Анастасия Гор

Ковен заблудших ведьм

Пролог

В лесу пахло сыростью, дубовой корой и снегом, что блестел на вершинах гор, обнимаемых солнцем. Лоснящаяся трава щекотала лодыжки, мокрая и отрезвляющая. Только раз в год ей дозволяли покидать пределы башни – то был подарок на день рождения, который она не обменяла бы ни на какие драгоценности и игрушки. За стенами башни воздух казался ей слаще сахарной ваты. Она упивалась им, пыталась вобрать в себя весь без остатка.

Несмотря на то что каждый день рождения был гнетущим ожиданием вечера, накануне она всю ночь ворочалась в постели вовсе не от ужаса, а от трепета. Лежала с открытыми глазами, отсчитывая минуты, когда щелкнет дверной замок и няня позовет ее выйти. Этот день заслуживал лучшего наряда: нежное бирюзовое платье напоминало о недосягаемом небе, а перья, вплетенные в волосы, о свободе, которой у нее никогда не было.

Прошло совсем немного времени с тех пор, как она узнала, насколько необъятен этот мир. По сравнению с ним ее комнатка казалась спичечным коробком. Танцуя в бликах музыкального торшера, она часто представляла себе, какого это – сбежать. На нее никогда не накладывали чар, не надевали путы: отец твердо знал, что она не решится на побег, не оставит их прозябать, слишком преданная своей семье. К сожалению, он был прав.

Сегодня она кружилась под ветвями сосен, совершенно счастливая, но ее счастье закончилось, когда она услышала, как ветка хрустнула под его ногой.

– С днем рождения, девочка!

Марк вышел из чащи, и Ферн замерла, почувствовав, как отцовская ладонь легла на затылок. Ее волосы заструились сквозь его пальцы, как жидкий липовый мед. Марк подвел ее к алтарю и мягко усадил перед разгорающимся кострищем. Ферн сложила руки на коленях, храбрясь.

Няня вынесла инструменты, разложенные на серебряном подносе, на котором обычно приносила эклеры с кремом, и осторожно разложила их рядом.

Неизбежная жертва. Неотвратимая судьба, которую она не выбирала.

– Ты уже распаковала подарки ковена? Как они тебе? – завел непринужденный разговор Марк, осторожно собирая ее волосы в хвост, чтобы они не мешали его работе. – Карандаши, книги, шкатулки, туфли… Все, что ты любишь. Мишель даже испекла шоколадный торт! Твой любимый. Подать его к столу после?

– Да, было бы неплохо, спасибо, – тихо проговорила Ферн, поворачиваясь к нему спиной и развязывая шелковый пояс. Она стянула платье через голову, чтобы не запачкать его кровью, как в прошлый раз.

Ветер щипал ее кожу, смягчая тревогу и жар, который разлился по телу. Марк подбросил в костер пучок сухих трав, вдохнул любимый аромат сандала и амброзии и продолжил приготовления.

В языках пламени Ферн могла видеть его отражение, как в зеркале. Худой и бледный, с пепельными глазами и серебром в волосах, Марк походил на призрака, пришедшего терзать ее душу. Медальон в форме скарабея, висящий на его шее, бил ее по плечу каждый раз, когда он наклонялся.

Надавив Ферн на макушку, Марк заставил ее опустить голову и выгнуть спину, но даже в таком положении она краем глаза любовалась изумрудным лесом. Ферн мысленно прощалась с ним до следующего года. Скоро все вокруг накроет тьма: она придет следом за болью, когда та сделается совсем невыносимой, и подарит Ферн сладкое забытье. Но сначала…

Сначала надо терпеть. Ради ковена. Ради папы.

– Что же, – протянул Марк, раскалив острие скальпеля над огнем, а затем щедро сдобрив его толченой солью. – Пора петь, дочка.

Ферн зажмурилась, выдавливая из себя первый куплет:

– Ты дверь открой туда, где в темноте мой сад цветет – пусть ему рассвет споет. Это место только для двоих, но мороз здесь все убил. Розы гибнут на ветру – тебе я силу отдаю.

Багровая змейка, пустившаяся в пляс по молочной коже. Ровное течение песни. Чудом сдержанные рыдания, сотрясающие грудную клетку. Марк с хирургической точностью вырезал маленький лоскут под ее лопаткой, отогнул его, как обертку, а затем протолкнул скальпель вглубь. У Ферн закатились глаза. Марк держал ее за шею, но она даже не пыталась вырваться. Ее тонкие пальцы раздирали влажную землю, как отец раздирал ее саму.

– Пусть плоть болит, пусть кровь бежит – песнь все заворожит. Сиянию сердце отвори, дай моей любви в тебя войти. Она наполнит чашу до краев – ты выпьешь и цветущий сад спасешь.

Марк сделал последний надрез и отложил скальпель. Крови набежало достаточно: если бы няня, суетящаяся рядом, не прикладывала к ее спине целебные припарки, Ферн бы уже давно потеряла сознание. Но запах полыни и неразборчивый шепот Марка удерживали ее на грани обморока, не позволяя все испортить, прервав священное таинство.

Голос сорвался, но Ферн допела:

– Твой век моя магия продлит, и розы расцветут в прекрасный миг.

Марк взял щипцы, осторожно снял вырезанный кусочек плоти и положил его на свой медальон, позволяя Ферн завалиться на бок, чтобы найти утешение в холоде и беспамятстве.

Песнь подействовала. Кровь, залившая руки Марка, светилась: он никогда не надевал перчатки, ему хотелось вобрать ее магию до последней капли. Скарабей сиял: впитав боль и силу, что жила в каждой клеточке тела истинной Верховной, он раскалился в руках Марка добела. Из медальона, как из колодца, магию можно было черпать еще целое десятилетие, но едва ли Марку с его аппетитами хватит ее и на год.

Теперь рядом с двенадцатью одинаковыми шрамами на спине заживал еще один – безобразный, как и этот ритуал. Скоро на спине Ферн не останется места, и тогда Марк перейдет на ее плечи, затем на руки, а после на грудь и живот. Она была рождена, чтобы страдать во имя ковена, и отлично справлялась со своей задачей.

Это был ее тринадцатый день рождения, и ей предстояло провести так еще сто двадцать лет.

I

Неприкаянный

Сегодня был последний раз, когда я кромсал лишь деревянный манекен, а не живую плоть. Наставник подошел и вложил мне в ладонь навахон. С палисандровой рукоятью, меч будто становился продолжением руки. Я навсегда запомню его сокрушительную тяжесть, которую мог бы обрушить на любого в любой момент. А еще я запомню слова, от которых меня замутило.

«Теперь ты будешь делать то же самое, но только с живыми ведьмами, сынок. Ты быстро втянешься. Это в твоей крови».

Не понимаю… Что такого страшного способна сотворить магия, чего еще не творили мы?

На закате Руфус поведет охоту. Ходят слухи, что часть колумбийского ковена уцелела и теперь прячется в Гринвилле. Ведьм пять или шесть, не больше, и половина из них дети.

Смогу ли я сделать это? Смогу. Но смогу ли жить с этим после как ни в чем не бывало?

После обеда ко мне подошла Лисса. От нее всегда пахнет овсяным печеньем. В этот раз она протянула мне пару штук. Говорит, что тоже скучает по своей ферме в Тарберте. У нас с ней много общего. Лиссе дали короткий танто из дамаска. Я спросил ее, почему мы обязаны делать это. Она ответила, что это неправда: мы вовсе не обязаны на самом-то деле. Дэрил сделал вид, что ничего не услышал, но лучше ей впредь не говорить такое. По крайней мере, при остальных.

Завтра меня ждет ужасный день, но, клянусь, вечером я поцелую Лиссу. Я наконец-то сделаю это! Надеюсь отделаться пощечиной, а не сломанной челюстью, хотя это как повезет. Руфус говорит, я нравлюсь Лиссе, но, по-моему, ей нравится только печенье. Я не должен думать об этом сейчас… Однако легче думать об этом, чем о завтрашнем дне.

Благослови Господь наши души. И души ведьм тоже, если они у них есть.

* * *

Я перелистнула страницу и, вложив бархатную закладку, закрыла дневник. В кожаной обложке, он выглядел потрепанным, повидавшим многое на своем веку. Первая запись была сделана за десять лет до моего рождения, и местами чернила расплылись – кое-что прочесть было уже невозможно. Но эмоционально читать дневник было куда тяжелее.

– Прости, что тебе приходится делать это, – сказал Коул, поглаживая мои ноги, лежащие на его коленях. – Я даже представить не могу, что чувствует ведьма, читая о геноциде других ведьм. Если хочешь, могу попросить Гидеона…

– Все нормально, Коул, – заверила я, выдавив улыбку. – Конечно, закажи мы все-таки пиццу, дело бы шло куда веселее, но… Мои глаза – твои глаза. Я буду читать тебе столько, сколько захочешь. К тому же мне и самой любопытно. Кажется, твой отец был неплохим парнем. А Лисса – твоя мама, верно?

Коул кивнул, задумчиво повернувшись к далеким серым волнам, бьющимся о песчаный берег, будто мог видеть их. Его глаза успели зажить за эти месяцы, но карие радужки и темные зрачки засеребрились. Снежная пелена, потушившая огонь и не оставившая тепла.

Темно-кофейные кудри, подстриженные неделю назад навещавшим нас Гидеоном, спутались из-за рьяного бриза. Коул охотно подставлял ветру лицо: в последнее время он редко покидал пределы дома, из-за чего кожа его выцвела, утратив жизнерадостный румянец и львиную долю веснушек. Он похудел, часто отказываясь от еды, точно тигр, медленно чахнущий в неволе. Скулы заострились, безукоризненно гладкие: никогда бы не подумала, что смогу достичь таких высот в мужском бритье!

