе приюта.

Нет, чек чеком, но… почему-то сейчас мне этого кажется недостаточно. Вот пусть сходит, займется делом, заодно и, глядишь, очнется от своего полусна. Я где-то понимала его. Оставленный светом, он чувствовал себя брошенным, и это было несправедливо. Милосердно, со стороны того, кого он почитал божеством, но несправедливо. Сам Монк предпочел бы умереть, однако…

Ему придется жить. Так почему бы не здесь? Жрец нам тоже в хозяйстве пригодится.

— Представляешь, он заявил, что вопрос поставлен, и вот-вот меня признают недееспособным… меня… и самое поганое, что теперь у него может получится… чего уж проще, объявить сумасшедшим? Кто поверит безумцу, если вдруг рот раскрою?

Я задерживаюсь ненадолго. Мне кажется, Вильгельм подозревает, что он не один, но сейчас ему плевать.

— Мне всю жизнь казалось, что уж здесь-то он меня не достанет… а нет… он умеет ждать. И находить правильных людей. Другое дело, чем он платит, но… какая разница?

Из кармана Вильгельм вытащил шило и воткнул в бок мертвеца. Тот, как и следовало ожидать, не шелохнулся. Следовательно…

— Засранец, — вздохнул Вильгельм. — Редкостный… на Островах мне рады не особо будут… что остается? Колонии? Может, оно и к лучшему… съезжу… мир повидаю…

Я все-таки ушла.

Следовало воспользоваться моментом, пока бывший старший дознаватель, пребывавший ныне в бессрочном отпуске, предавался душевным терзаниям, и найти то самое письмо.

Искать долго не пришлось. Я прочитала. И еще раз. Хмыкнула.

И поднявшись в кабинет, набрала Аарона Марковича…

— Знаете, — сказал он, выслушав мое предложение. — Конечно, это несколько… необычно…

Скорее уж в высшей степени абсурдно, однако существующему законодательству не перечит, а значит, вполне осуществимо.

— Гхм… и все-таки… полагаю, придется…

— Взятку дать? — Я села на стол и вытащила из ящика пилочку для ногтей. Отрастали они слишком уж быстро, да и выглядели вовсе не так, как положено ногтям благовоспитанной фрау.

— Что вы, церкви не дают взяток, — притворно возмутился Аарон Маркович, — ей оказывают посильное вспомоществление…

— Пускай… найдите, пожалуйста, кого там вспомоществлить, чтобы решили вопрос правильно, а то ведь… Один не воскреснет, второго отберут. Третий и сам скорее в мире света, нежели яви.

И что остается бедной женщине? Этак я и вправду с тоски крестиком вышивать начну.

Чудо случилось ближе к полудню.

Я сидела у гроба. Просто так… а что, родовой склеп — место тихое, благостное, в чем-то склоняющее к мыслям о вечном. Сидела и полировала ногти, раздумывая, стоит ли предупредить Вильгельма или пусть сюрприза дождется…

А потом все изменилось.

Просто вот взяло и изменилось. Мир будто вздрогнул, распался и сложился вновь, но совершенно иным узором.

А мой супруг открыл глаза.

— Что… — его голос звучал сипло, надтреснуто, — ты здесь делаешь?

— Скорблю — ответила я, пряча пилочку за спину.

А что, у людей скорбь по-разному проявляется.

— Ты меня убила…

Я лишь развела руками, но сочла нужным уточнить:

— Но помогло же…

И вообще, никто не обещал ему, что семейная жизнь будет простой. Я протянула руку. А он принял. И… Чудеса случаются не по расписанию, а лишь тогда, когда действительно нужны.

Эпилог

Он появился в доме седьмого марцета, предварив этот визит дюжиной писем, одно гневливей другого. Письма Вильгельм молча отправлял в камин, последние и вовсе не вскрывая, а после выбирал себе бутылку поприятней и напивался.

Я не мешала. Я ждала.

Сперва Аарона Марковича с бумагами, выправленными должным образом. Прочитав их, Диттер ненадолго застыл, а потом… боги, как он смеялся. Долго и до слез. И кажется, именно этот смех и эти треклятые бумаги помогли ему осознать, что он все-таки жив. Просто немного иначе, нежели другие люди. А значит, сотня тысяч марок потрачена не зря…

Дорогие нынче дознаватели пошли.