Прохладные пальцы Коула очертили линию моей челюсти, возвращая в реальность, и я придвинулась ближе, сминая плед, которым была накрыта холодная скамья.

– Где вы сейчас? – спросил он.

Я вздохнула и, спустив ноги на землю, прислонилась к его плечу.

– На пути в Филадельфию. Зои уже должна быть в часе езды от города. Видение снова направляет ее.

– Значит, чистка помогла?

– Ну, после пятнадцати попыток… – протянула я, вспоминая и ванны при лунном свете, и очищение воском, и даже заговоренных пиявок. – Не знаю, что именно сработало, но обезвреживающие чары Ферн спали. Чуйка Зои снова в деле! Надеюсь, она окажется эффективнее, чем мои руны, но в этот раз они единодушно направляют нас в одно и то же место. Это определенно должен быть кто-то особенный.

Коул ласково собрал в хвост мои волосы – темно-русые, почти цвета латте, – чтобы они не лезли ему в лицо от ветра, и наклонился, ища мои губы. Его глаза рефлекторно следовали за звуком моего голоса. Я приложила ладонь Коула к своей щеке и потянулась навстречу.

– А что потом? – спросил он, вдруг передумав целовать меня и нахмурившись. – Ты вернешься домой?

– Ну, если этот колдун согласится…

– Так это колдун? Не ведьма?

– Зои утверждает, что колдун. Так вот, если он примкнет к ковену… Нас будет трое.

– И что с того?

– Я смогу воспроизвести ритуал Авроры, войти в Нью-Йорк и отобрать Вестники назад.

Коул переменился в лице. Слепота будто лишила его контроля над мимикой: теперь он невольно выражал даже те эмоции, которые надеялся спрятать на глубине. Например, страх и гнев, когда я снова заговорила об этом.

– Отобрать Вестники у ковена враждебных ведьм?! Мы ведь обсуждали! Даже если у тебя получится снять барьер, это все равно не…

– Я знаю, что делаю, Коул. – Я мягко остановила его, прижимаясь вплотную и заставляя жадно вздохнуть. – Доверься мне. Я делаю это не только ради Вестников… Возможно, в ковене Авроры найдется целительница.

– Даже если и найдется, едва ли она сможет меня вылечить, – хмыкнул Коул мрачно. – Я все еще охотник. Магия на меня не действует.

– Уже действует – моя. Мы же связаны, – напомнила я, растирая пальцами метку на своем запястье. – Нужно лишь освоить дар исцеления, и я вылечу тебя сама…

– Ты обещала не зацикливаться на этом, Одри. Твоя первоочередная задача – восстановить ковен, чтобы дать отпор Ферн. Мы не знаем, когда она вернется. Нельзя быть такой разборчивой, отказывая ведьмам, которые не обладают даром целительства… Три месяца прошло, а ты так никого и не привела.

– Вообще-то кандидаты сами отказывали мне. – Я потянулась к фарфоровой чашке на столике: мятный чай все еще дымился. – Впрочем, я ничуть не жалею об этом. Они все бестолковые! Самоучки, знающие о магии разве что из интернет-форумов. Мне же нужны сильнейшие.

Я сделала глоток, молясь, чтобы новый колдун оказался тем самым – целителем, которого днем с огнем не сыщешь. Этот редчайший дар – последняя надежда, что у нас осталась, после того как все магические порошки были перепробованы, и даже традиционная медицина оказались бессильна. Рубцы на роговице и выжженные зрительные нервы, которые невозможно восстановить, – такой диагноз поставил приглашенный доктор Стюарт. Это его Коул ежегодно подкупал на медкомиссиях, чтобы оставаться в рядах полиции. Однако такие подкупы остались в прошлом: как только в участке прознали о травме Коула, его тут же отправили в «безвременный отпуск», что было сродни неофициальному увольнению. Лишь благодаря тому, что Сэму удалось представить слепоту Коула как «ранение на дежурстве», он продолжал получать солидные выплаты по страховке. Но, разумеется, никакие деньги не могли заменить ему дело всей жизни.

Чтобы виртуозно освоить дар исцеления самостоятельно, по гримуару, мне бы потребовались годы. Коул не мог так долго ждать, да и чувство вины мешало мне сосредоточиться. Я не могла провести на одном месте и часа, не говоря уже о том, чтобы закопаться в книгах и зазубривать аффирмации. Утешение для меня нашлось в безустанном поиске. Беспокойный сон, постоянные путешествия и по десять новых знакомств в день – лишь бы найти хоть какое-нибудь доказательство, что эффект от мэцубуси обратим.

– Как ты узнала способ снять барьер с Нью-Йорка? – вдруг спросил Коул. – Это ведь древняя и сложная практика, которую Аврора вписала в… Стоп… Секунду. – Коул вспыхнул, даже не удосужившись выслушать мое оправдание. Впрочем, ему все было ясно и так. – Шепчущая глава Авроры опасна, Одри! Ты же говорила, что она основывается на жертвоприношениях, что это воплощение кровавой стороны колдовства… – забормотал он, распалившись лишь больше от моего гнетущего молчания.

– Это исключительно ради дела! И кстати. – Я выпрямилась, со звоном вернув чашку на блюдце. – Я пришла к тебе не для того, чтобы слушать нотации или причитания, какая я глупая и несносная. Сама это знаю. Я пришла, потому что соскучилась. Так почему мы все еще обсуждаем Аврору, вместо того чтобы целоваться?

Коул хмыкнул, но сдался, когда я вновь навалилась на него. На этот раз я действовала решительно, быстро завладев его губами, пока их не заняла очередная болтовня. Когда ветер усилился, а я замурлыкала от прикосновения рук Коула под своей рубашкой, он произнес:

– Я ненавижу себя за то, что не могу отправиться с тобой и защищать, как раньше.

Я знала, что рано или поздно эти слова прозвучат вслух. С тех пор как случилось то, что случилось, и мы вернулись в Вермонт, Коул ни разу не заговорил о своей беспомощности. Лишь постоянно рвался проявить самостоятельность, из-за чего на кухне билась посуда, а на его лбу выступали шишки от дверных косяков. Иногда я замечала, как тоскливо он водит пальцами по запястью, выискивая черную метку, которой было больше не суждено гореть.

– Пробыть атташе пару недель и сразу же уйти в отставку… – Коул рассмеялся, но смех его был печальным. Он поцеловал меня в шею, не закрывая слепых глаз, и я с раскаянием заглянула в них, не зная, что ответить. – Наверное, Гидеон был прав. Не зря родители хотели держать нас подальше от охоты. Раз уж так суждено… Буду ждать тебя дома. Возвращайся скорее.

Я сжала руку Коула, задержав взгляд на его пижамных штанах в шотландскую клетку, которые у него больше не находилось повода переодевать. Погода на улице стояла прохладная, но согревающие чары делали свое дело.

Все это… Все из-за меня.

Тряхнув головой и приподняв лицо Коула, я прошептала, надеясь, что мой голос не дрогнет от слез, которые я никак не могла выплакать с того самого дня:

– Ты все еще мой атташе. И, клянусь, я все исправлю! Я верну твое зрение, Вестники, ковен… Просто дай мне еще немного времени. К концу недели мы вернемся в Берлингтон, а пока компанию тебе составят Гидеон и Сэм, хорошо? Знаю, никто из них не сравнится со мной по крутости времяпрепровождения, но… Исаак писал, что купил игральные карты для незрячих и ящик бельгийского пива, так что у вас планируется вечеринка. Обещай выпить хотя бы пару глотков и оторваться как следует! Чур, девочек не приглашать.

Коул даже не попытался улыбнуться в ответ. Поднявшись со скамьи, я помогла ему встать. Двигаясь заторможенно, он выставил вперед руку, боясь натолкнуться на угол мебели. Проведя его мимо чайного столика в балконную арку, я довела Коула до постели и осторожно усадила на подушки. Таймер на смартфоне закукарекал: бросив тоскливый взгляд на часы, я убрала дневник в тумбу и быстро закрыла балконную дверь.

– Ну же, выше нос! Как только вернусь, продолжим читать дневник Дэниэля. А еще у нас скоро праздник – Остара. Я покажу тебе, как его принято отмечать в моем ковене. Спойлер: кролик – тематическое животное, так что секс и размножение приветствуются. Будет здорово! – воскликнула я, наблюдая, как Коул вытягивается на мягкой постели, залившись пунцовым цветом, и что-то сбивчиво бормочет в ответ, поправляя пояс штанов. – Я люблю тебя, Коул.

Коул смягчался каждый раз, как слышал эти слова, и каждый раз повторял:

– И я тебя люблю. Будь осторожна.

Я глубоко вдохнула и покинула спальню со щемящей болью в сердце, оставив Коула в одиночестве.

Впущенный открытыми настежь окнами сквозняк гулял по коридорам. Март в Вермонте выдался едва ли не дождливее, чем октябрь: ливень шел сутками и всегда начинался внезапно, как по щелчку пальцев. Кажется, солнечным выдалось лишь одиннадцатое число, и то лишь благодаря мне. Ясная погода – единственное, что я смогла сделать для Коула помимо домашнего яблочного пирога, чтобы хоть как-то скрасить его худший в жизни день рождения.

Вот и опять небеса разверзлись: по крыше застучала усыпляющая дробь. Солнце едва пробивалось сквозь тучи, и его приглушенный свет раскрасил все в шафрановые оттенки.

Я оглядела винтовую лестницу, уходящую еще на два этажа вверх, и поморщилась при виде открытой двери на чердак, где стоял алтарь матери. Ветер постоянно распахивал ее, и даже ведьмовская печать не могла совладать с ним. Будто приглашая меня войти и занять свое место, кабинет Виктории ожил, как только мы поселились здесь. Я закатила глаза и, обойдя его стороной, спустилась вниз, следуя за соблазнительным запахом, обещающим гастрономические изыски.

– Не знала, что ты умеешь готовить.

Сэм едва не перевернул противень, доставая его из духовки.

– Когда ты появилась?! Перестань так делать! Сердце в пятки уходит от этих ваших телепортаций.

– Я была наверху уже полтора часа. Так, значит, ты смотришь кулинарные передачи? Это ведь треска по рецепту Джейми Оливера… – протянула я, ткнув вилкой в посыпанную семенами фенхеля рыбу, лежащую на овощной подушке.

Сэм стянул с рук прихватки и фыркнул:

– А что такого? Я живу один с восемнадцати лет. Естественно, я должен уметь готовить! Это залог выживания.

– Хм, вкусно, – констатировала я, попробовав кусочек. – Не против, если я прихвачу с собой порцию? Зои осточертели всякие забегаловки. Она сейчас душу бы отдала за домашнюю стряпню.

Сэм вздохнул, послушно доставая пластиковый контейнер.

Хотя Сэм все еще оставался ночевать в доме Шамплейн крайне неохотно, он уже перевез сюда часть своих вещей. Правда, называл особняк «логовом призраков» и с трудом засыпал по ночам после моего рассказа о том, как Джулиан прирезал здесь всю нашу семью. Мне и самой приходилось нелегко: каждый раз, переступая порог дома, я боролась с инстинктивным желанием бежать без оглядки. Но возродить ковен в другом месте было почти невозможно. Здесь находилось самое безопасное пристанище, защищенное от Ферн и всех, кто мог попытаться навредить нам: Нимуэ неустанно стерегла берега озера, а защитный морок делал лес непроходимым для незваных гостей, даже для таких сильных, как Ферн. В особняке все еще витал душок смерти, который ничем нельзя было вывести, но благодаря Сэму, Гидеону и Исааку, бдящим возле Коула день и ночь, здесь наконец-то поселилась жизнь. И пахла она рыбой с чесноком и лемонграссом.

– Как там Зои? – осторожно поинтересовался Сэм, всеми силами пытаясь изобразить равнодушие, будто он ничуть не соскучился по ней и не строчил по ночам сопливые эсэмэски, которые Зои тайком давала мне читать. – Она не против, что ты вот так бросаешь ее одну?

– Зои сама выгоняет меня из машины, чтобы спокойно медитировать за рулем, – закатила глаза я.

– Она медитирует прямо во время вождения?!

– Я тебе этого не говорила.

Закрыв контейнер и прижав его к себе, я снова глянула на часы, надеясь, что Зои не успела уехать слишком далеко и моя связь с куклой джу-джу еще не оборвалась.

– Это тоже забери, – сказал Сэм, вытягивая из кармана шорт золотой браслет и кидая его мне в руки, словно это была граната. – Он вибрирует после захода солнца. Меня это нервирует!

Я взглянула на цепочку, в которой текла энергия, прежде мною не виданная. И как я могла так долго не замечать, чем гримы являются на самом деле? Теперь, заключенные в подарок Коула, как в тюрьму из ювелирного золота, тройка демонических котов уж точно не посмеет одурачить меня вновь.

– Зачем ты заперла их? – поинтересовался Сэм, когда я убрала браслет в сумку, так и не осмелившись надеть его. – Кажется, они хорошие ребята. Они ведь спасли меня тогда… Нас всех.

– У меня нет времени разбираться с ними, – объяснила я. – Гримы, шеду или просто трикстер, которому нравится притворяться… Я уже не верю ни единому их слову. Когда будет время, тогда и займусь этим. А пока пусть сидят и размышляют о своем поведении! – крикнула я, засунув голову в сумку. – А ты, Сэм, присматривай за Коулом.

– Чтобы снова в какую-нибудь междоусобную войну ведьм не ввязался и еще чего не лишился, помимо глаз? – бестактно пошутил он, но у меня от этих слов все сжалось внутри.

– Да. И чтобы поел. Не отпускай его к озеру без сопровождения. Нимуэ только и ждет, когда он окажется в ее водах.

Заметив выражение моего лица, Сэм виновато притих. Проходящий мимо Штрудель потерся о мои ноги, протяжно мяукнув. Я наклонилась и почесала его за ушком, а затем открыла дверь и переступила черту из железной стружки и битого стекла.

– Верни мое тело туда, где вязь и маяк ждут меня. Сохрани кости, плоть и кровь без ошибок и следов.

Последние слова были чистой импровизацией – мне пришлось добавить их после того, как я случайно оказалась в дебрях Аляски перед берлогой гризли. Надеясь, что новые меры предосторожности не подведут, я задержала дыхание и позволила вихрю из магии поглотить меня и перенести туда, где ревела магнитола, а запах свежей выпечки дразнил аппетит.

– Ты только что отъехала от заправки? – догадалась я, наблюдая, как Зои уминает булочку с джемом, не отрываясь от дороги. На ее коленях лежала плетеная джу-джу, набитая кроличьим мехом и вороньими косточками с прядью моих волос. Маяк сработал безошибочно. – Хорошая идея была с куклой. Даже не тошнит почти. О, мы подъехали к городу…

– Ага, – промычала Зои, вытирая рот. – Ты перенеслась в машину на полном ходу. Это успех. В такие моменты я завидую Верховным. Ну что, как там поживает Коул?

Голова все же кружилась, как флюгер, но это было не сравнить с первым разом, когда после перемещения меня рвало еще неделю. Я убрала контейнер Сэма, приоткрыла окно, чтобы вдохнуть свежий воздух и рассмотреть пригород Филадельфии, состоящий из маленьких коричневых домиков, поросших плющом.

– Держится бодрячком, но мы оба знаем, что он чувствует на самом деле. Из-за нашей связи иногда это чувствую и я. Тебя в детстве когда-нибудь забывали в кромешной темноте? То, что испытывает Коул, очень похоже на это.

Зои бросила на меня хмурый взгляд. Напомнив себе о миссии, я заставила себя взбодриться и улыбнулась во весь рот:

– Хочу кабриолет.

– Кабриолет? – переспросила Зои. – Еще неделю назад ты хотела «Форд» – мы угнали «Форд». Кабриолет был до этого. Дважды. Сколько можно?

– Прошлый кабриолет выбирала ты, а теперь хочу выбирать я. Синий! Лучше всего «Камаро».

Зои закатила глаза, но смирилась с моей прихотью и пошевелила пальцами, лежащими на руле. В боковом зеркале я увидела, как преобразилось наше красное авто, записанное на имя какого-то Дрейка, которого мы хорошенько обработали в кафе неделю назад. Теперь машина выглядела так, будто сошла со страниц ретрожурнала. Заерзав на неудобном узком сиденье, я буркнула:

– Это всего лишь морок. Совсем не то.

– Какая разница? На вид-то «Камаро». Хватит уже воровать! Хочешь, чтобы нас и в Пенсильвании объявили в розыск? Совершать преступление за преступлением – не лучший способ решить свои проблемы.

– Да, но лучший способ поднять себе настроение.

– Когда Коул узнает…

– Я справляюсь, как могу. Мы уже третий месяц колесим по Америке! Неужели я не имею права хоть немного расслабиться? Уж не тебе меня судить, – хмыкнула я, кивнув на сумку Зои на заднем сиденье, где покоился череп Мари Лаво, набитый таким количеством кокаина, что хватило бы на армейский батальон. – Итак… Что за ведьмака ты нашла?

Я устроила ноги на бардачке и заискивающе взглянула на Зои, стараясь не думать, что ее терпение когда-нибудь закончится. Молча ткнув пальцем куда-то вперед, она включила поворотники.

– Бар под названием «Бар»? – прочитала я вывеску, прищурившись. – Им срочно нужен новый креативный директор.

Место и впрямь выглядело захудалым: прогнивший порог, скопище мотоциклов на парковке, обклеенные плакатами стены и шумная компания татуированных мужчин, курящих за углом. Полный набор.

На всякий случай прошерстив гримуар и освежив в памяти защитные заклятия, я оставила рюкзак в машине и выбралась наружу, потягиваясь. Зои, не обращая ни на что внимания, смяла коробку от булочек и выкинула ее в мусорное ведро, стоящее рядом с байкерами. Они перестали гоготать и недобро оскалились.

– Филадельфия такая Филадельфия, – вздохнула она, вальяжно толкая входную дверь.

Внутри стоял смрад дешевой выпивки и общественного туалета, в который выстроилась очередь за углом. Неоновые вывески слепили, а отовсюду выглядывали постеры с изображением женских форм и непристойными ругательствами – похоже, хозяин бара не был силен в дизайне. Пройдя в глубь заведения к бильярдным столам, осажденным реднеками, я завертела головой.

– Ну и кого мы ищем? – спросила я нетерпеливо, пока Зои невозмутимо заказывала у бармена джин с ягодным соком. – Кого-то вроде Рафаэля?

Зои обернулась на звук шара, закатившегося в лунку, и обвела взглядом столики. Ее губы расплылись в улыбке.

– Нет, кого-то вроде тебя.