Как бы там ни было, он появился в доме седьмого марцета, аккурат после завтрака. Плотный, несколько неуклюжий господин в дорогом костюме. Он производил обманчивое впечатление человека добродушного, возможно, несколько леноватого и не блещущего умом.

Круглое личико. Пара подбородков, подчеркнутых накрахмаленным воротничком. Пухлые щечки с ямочками. И блеклые снулые глаза, которые зацепились за меня.

— Чем могу быть полезна? — поинтересовалась я, подняв бокал. Когда-то меня пытались научить различать оттенки алого по преломлению цвета, а заодно уж и само вино читать, но увы, не вышло.

— У вас мой сын, — господин осмотрелся.

Да, знаю, особняк наш производит впечатление несколько гнетущее, но это если с непривычки. Впрочем, вырабатывать оную господину не стоит.

Я хлопнула ресницами. Ротик округлила. А он поморщился.

— С кем я могу побеседовать? — На лице его появилось выражение раздраженное, за которым просматривалась плохо скрытая брезгливость. — Серьезно.

— Со мной.

Я потрогала пальчиком губу.

— Фрау…

— Вирхдаммтервег, — любезно подсказала я. — И вы мне не нравитесь.

Полагаю, неприязнь была взаимной, но в отличие от меня господин старался казаться вежливым, а потом у него всего-то глаз дернулся, выдавая эмоции.

— Где ваш супруг?

— Там, — я указала пальчиком на лестницу. — Наверху. Или внизу. Еще в кладовые порой заглядывает. Я ему говорю, что не стоит. Наши кладовые, они не совсем, чтобы кладовые… главное, понимаете, если потеряется, ищи его потом… он, конечно, теперь покрепче, чем раньше, и убить его сложно, но вот… все равно волнуюсь.

Я говорила быстро и тем тоненьким дребезжащим голосочком, который так раздражает мужчин.

А еще он явился не один.

Господина сопровождало четверо типов весьма внушительного телосложения и наружности характерной. Этаких берут с собой в места не самые благополучные, исключительно острастки ради, но вот в приличный дом тащить…

— Послушайте, фрау, — господин снял шляпу-котелок и промокнул лысинку, которая проглядывала сквозь серые нити волос. — У меня категорически мало времени. А потому вы или добровольно отдадите мне этого несносного мальчишку, или…

Четверка подвинулась ближе. Угрожают? Вот это наглость! Мне, в моем доме, угрожают… и не боятся, что в жандармерию заявлю? Или… господин явно из тех, кто привык решать подобного толку вопросы. И жандармерией его не испугать.

— Грета? — Дядюшка объявился не то чтобы не вовремя, но вот я бы предпочла обойтись без его присутствия. — Что здесь происходит?

А толстяк с явным облегчением выдохнул.

— Я пытаюсь объяснить фройляйн, что мне нужен мой сын… однако… я предпочту решать вопрос с кем-то более компетентным…

Меня еще и оскорбили.

Нет, это начинает надоедать. И я улыбнулась ближайшему из четверки. Широко. От души. Так, чтобы точно клыки разглядел. Он и разглядел.

Взбледнул как-то… А нервы при такой работе тренировать стоит.

Дядюшка же мой хмыкнул и сказал:

— Боюсь, вам придется уйти как есть… Гретхен не любит делиться.

— Чем? — толстяк не понял.

— Ничем, — честно призналась я. — А вы мне, повторюсь, еще и не нравитесь.

— Это плохо…

— Отец?

А вот и Вильгельм. К счастью, приятно трезв и даже приодеться изволил, пусть и в домашнее, но костюм из серой шерсти сидит на нем отлично. Поблескивают запонки, переливается всеми оттенками алого рубин в булавке для галстука. Волосы зачесаны. На лице — мрачная решительность. С такой физией только подвиги и совершать, а не с родителями встречаться…

— Чудесно. Мальчик мой, мы уходим… надеюсь, ты понимаешь, что сопротивляться не стоит.

— Почему? — искренне удивилась я.

— Потому что мой отец, как всегда, излишне самоуверен и полагает, что четверых… пятерых, включая его самого, магов достаточно, чтобы справиться со мной… и не только со мной.

Маги, стало быть… Я пригляделась. Точно, маги… и такие крепенькие, серьезные… из тех, кому случалось побывать в разных передрягах. Особенно вот тому темненькому досталось. Ишь, оглядывается… Чует, что все не так просто, как ему рассказывали. Раз выжил, следовательно, интуиция работает. И сейчас она ему нашептывает, что лучше бы решить дело миром.