И я мгновенно узнала его. Не то голубые, не то синие волосы, выбритые на висках, будто бы впитали в себя неистовство океана: перламутровый глубокий цвет переливался всеми оттенками сапфира. Обычная краска не могла создать такого завораживающего эффекта, а вот магия – запросто.

Я подошла ближе. Миндалевидные глаза василькового цвета сосредоточенно следили за оставшимися шарами. Бронзовая кожа, ястребиные черты лица, рост под два метра и стальной блеск, рассекающий линии лица: тонкое колечко на нижней губе и такое же, только с шипами, в носовой перегородке. Пирсинг дополняли угольно-черные татуировки, которые покрывали все его тело: складываясь в сигилы, они не оставили и просвета чистой кожи. Я узнала на его шее руны Хагалаз и Перт, вплетенные в геометрические фигуры, доходящие до подбородка. На вид юноша был не старше Коула, но ему вполне могло быть и за сотню лет.

– Вон в ту лунку, – заявил лысый байкер, стоящий на другом конце бильярдного стола. – Ставлю сто баксов, что промажешь, мексикашка.

– Как скажешь.

Байкер глумился, потягивая сигару, пока ведьмак демонстративно примерялся кием, теребя кончиком языка колечко в губе. Длинные пальцы, увешанные перстнями и отстукивающие по столу шаманский ритм, выдавали его: искры вились и распускались, как лепестки сказочных цветов, недоступные для человеческих глаз, но вполне осязаемые.

В воздухе запахло электричеством.

Неоновые вывески мигнули, проигрыватель заело – секунда, и ведьмак без лишних церемоний ударил кием по шару. Тот покатился и, виляя от стенки к стенке, угодил точно в цель.

– Бесовщина! – ахнул байкер, на что колдун лишь усмехнулся и выдернул из его пальцев смятые купюры.

– El ganador se lo lleva todo[1], амиго. Марго, налей нам с другом еще виски!

Я подошла вплотную, и ведьмак развернулся с пустым бокалом в руке, едва не проткнув меня кием.

– Осторожнее! – воскликнул он, отшатываясь, пока я спокойно изучала его, прислушиваясь к интуиции: подходит ли он мне? Сделает ли ковен сильнее? Смогу ли я его убедить? – Эй, какие-то проблемы? Ты новенькая, да? – спросил он с нахальной улыбкой, обнажая ряд белоснежных зубов, светящихся в ультрафиолете. – Позови Марго, будь душкой…

– Выбери карту.

Я вытащила руку из кармана и раскрыла заранее приготовленный веер из старших арканов Таро. Колдун недоверчиво сощурился, и его волосы замерцали, отливая бирюзой. Похоже, он нервничал.

– Это что, фокус какой-то?

– Вроде того. Выбери, – повторила я упрямо.

Скривившись, колдун небрежно выдернул одну из карт и сунул мне, даже не удосужившись развернуть ее и узнать, что он вытащил.

– Колесо фортуны, – озвучила я. – Авантюрист, игрок, фаталист. Независимый, любопытный, конфликтный. Звучит неплохо. О, а тут у нас что… – Я отлепила от карты еще одну. – Хм… Смерть? Это странно.

– Ага-ага, – безразлично вздохнул колдун, крутя кий. – Так ты соизволишь сходить за Марго и принести мне вискарь?

– Или что? – спросила я, возвращая карты в колоду. – Заколдуешь меня, как тот бильярдный шар? Учти, со мной будет посложнее, просто так к выходу я не покачусь.

Он осекся, и голубые глаза распахнулись шире. Актерское мастерство давалось ему не так хорошо, как мошенничество, и попытка отделаться от меня прозвучала совсем неубедительно:

– Ты кислоты нажралась? Иди проспись.

Он попытался обойти меня, отодвинув в сторону, но Зои заблокировала ему путь к отступлению, пролегающий через узкий проход между столиками. Сложив руки на груди, она многозначительно повела бровью, показывая: просто так ему от нас не отделаться.

Ведьмак вздохнул.

– Нынче статья за колдовство есть? – вспылил он, решив перейти в наступление. – Вы не выглядите как охотники на ведьм. Чего вам надо, сладкая парочка?

– Следи за языком, когда говоришь с Верховной, – произнесла Зои то, от чего меня передернуло. Взгляд колдуна метнулся ко мне, и его лицо просияло.

– Ох, прошу меня простить, Ваше Верховенство. – Он умело изобразил реверанс, хохоча, а затем вскочил на край опустевшего стола для бильярда. – Чем я, жалкий раб, могу услужить вам?

Я взглянула на компанию поджарых мужчин, распивающих пиво по соседству, но они уже переключились с бильярда на дартс. Громкая музыка заглушала наш разговор, а тем, кто все же мог его услышать, было плевать. Я посмотрела на Зои, которая забирала с барной стойки свой долгожданный коктейль, и позавидовала ее выдержке. Сколько бы неприкаянных я ни встретила, сколько бы раз ни произнесла заготовленную речь, меня все равно бросало в озноб, как перед выходом на сцену. В прошлые три раза ничего не получилось: одна из ведьм сбежала, даже не дослушав; другая попыталась обокрасть меня, а третья была в таком непотребном состоянии, что не могла связать и двух слов. Но все они были слабы и уж точно не были целителями – таких пустозвонов природа бы не вознаградила столь щедро. Но сегодня… Сегодня мне могло повезти.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Диего Меса, – представился колдун неохотно.

– А мое имя Одри Дефо, и я хочу пригласить тебя, Диего, в свой ковен.

Его темные брови взлетели вверх. Услышанное показалось ему настолько забавным, что бронзовую кожу разукрасил ягодный румянец. От обиды я чуть не прикусила себе язык.

Лишь перестав смеяться, Диего ответил:

– Не слишком ли ты юна, чтобы быть Верховной?

– Тест на Фейсбуке сказал, что мой психологический возраст пятьдесят шесть.

– А ты смешная. – Он ухмыльнулся, снова теребя колечко в губе. – Обычно ковены стараются держаться от меня подальше… Стоит мне заявиться на чужую территорию, как ко мне тут же отправляют посыльного с вежливой просьбой свалить. Ты, наверное, тоже заметила, что я не очень-то смахиваю на идеального кандидата. Я проблемный. А зачем тебе лишние неприятности?

– Потому что ты ни в какое сравнение не идешь с теми неприятностями, что у меня уже есть, – призналась я. – И мне нужна помощь, чтобы справиться с ними. Это… долгая история. Если коротко, то на мою власть претендует кое-кто другой. А еще есть человек, которому твои знания, возможно, помогут вернуть утерянное… Да и мне самой найдется, чему у тебя поучиться. Видишь ли, я в этом деле новенькая.

– То есть ты стала Верховной недавно, – уточнил Диего с насмешкой. – И сколько же в твоем ковене ведьм?

– Ну… Нас пока только двое, но мы весьма перспективный ковен.

Диего закрыл глаза и удрученно помассировал лоб рубиновым камнем в одном из его перстней.

– Ясно. А название у мини-ковена есть?

– Шамплейн. Может быть, ты слышал о нем.

Диего резко отнял руку от лица. Судя по всему, рассказывать о Шамплейн не было нужды – он и так все знал.

– Да, вы сторожите границы одноименного озера в Вермонте. Сильный ковен. Был. Я думал, вас истребили.

– Так и есть, но кое-кто уцелел – я. И у тебя есть шанс войти в число первых моих… приближенных. Я выделю тебе комнату в семейном особняке, дам доступ к старинному гримуару и всем ингредиентам, что потребуются. Продукты и выпивка тоже за мой счет. Видишь ли, мне по наследству столько драгоценностей и антиквариата перепало, что теперь я очень щедрая. Только дай клятву, научи меня тому, что знаешь сам, и следуй за мной. Но не как за Верховной, нет… Как за другом. Мы даже можем стать семьей.

Я обошла стол, скользя пальцами по зеленому бархату, чувствуя, как моя кожа горит от его взгляда. Он действительно любопытный и готовый пойти на риск, как и сказала Фортуна. Заинтересованный вопреки всему.

Зои причмокнула, отпивая свой коктейль, и бодро поддержала:

– Соглашайся! Выпивка у нее и впрямь что надо. Да и спальни просторные.

Диего раздумывал несколько минут, подперев подбородок кием. Следя за каждым моим движением, он молчал, а я покорно ждала ответа. Увидев, как медленно проясняется его лицо, я почти улыбнулась, мысленно празднуя победу, но вдруг услышала:

– Извини, но мне не нужен ничей поводок, тем более бесхребетной девчонки, у которой еще молоко на губах не обсохло.

Мне будто отвесили пощечину. В груди растекся жар: ярость, подобная жидкому огоню. Зои поперхнулась и отставила бокал, качая головой, будто хотела образумить не то меня, не то его. Но для нас обоих было слишком поздно.

– Колдуны, состоящие в ковене, сильнее, – вернув себе самообладание, я решила дать Диего второй шанс. – Верховная отдает часть своей магии как первоисточник. Если тебе нравится дебоширить и кидать людей на деньги – пожалуйста! В моем ковене это не запрещено…

– Да что мне может дать твой ковен, кроме головной боли? – огрызнулся Диего, спрыгивая со стола. На его повышенный голос обернулись несколько постояльцев, но он повел пальцами, и те мгновенно все забыли, вернувшись к своим делам. – Если мне не изменяет память, то Шамплейн уничтожил один из детей Верховной… Значит, это сделал твой родственник, не так ли? Возможно, даже брат или сестра. А где же в это время была ты? Небось пряталась в кладовке?

– Одри, – позвала меня Зои, выступая вперед. – Идем отсюда.

– Ты выглядишь жалкой, упрашивая меня присоединиться к тебе, – усмехнулся Диего, сделав шаг ко мне, оцепеневшей от его слов. – Тебя, очевидно, не воспитывали как Верховную, потому что Верховные не просят – они велят. Верховные не приходят сами – они зовут. Верховные умеют справляться со всем в одиночку. А ты лепечешь о семье, о дружбе… Как сопливый ребенок. Поэтому мой ответ очевиден: нет! Катись к черту, пока я еще в хорошем расположении духа и не отвел тебя к нему сам.

Я открыла рот, пытаясь вставить хоть слово, но Диего все не затыкался. Его глаза опасно блестели. Он провоцировал меня. Зачем?

– Прекрати, – процедила я, сжав кулаки. – Чего ты добиваешься?

– Пытаюсь узнать тебя получше, – улыбнулся Диего, медленно приближаясь, как надвигающийся ураган. Электричество снова затрещало в воздухе. – Свой истинный лик люди являют лишь в гневе. Давай, Одри Дефо… Покажи мне, что ты действительно Верховная. Или я прав и ты лишь испуганная девочка, которая даже губы ровно красить помадой не научилась?

– Я выше твоих школьных дразнилок, увы, – хмыкнула я, разворачиваясь, чтобы сбежать от Диего, как и от тьмы внутри меня, к которой он взывал. От злости во рту горело. Мне хотелось запить все джином, который остался в бокале Зои, но едва я потянулась к нему, как мою руку перехватил Диего. Он стиснул ее так крепко, что затрещали кости, и от этой боли щелкнул включатель у меня в голове.

– Xordos, – шепнула я, зыркнув на него исподлобья, и Диего оглушило. – Hagalaz!

Он вскрикнул, отшатываясь и зажимая уши руками, но тут же хрипло засмеялся. Его нос кровоточил, лицо заливало кровью, но даже когда я повторила заклятие, делая шум в голове Диего невыносимым, он не перестал смеяться.

– Да что с тобой не так?! – воскликнула я растерянно, наблюдая, как он слизывает кровь с верхней губы, едва не закатывая глаза от удовольствия.

– Со мной все не так, как и с тобой. Мы же, черт возьми, ведьмы! Tenebris ratio.

Диего схватился за свой кий. Один взмах, точно посохом, один удар о землю – и люди вокруг растворились, как миражи. В баре резко потемнело, словно кто-то выкрутил все лампочки. Сделалось холодно, как в морге, и все вокруг посерело, поблекло. От шипения музыкального проигрывателя в углу теперь заложило уши и у меня. Оглянувшись и не увидев рядом Зои, я вдруг почувствовала тугие жгуты, обвивающие лодыжки. Диего зацокал языком, любуясь, как они сковывают меня.

– Царство мертвых, – выдохнула я, настолько удивленная, что даже не могла сопротивляться.

– Я предпочитаю египетское название Дуат. – Диего пожал плечами, вытирая лицо рукавом рубашки. – Правда, это не совсем он. Мы лишь на его пограничье… Так, считай, в гости забежали. Но все равно впечатляет, правда?

Вынув колоду Таро, я проверила карту, которую положила последней: всадник-скелет в черной накидке, ступающий по телам мертвых.

– Смерть… Так ты некромант? Слышала, этот дар чаще выбирает мужчин. Он очень редкий.

– А главное, очень полезный. Особенно когда на нервы действуют, – протянул он ехидно и сорвал со спинки стула свою кожаную куртку. Очевидно, он мог находиться и в том, и в этом пространстве одновременно, чего нельзя было сказать обо мне. – Ты просила меня обучить тебя, так что, пожалуй, я оставлю тебя здесь. Чем не урок? А сам найду заведение повеселее. Удачи с местными тварями! Они обожают юных дев, особенно девственных.

– Тогда их ждет разочарование, – прорычала я, дергая ногами, чтобы освободиться от черных щупалец. – И тебя тоже. Isa!

Щупальца разжались, а Диего замер на месте, оказавшись в тисках невидимой силы, парализующей мышцы. Бесформенные тени, отбрасываемые тусклыми светильниками, ожили. Они расползались по бару, пока мы беседовали, и подбирались все ближе. Только сам дьявол мог знать, какие кошмары прятались в них, выжидая своего часа. Но, решив не проверять, покажутся ли они, я выставила вперед руки и скрестила их, топнув ногой.

Несмотря на поражение, Диего улыбался, наблюдая, как я выполняю его глупую прихоть – показываю себя настоящую.

– Владыка теней, что возле детских кроватей ночами бдит! Жри предателя Брута, он детскую плоть своим вкусом затмит. Глазницы открой, как бутылку с вином. Перебери его кости. Я приглашаю тебя на кровавый пир в гости!

Шепот утонул в помехах взбесившегося стерео. Диего захрипел, будто его ударили под дых, и упал, роняя кий. Тот закатился под бильярдный стол, а тени, шипящие по углам, остервенело бросились вперед, сползаясь в одну гигантскую чернильную кляксу.

Он хотел демонстрации моей силы – он ее получил. Я чувствовала покалывание на руках, едкий зуд, вынуждающий меня забираться пальцами под рукава и расчесывать кожу. Но я не остановилась. Шепот вытеснил мысли, опустошил меня и вывернул наизнанку. В висках стучала кровь, но я довела до конца заклятие, выученное из главы Авроры. «Месть Ктулху» называлось оно – дикое, не знающее жалости и прощения. Читать его было мучительным блаженством. Ведь…

«Тьма мягкая на ощупь, как кроличья шубка, и теплая, как молоко с медом».

Диего наконец поднял голову и восторженно ахнул, не сводя с меня глаз:

– Теперь я вижу. Ты великолепна.

– А ты просто жалок, – прошипела я, нависнув над ним. – Друзья тебе не нужны, но вот нажить еще одного врага ты явно не против. Таков твой выбор?

– Нет… Верховная. – Диего запрокинул голову, глядя из-под опущенных ресниц. Я уловила ощущение наслаждения в изгибе его приоткрытого рта и опешила. – Прости, что усомнился. Ты вовсе не слаба. Да, я хочу быть частью твоего ковена.

– Что, вот так просто передумал? – фыркнула я. – С чего бы это?

– Не пойми превратно… Я не имею ничего против ковенов. Просто хотел убедиться, что с тобой будет весело.

– А ты уверен, что я по-прежнему хочу видеть тебя в Шамплейн? После того, как ты собирался бросить меня в Дуате…

– Ну. – Диего призадумался, теребя языком колечко. – Судя по тому, как ты чешешься, мои знания могут пригодиться.

Я вздрогнула и удивленно взглянула на собственные руки, которые раздирала пальцами в кровь. От каждого заклятия Шепота этот зуд лишь усиливался, напоминая комариные укусы, но то была мизерная плата за такую мощь. Я же старалась не обращать на зуд внимания, а потому, опомнившись, спрятала руки за спину.

– Не понимаю, о чем ты. Так, получается, ты принимаешь мое приглашение?

– Да, пожалуй… Давно не участвовал в ведьмовских разборках. – Диего сиял, чем-то неистово воодушевленный. – Шелковая лента для клятвы имеется? У меня где-то был в рюкзаке войлочный шнурок, не знаю, подойдет ли…

– Пло-оть!

Мы оба повернулись на голодный рев. Темная клякса оформилась, обретя корявые руки, ноги и акулью пасть с сотней острых зубов из ржавых гвоздей. Обратившись невероятным чудищем, клякса разинула рот, опустив нижнюю челюсть до самого пола, и поползла к нам. Переворачивая на своем пути мебель, посуду, торшеры, она облизывалась, протягивая длинные лапы, покрытые дегтем, к обездвиженному Диего.

– Вау! – воскликнул он, поежившись. – Не знаю, что именно ты призвала, но выглядит оно жутко. Криповее только старые пластилиновые мультфильмы. Прямо мороз по коже! Может, уберемся отсюда?

Диего бросил на меня умоляющий взгляд, а я впилась ногтями в ладони, борясь с искушением проучить его. Заставить кашлять кровью и навсегда отбить охоту говорить с ведьмами так, как он говорил сегодня со мной. Больше страха и раскаяния… И меньше неповиновения.

– Одри, – позвал Диего надрывно. Покосившись на уродливую тень, которой он наверняка скормил бы меня без раздумий, Диего криво улыбнулся, пытаясь не выдавать страх. – Я ведь это несерьезно про молоко на губах и все такое… Просто разошелся что-то. Настроение поганое. Мы ведь договорились, да?

Сделав глубокий вдох и напомнив себе, что моя главная цель – собрать ковен, а не самоутвердиться, я кивнула и щелкнула пальцами.

– Больше никогда не пытайся тягаться с Верховной.

Проигрыватель зашипел, и обычная музыка вновь растеклась по бару. Чудище осталось там, где ему самое место, а мы оказались в пригороде Филадельфии. Диего подскочил и огляделся: вокруг галдели байкеры, не заметившие ничего подозрительного. Зои выглядела так, будто тоже не заметила нашего отсутствия: с тем же предостерегающим выражением на лице, как до нашего исчезновения, она растерянно заморгала и глянула на наручные часы.

– Вас не было всего две секунды. Совсем не разбираюсь в некромантии, но что-то мне подсказывает, время в темном измерении течет по-другому. Вы уже успели все обсудить?

– Нет, зато я успела надрать Диего зад, – задорно отозвалась я, и взмыленный Диего схватил бокал из-под виски и вывалил в рот оставшиеся кубики льда. Его рубашка прилипла к груди и спине: похоже, я и впрямь заставила его попотеть.