Я выпустила когти. И зевнула.

— Вильгельм…

— Не спешите, — попросила я, и дом присоединился к моей просьбе. Громко хлопнула входная дверь. Окна затянуло тьмой, а заодно уж появилось острое чувство, что за нами наблюдают. И это постороннее, явно нечеловеческого происхождения, внимание не могло остаться незамеченным. — Присядьте. Поговорим…

Присаживаться господин не собирался. Он окинул меня оценивающим взглядом и сказал:

— Это мой сын…

— Уже нет, — я позволила себе перебить гостя. И уточнила: — Юридически. Видите ли, когда ваш сын явился в храм и обратился с просьбой, и та была услышана, он отказался от рода и всего, что с ним связывает. Таким образом, с юридической точки зрения он стал сиротой. И это положение закреплено в пакте Юстаса Смиренного… после храм, признав его недееспособным…

В тишине было явственно слышно, как заскрипели зубы Вильгельма.

— …передал его в богадельню, которая формально находится на попечении городских властей…

А уж с ними договориться было куда как проще.

— И это в свою очередь позволило мне усыновить несчастного сироту…

Выражение лица сиротки стоило многого, а уж зубами заскрипели оба…

— Вы… что сделали? — поинтересовался толстяк, вытирая пот.

— Усыновила. Движимая исключительно чувством милосердия…

…Вильгельм закрыл лицо руками. Плечи его вздрогнули. И снова вздрогнули. И… смеяться он тоже умел, а дом отозвался, и уже его призрачный потусторонний хохот заставил магов отступить к двери. О да, не всем чужакам здесь рады.

— Но… — толстяк сглотнул. — Но… он же вас старше!

— Нигде в законодательстве не указано, что дитя должно быть моложе матери…

Дитя икало. Надеюсь, от смеха.

— Но… но это же… подразумевается.

Я махнула рукой:

— Подразумевать можно многое, но… вы же понимаете, что коронный суд не может опираться на какие-то там… подразумевания.

Подозреваю, что ввиду нового прецедента кое-какие нормы пересмотрят. Но, к нашему счастью, закон обратной силы не имеет.

Толстяк утратил изрядную долю уверенности и тихо спросил:

— Зачем он вам?

Я пожала плечами: честно говоря, понятия не имею. Привыкла я к нему, наверное, а может, не я, но это место. И раз уж я к нему привязана, то… почему бы и нет?

— В таком случае, может быть, мы сумеем договориться?

Увы…

Дом он покинул спустя два часа в крайне раздраженном состоянии. И подозреваю, что от попытки увезти Вильгельма силой его удержало лишь появление Диттера. Трое магов против пятерых…

— Мне кажется, — сказала я, слизав капельку вина с края бокала, — тебе стоит быть более осторожным…

А Вильгельм пожал плечами и заметил:

— Он не отступится. Не умеет…

— Что ему нужно? — вопрос озвучил Диттер. И вино мое отнял. Нехорошо, однако.

— Подозреваю, наследство прадеда… два миллиона марок… я получал лишь проценты, а основная сумма… там какое-то условие, но я понятия не имею, какое именно. Что? Меня никогда не интересовали деньги и вообще… если бы все было просто, отец бы уже добрался…

Я кивнула.

И сделала пометку озадачить Аарона Марковича… два миллиона марок, в конце концов, на дороге не валяются, и вообще мой долг соблюсти интересы дитяти…

Я переглянулась с Диттером.

И он кивнул.

И да, все оказалось совсем непросто, а я убедилась, что в каждой семье есть собственное кладбище секретов, но… это была совсем другая история.

В этой же мы построили храм.

Обыкновенный.

Простой.

Открытый для людей. И я украсила его белыми лилиями, надела на шею статуи жемчужное ожерелье, пусть без черепов, но тоже красивое, а еще, коснувшись губами холодного металла щеки, тихо сказала:

— Спасибо.

И была услышана.

notes

Примечания

1

Инфибуляция — («фараоново обрезание») — тип операции, калечащей женские половые органы. Отрезаются либо малые половые губы, либо большие, затем раневые поверхности смыкаются (при зашивании или связывании ног), закрывая клитор, отверстие уретры и вход во влагалище. Оставляется небольшое отверстие.

2

Аналог чина старшего лейтенанта. — Примеч. автора.