– Ух! Это было горячо. – Он подмигнул мне: – Итак, теперь ковенант. Идем на улицу.

Диего вылетел из бара как пробка, и Зои повернулась ко мне за объяснениями, но мысли в моей голове еще не улеглись. Тревога. Непонимание. Отторжение.

Что со мной происходит?

– Этот Диего полный псих! Он что, по садо-мазо? Похоже, ему в кайф получить взбучку от Верховных… Эй, Одри, ты как?

Я отняла у Зои бокал с коктейлем и залпом допила его. Покалывание на руках не проходило: расчесав их от запястий до локтя, я спустила рукава ниже, надеясь скрыть это.

– Ты вся чешешься, – все же заметила Зои. – Что там произошло? Как именно ты проучила Диего? Обычная магия ведь там плохо работает… Темное измерение – темные заклятия. И какое же ты использовала? – Она все продолжала сыпать вопросами, даже когда мы вышли на улицу и спустились к парковке. – Одно из заклятий Авроры, я права? Тебе не кажется, что ты пользуешься ими чересчур часто?

– Нет, не кажется. Я делаю это лишь в экстренных случаях.

– Хм, разве? А когда у нас кончились деньги на кредитке и нам было нечем оплатить бензин? Или когда ты украла то бордовое платье, хотя можно было наложить самый обыкновенный морок. И потом в кафе на побережье…

– Диего пытался скормить меня низшим сущностям! – перебила ее я, всплеснув руками. – Что еще оставалось делать?

Мы остановились, дожидаясь Диего, пока он копался в рюкзаке, висящем на сиденье его мотоцикла. Отполированный черный Kawasaki сверкал в лучах солнца. Даже когда Зои принесла золотые швейные ножницы из машины и небесно-голубую ленту, чтобы Диего не позорился со своим войлочным шнурком, я все стояла и смотрела в одну точку, слишком обеспокоенная и уставшая, чтобы испытывать хоть что-то.

– Supremi venefica Audrey Defoe. Аллилуйя, сестра, – закончил Диего, не отпуская моей руки, связанной отныне с его рукой. Возможно, навеки. Он без конца улыбался, непрерывно глядя мне в глаза. От этого мое лицо пылало, будто меня засунули головой в разогретую духовку. Заметив, что Диего не спешит отпускать мою руку, даже когда мы трое почувствовали, как течет сквозь нас магия, объединенная в один бурный поток, Зои откашлялась.

– Раз теперь он часть нашего ковена, может, дадим ему адрес и отправим в Берлингтон? – предложила она осторожно. – Диего взрослый мальчик, доберется. А Сэм и Гидеон его встретят. Он все равно будет только мешаться в… нашей дальнейшей поездке.

– Да, ты права. – Я развязала ленту, позволяя пальцам выскользнуть из неоднозначной хватки Диего. Он размял шею, привыкая к чувству, которое было в новинку и мне: трехкратная сила. Трехкратная власть, сосредоточенная во мне, но открытая и для них тоже. – Тебе нужно в Берлингтон, Диего. На девятом километре, рядом с поворотом на Шелберн, будет лес. У тебя есть мое приглашение, так что ты сможешь пройти через него. Там увидишь большой дом. Постарайся подружиться с его обитателями, пока нас не будет, ладно?

– Я буду само обаяние, клянусь, – оскалился Диего, натягивая на голову шлем и забираясь на мотоцикл. Даже Зои присвистнула, когда тот заревел, готовый набрать сто километров в час за одну минуту. – А когда вернешься, Верховная, – это слово он произнес с особой сладостью и сарказмом, – мы обсудим политику нашего ковена. А то я понятия не имею, что у нас вообще в планах, но… Это обещает стать интересным приключением!

– Стой, погоди! – Я хлопнула себя ладонью по лбу и поспешила вытащить из мнимого кабриолета рюкзак, ища свободную склянку. – Будь добр, дай свою ладонь.

На лице Диего не дрогнул ни один мускул, когда я, прошептав заклятие, одним словом рассекла его руку, наполняя склянку горячей кровью – кровью третьего члена моего ковена. Последний компонент ритуала Авроры, чтобы открыть врата в Нью-Йорк, куда она так отчаянно не хотела пускать меня, чтобы сохранить присвоенные Вестники.

– Ты определенно будешь должна ввести меня в курс дела, – хмыкнул Диего, забинтовывая руку банданой и наблюдая с подозрением, как я прячу сокровенную колбу в карман. – Увидимся!

Я кивнула, едва не задохнувшись от облака пыли, когда его мотоцикл сорвался с места. Он скрылся из виду быстрее, чем мы с Зои успели забраться в машину. Недовольно глядя ему вслед, она повернула ключ зажигания, и мы отъехали от бара.

– Я вижу его будущее в ковене Шамплейн. Диего приживется, можешь не волноваться, но… Он амбициозен и самоуверен, как сам Баал! Ты поняла, чего он добивался от тебя в баре? Хотел увериться, что ты стоишь его усилий. Вот же наглец! У него определенно есть черты, полезные для мира ведьм, но вот Коулу они не понравятся. Нужно поскорее вернуть нашему атташе зрение, чтобы он достойно выдержал конкуренцию. А то вдруг обаяние Диего такое же сильное, как и его некромантия…

Я промолчала, надеясь, что моего ядовитого взгляда достаточно, чтобы заставить Зои прикусить язык и забыть о таких глупостях раз и навсегда. Включив музыку, она вдавила педаль газа и понеслась навстречу справедливости.

– Этой ночью ты поймешь, что выбрала не ту сторону, Аврора, – прошептала я, разглядывая в лучах оранжевого заката склянку с алой кровью Диего.

«Нью-Йорк – 210 км» – сообщил билборд, мелькнувший в окне.

II

Королева Шепота

Небо светилось, как лазурит, залитое теплым персиковым светом. Голые деревья, на которых только проклюнулись зеленые почки, шептались на ветру. Был выходной, поэтому понежиться на мартовском солнышке вылезло множество людей. Они бродили по аллеям и вдоль берегов Лонг-Айленда, попивая ягодный смузи в прозрачных стаканах. Но с наступлением сумерек даже самый большой нью-йоркский парк «Пелем-Бей» вымирал, и царствовать здесь начинала природа: крики пеликанов и сов, шум прибоя и пенные волны, захлестывающие мелкие островки, рассыпанные по синему океану. Запах сирени и вишни охмелял, а шелест гравия под лапками диких кроликов напоминал хруст овсяного печенья.

– Пожалуйста, не делайте этого!

Доедая тако на капоте машины, я уже начала сомневаться, что заклятие поиска привело нас в верное место, но нет, мы определенно были там, где нужно.

– Идем, – дернула меня за рукав Зои, прихватив череп своей матери и склянку с остатками крови Диего. – Шабаш уже начался.

Я кивнула и, быстро прибрав мусор, спрятала под пальто несколько серебряных спиц, пару шелковых нитей и клинок, которым намеревалась закончить начатое.

– Навахон Коула? – удивилась Зои, уставившись на изогнутое лезвие, блеснувшее в свете фар, когда я разложила меч, а затем сложила его, примеряясь к ощущению тяжести дамаска в руке. – Тебе мало его пальто, которое ты и так уже до дыр заносила? Как он разрешил тебе взять свой клинок?

– А он не разрешал, – хмыкнула я, пряча навахон в ножны на поясе, которыми обзавелась специально для этого дня. – Я верну его до того, как Коул заметит пропажу. Меч все равно ему пока ни к чему.

Зои промолчала, закрывая машину. На Авроре лежала вина, что тогда все вышло из-под контроля, и теперь Коул не мог даже самостоятельно почистить зубы. Его клинок – топор палача, миссия которого, заключающаяся в казни ведьм, сегодня исполнится. Я искренне надеялась, что Коул простит меня за это, когда узнает.

Я отошла от машины на пару метров и наложила морок, скрыв ее в зарослях папоротника на обочине Шор-роуд под памятником солдатам Гражданской войны.

Янтарно-малахитовые глаза Зои с узким зрачком, как у ящерицы, светились в темноте, а непослушные черные волосы-спиральки были подвязаны пестрым платком, как всегда. Она указала в сторону деревьев, за которыми уже мелькала вереница факелов. Оттуда доносилось дивное пение, сопровождаемое мужскими воплями:

– Да что вы за чудовища такие?!

Несчастный, которому не повезло угодить на кануне Остары в лапы древнейшего ковена, отбивался от них, как мог. Об этом можно было догадаться по звукам борьбы, которые, однако, длились недолго: как только мы с Зои приблизились, осторожно преодолевая поваленные деревья, они стихли.

А вот беспомощный крик стал громче.

Я перепрыгнула каменный выступ, подкрадываясь, и глянула на пустую колбу, где раньше была кровь Диего. Мы использовали ее содержимое до последней капли, когда снимали защитный барьер с Нью-Йорка: он символично проходил там, где когда-то возвышалась первая английская стена. Магия Диего, струящаяся во мне в тот миг, была самой мощной энергией, которой мне доводилось подпитываться. Он был поистине сильным колдуном. Барьер Авроры, плотный и мерцающий, как перламутр, задрожал под нашим натиском, заискрился, а затем прогнулся под моей рукой и лопнул, точно мыльный пузырь. Это заняло больше времени, чем я рассчитывала, – почти четыре часа, за которые я провела пять ритуалов, начав с жертвоприношения черного кролика, а закончив выжиганием висы Хель на осиновой бляшке. Да уж, Аврора постаралась на славу, чтобы не подпустить меня к Вестникам, но этого оказалось недостаточно.

Плечом к плечу мы с Зои перепрыгнули через ручей, опоясывающий голый холм. На нем уже гудели женские голоса, сливаясь в унисон. Пригнувшись за высоким пнем, я обнажила навахон и прижала лезвие к бедру. Палисандровая рукоять горела огнем, как и я сама, заряженная заговоренной морской солью, которой щедро сдобрила тако, пока Зои не видела.

– Там, – шепнула она, показывая на высокое кострище, вокруг которого, словно наяды, плясали ведьмы.

Хоровод белоснежных туник и распущенных волос, которые трепал мартовский ветер. На голове каждой ведьмы был символ ее животного-тотема: ободок с оленьими рогами, настоящие заячьи уши, заколки из лисьего меха и даже венки из зубов косули. Их пение звучало звонко и весело, а искры пламени разлетались, как конфетти. Все это можно было принять за безобидную лагерную вечеринку, если бы не низкий алтарь из серого гранита и мужчина, привязанный к многовековой плакучей иве джутовыми веревками. Мускулистый и рослый, с голым торсом и длинными лохматыми волосами, он походил на зверя, пытающегося сорваться с привязи. Удивительно, как его крики не сбивали ведьм с такта: они будто не замечали пронзительных рыданий, продолжая праздновать под ликом круглой луны.

– Здесь слишком мало ведьм… Ковен Авроры гораздо больше. Видимо, в ритуале участвуют лишь ее приближенные. Погляди! И нет ни одного колдуна, – шептала Зои у меня под ухом, отодвинув в сторону ветви шиповника, чтобы открыть себе обзор. – Я слышала, будто ковен Шепота не приглашает мужчин, а использует их только для продолжения рода. Если рождается девочка – ее забирают в ковен, а если мальчик – оставляют на воспитание мужчине или приносят в жертву лесным духам. Неужто сплетни не врут? – поежилась Зои, но меня волновало совсем не это.

– Я не вижу Аврору, – сказала я, крутя головой и надеясь, что в толпе собравшихся ведьм вот-вот промелькнет копна вишневых волос. – Где же она?

Песнь неожиданно смолкла, и я затаила дыхание. Воцарилась тишина. Ее нарушали лишь треск костра и бессильное мычание мужчины, уже сорвавшего голос. Ковен остановился, а затем все выстроились магическим кругом, освобождая вокруг всколыхнувшегося огня пространство. В центр вошла фигура в длинной лиловой накидке с капюшоном. Я мгновенно узнала ее.

От сердца у меня отлегло. Месть все-таки свершится.

– Сестры! – Громкий голос Авроры распугал птиц, дремлющих на верхушках деревьев, и связанный мужчина притих, с любопытством разглядывая ее фарфоровое лицо, когда она сбросила капюшон. Даже в те моменты, когда смерть дышит людям в затылок, они не могут устоять перед красотой и пленом аметистовых глаз. – Мы собираемся каждый месяц, чтобы запустить колесо нашей жизни заново, но сегодня особенная ночь – ночь Заячьей луны. Это значит, что наше колесо раскрутится с удвоенной силой! Славься Идунн, жена Ивальди, мать юности нашей, вечная дева и хранительница сладких плодов!

– Славься, Идунн!

Ковен вторил ей хором. Аврора скинула лиловое одеяние, и его тут же подобрала низкорослая ведьма, похожая на белокурую фею, которая следовала за своей Верховной по пятам и подбрасывала в костер связки душистых трав. Белое, точно свадебное, платье с ажурной вуалью доходило до колен Авроры, но просвечивало так безбожно, что я видела даже то, чего видеть не хотела вовсе. Фигура у нее была поистине великолепной: точеная и округлая, будто ее слепили из глины по своему подобию греческие боги. От щиколоток до острых ключиц тянулись ровные метки атташе: где-то выцветшие, а где-то совсем свежие, черные. Лишь руки Авроры были скрыты под неизменными замшевыми перчатками, смотрящимися вульгарно на фоне ее свободных одежд, отдающих дань природе-матери.

Она стояла босиком и готовила церемонию, мешая в серебряном кубке специи с ежевичным вином. Связанный мужчина таращился на нее, не моргая. Но все, что видела я, – сияющий на ее лебединой шее жемчуг, сила которого пульсировала и звала меня. Я будто слышала плач Вестников даров – они скучали по мне, пока Аврора бесстыдно разгуливала в них, неся на себе как трофей. То и дело касаясь бело-черных жемчужин, она впитывала магию моих предков и новоодаренных. Эта магия ей не принадлежала, и от злости у меня свело зубы.

– Еще не время, – притормозила меня Зои, заметив, как я подалась вперед всем телом, когда Аврора отдала наполненный кубок своей прислужнице и повернулась к беспомощной жертве, ждущей под ивовыми ветвями.

Аврора молча подошла к связанному мужчине, и лишь тогда он вспомнил, что скован, и снова забился в веревках. Когда он закричал, проклиная свою любовь к красивым женщинам, одна из которых и заманила его сюда с помощью приворотного зелья, Аврора заткнула уши руками и бросила недовольный взгляд на прислужницу:

– Виена, почему он кричит? Он напуган, а не ублажен, как подобает. Ты дала ему опиум?

– Да, Ваше Верховенство, – залепетала прислужница голосом, напоминающим кошачье мяуканье. – Но…

– Ты ведь знаешь, что в последний день жизни избранного должны быть исполнены все его желания. Он должен взойти на алтарь счастливым. Скажи, по-твоему, люди так вопят, когда они счастливы?

– Простите, Ваше Верховенство! Я сейчас же все исправлю!

Аврора вздохнула и принялась массировать виски, пока Виена суетилась, бегая туда-сюда с каким-то чугунным горшочком. Подвесив его над огнем и как следует раскалив, она поднесла горшочек, пышущий жаром, к лицу мужчины.

– Убери это от меня, тварь! – вскричал он, пытаясь увернуться от удушливого пара, поднявшегося из отверстий в кованой крышке.

Не прошло и минуты, как мужчина ослаб и покорился, перестав бороться с веревками. Его голова повисла, словно тряпичная, а губы растянулись в асимметричной улыбке. Одурманенный парами опиума и фимиамом, он вяло засмеялся, когда Аврора подступила к нему вплотную и подняла его лицо за подбородок.

– Как твое имя, любовь моя?

– Говард.

– Тебе уже лучше, Говард? – заботливо поинтересовалась она, и тот закивал, находясь под гипнозом. – Вот и славно. Теперь можно начинать.

Аврора вскинула руку, и путы спали с мужчины сами собой. Они, прежде оплетающие его с головы до ног, оставили яркие багровые полосы на запястьях, рельефном торсе и лодыжках. Не пытаясь убежать, мужчина охотно принял протянутую ладонь Авроры и, улыбаясь, двинулся следом за ней к костру.

– Сейчас! – выдохнула я, поднимая навахон и выступая из-за деревьев.

– Нет!

Я едва не свалилась в мокрую траву, когда Зои дернула меня за ремень и вернула назад прежде, чем одна из ведьм обернулась на странный шум.

Опустив навахон, я непонимающе уставилась на Зои:

– Ты что, хочешь, чтобы его принесли в жертву?! Если ты еще не поняла, это ритуал Авроры по продлению жизни! Она высасывает души, чтобы оставаться бессмертной. Буквально! Кем бы ни был этот несчастный, он не заслужил такой участи…

– Да, не заслужил, – согласилась Зои и закрыла глаза, собираясь с силами, прежде чем сказать: – Но лучше он, чем мы.

– О чем ты?

– Если пойдем сейчас, то умрем. Обе. Это единственный путь. Я видела, Одри! Ты должна выйти строго после того, как свершится жертвоприношение.

Я затрясла головой, пытаясь выбросить из нее любые сомнения, которые пыталась внушить мне Зои. Это было немыслимо: допустить ритуал, делающий Аврору еще сильнее, и вдобавок позволить ей вновь пролить кровь, которой и так набралось немало на ее руках. Мизерная вероятность того, что Зои права и наша смерть неизбежна, не стоила жизни невиновного человека.

Или стоила?

– Доверься мне, – прошептала Зои, сжав мою руку, и в том, как она это произнесла, было больше мольбы, чем я слышала за всю свою жизнь. – Я никогда не подведу тебя.

Прикусив щеку, я повернула голову и посмотрела туда, где снова плясали ведьмы, окружая мужчину, которого Аврора вывела в самое сердце шабаша. Повернув его к себе и поцеловав так страстно, будто он и впрямь был ее единственной любовью, Аврора положила руку ему на голову, заставляя опуститься на алтарь.

Скрепя сердце я убрала навахон.

Зои кивнула, давая понять, что я поступаю правильно, и двинулась в обход костра, как мы и планировали. Я привалилась спиной к стволу дерева и стала ждать конца ритуала, остужая свою ярость холодной рукоятью меча, которую сжимала в кулаке.

– Дух Воздуха сторожевой башни Востока, услышь: да начнется следующий цикл! – крикнула Аврора, встав позади жертвы и погрузив пальцы в его смолянистую гриву. Ветер ожил, растрепав мои волосы, и я услышала шорох листвы за спиной. – Дух Огня сторожевой башни Юга, услышь: да продлится великолепие наше! – Игривый ветер сменился жаром и забрался под одежду, будто меня окунули в горячую ванну. – Дух Воды сторожевой башни Запада, услышь: да станет это началом золотого нашего века! – Огонь в костре вспыхнул синим, и я почуяла запах соленого моря, но он быстро сменился ароматом сена и цветочной пыльцы. – Дух Земли сторожевой башни Севера, услышь: врагам не сразить нас!

Ковен отвечал Авроре эхом, повторяя за ней на разных языках. Латынь, валлийский и немецкий слились воедино. Мужчина приоткрыл рот, будто хотел пить, и его глаза закатились. Я так и не решилась дочитать до конца этот ритуал Авроры в ее главе Шепота, поэтому не знала, чем все закончится. Любопытство смешалось с ужасом, и отвести глаза стало невозможно. Я оцепенела, борясь с отвращением к самой себе и странным, клокочущим внутри восхищением. Магия Авроры, темная, трепещущая, была заразна.

– Избранный Говард, кровь твоя – семя, – сказала она. – Идунн благодарит тебя за жертву.

В ее руке блеснул золотой серп, похожий на тот, которым срезают пшеницу. Только меньше раза в три, круглый и идеальный, чтобы обогнуть чью-то шею и отделить голову от туловища.

– Ave Idunn, – провозгласила Аврора, и в тот момент, когда она снова поцеловала мужчину, серп покачнулся и одним движением перерезал ему горло.

Я едва не вскрикнула, зажав ладонью рот. Горячая кровь брызнула на гранитный камень и тонкое платье Авроры, расцветая на ткани бутонами роз. Мужчина закряхтел и накренился, но она не дала ему свалиться на алтарь плашмя. Аврора продолжала удерживать его за волосы, пока прислужница Виена подставляла кубок под багровые ручейки, смешивая вино с кровью и превращая его в магический эликсир. Наполнив кубок до краев, Виена отступила и отдала его Авроре. Та пинком отбросила обескровленное тело в сторону. Оно скатилось с алтаря и скрылось в траве, а ковен, разомкнув плотное кольцо, пропустил Аврору к многовековой иве.

– Даруй нам плоды свои, вечная дева Идунн!

И она наклонила кубок, выливая жертвенную кровь на почву и ивовые корни.

– Вечная дева Идунн!

Дерево задрожало, земля под моими ногами завибрировала. Я ахнула и попятилась, лицезря, как на его развесистых голых ветвях распускаются зеленые листья и зреют молодые, сочные яблоки. Весь ковен захлопал в ладоши, заурчал, когда первый плод, доспев за считаные минуты, сорвался с ветви и покатился по изумрудной траве. Ярко-желтый, будто из золота, он блестел так, что отражал лицо ведьмы, которая подняла его и протянула Авроре.

Она взяла яблоко и вскинула его высоко над головой, как победное знамя, а когда на иве созрели и остальные, осыпаясь дождем, поднесла его ко рту и надкусила. Вместо сока брызнула кровь, и Аврора размазала ее по подбородку, утоляя животный голод плодом смерти, похожим внутри на сырое мясо, выеденное червями.

Меня едва не стошнило.

– Ave Idunn! – вскричал ковен и собрался вокруг ивы кольцом, как и вокруг костра, ведьмы одновременно наклонились за яблоками и вгрызлись в них. Белые платья окрасились в красный.

Аврора съела яблоко до косточек и облизала пальцы, причмокивая. Кровавый сок затопил ее лицо, превратив в страшную маску. Жалея, что я не прочла об этом ритуале раньше и оказалась не готова к такому зрелищу, я крепче прижала к себе навахон Коула и взмолилась, чтобы план Зои сработал.

Вытерев шелковым рукавом перепачканный рот, Аврора привстала на носки и потянулась ввысь. Зазвучала скрипичная мелодия, льющаяся прямо из огня кострища.

– Светла, как ночь ее страны… Вся глубь небес и звезды все в ее очах заключены, – замурлыкала Аврора стихотворение Байрона, смакуя во рту медный привкус и подставляя лицо лунному свету, пока перебирала в пальцах мой жемчуг, окропленный чужой кровью.

Момент настал.

– Север вас не услышал, Аврора!

Я не узнала собственный голос. Перед глазами предстало исхудавшее лицо Коула, прячущего от меня свой побелевший взгляд, и, преисполненная решимости, я выскочила из зарослей вишни, пряча за спиной не только меч, но и еще кое-что.

– Percutiet!

Я швырнула серебряные спицы, тонкие и длинные, в хоровод ведьм, но никто даже не заметил этого. Когда спицы пронзили шеи нескольких сестер и те упали, остальные лишь перепрыгивали через тела и неслись дальше, кружась. Танцы продолжились как ни в чем не бывало, а я стояла со сверкающим навахоном в руке, обескураженная.

– Что за?..

Меня оглушил их смех и выстрелы бутылок с шампанским. Кровавое жертвоприношение превратилось в девичник, и несколько ведьм, держась за руки, пробежали мимо меня, даже не взглянув.

Аврора медленно повернулась, и было в ее взгляде что-то, что заставило меня убрать клинок.

– Одри! – воскликнула она будто бы радостно, раскрыв руки в широких объятиях, а затем икнула и стыдливо прижала ладонь к губам. – Ой. Как ты здесь оказалась?.. Хочешь яблочко?

Я растерянно заморгала и увидела Зои: она стояла на другой стороне поляны и выглядела абсолютно спокойной. Поймав мой взгляд, она кивнула, и я вмиг опомнилась – все ведьмы ковена Шепота были… пьяны?

Пьяны от крови.

– Вы под кайфом, – поняла я, когда Аврора подплыла ко мне, точно была соткана из тумана, и повисла на моем плече, держа золотое яблоко и хихикая.

– Да, молодость – это и есть кайф в чистом виде, милая! Как и яблоки Идунн, взращенные на мужской крови. Райское лакомство! Так ты за Вестниками явилась, думается? – Она прищурилась: – Удивлена, что ты все же прорвала завесу. Я бы убила тебя за это, но сегодня Заячья луна Идунн, поэтому, считай, тебе повезло. Так что насчет угощения?

Я покачала головой и подавила рвотный спазм, когда яблоко, смердящее кровью, оказалось в сантиметре от моего лица.

– Я вообще-то пришла, чтобы отомстить тебе за предательство, – пояснила я, выбивая яблоко у нее из руки. – Ты в курсе, что у меня с собой меч охотника на ведьм? И я могу пронзить тебя им. Прямо сейчас!

– Ага, – Аврора зевнула со скучающим видом, когда я демонстративно взялась за эфес навахона. – Дерзай. А потом на тебя набросятся двадцать две ведьмы, которые собрались воспеть наше долголетие, и еще пятьдесят подоспеют к ним на помощь. Знаю, ты злишься, но, уверена, понимаешь, почему я так поступила. Ферн сильна, и ваши разборки – не мое дело. Вестники даров вернули мне былой почет. Мое Верховенство. И… Спасибо, – вдруг сказала она. – В какой-то мере я обязана твоей юношеской беспечности, поэтому… Я не только не убью тебя сегодня, но и приглашаю к себе на чаепитие! Что скажешь насчет короткого перемирия, а? Идем!

Не дожидаясь согласия, Аврора дернула меня за рукав пальто и потянула в сторону леса, из которого мы с Зои пришли. На холме бегали и щебетали разрумяненные ведьмы, плескаясь в свете луны и абсолютно ничего не соображая, но каждая смиренно склоняла голову, когда Аврора проходила мимо. Держала она их в страхе или же в благоговейном восхищении, но я никогда не видела, чтобы Верховную обожествляли так, как в ковене Шепота. Прислужница Виена, бросившая на меня враждебный взгляд, была тому подтверждением: не отходя от Авроры ни на секунду, она обтерла ее лицо тканью, смоченной в хвойном отваре, и помогла надеть фиолетовую накидку.

– Вуду-ведьма тоже может к нам присоединиться, – улыбнулась Аврора, обернувшись на Зои, подошедшую к нам с черепом Мари Лаво в руках.

Я совсем не узнавала Аврору. Это было бы смешно, если бы не было так жутко. Распаленная от крови, с блестящим масленым взором и безумной улыбкой, она двинулась через заросли папоротника неровной походкой, будто танцуя. Голова у нее, очевидно, кружилась, а фарфоровая кожа словно светилась изнутри: я никогда не думала, что эффект ритуала, продлевающего жизнь, так молниеносен. Аврора всегда была грациозна и красива, но сейчас в ней кипела жизнь. Чужая жизнь. Черты ее лица стали выразительнее, нежнее, она выглядела бодрой и свежей, будто после крепкого полуденного сна.

– Благодарю, но лучше я побуду здесь. Где-нибудь… вот тут, да, – ответила Зои, заметив неподалеку от костра накрытый стол с закусками и конфетами, над которым суетилась ведьма с плетеной корзинкой в руках.

Мне не понравилась идея разделиться, и, колеблясь, я посмотрела Авроре вслед. Она продолжила плыть в сторону леса, не заметив, что я отстала.

– Поэтому ты велела мне ждать, – прошептала я Зои, решив прояснить все прежде, чем позволю себе довериться течению. – Этот ритуал… заворожил их.

– Да, но эффект будет длиться, пока видна луна. В любой момент Аврора может начать трезветь, – пробормотала Зои, с беспокойством глядя на небо, которое, к счастью, было безоблачным. – Тебе надо остаться с ней наедине и успеть договориться…

– Договориться?! – переспросила я чересчур громко, и Виена, семеня за Авророй, оглянулась на меня с недоброй тенью на лице.

Зои шикнула.

– Я видела исход куда лучше того, что ты уготовила Авроре, – сказала она, удерживая мои руки, как только я начала сдирать кожу с запястий: они вновь зачесались, стоило мне разозлиться. – В нем нет кровопролития, но есть победа. Это самый выигрышный вариант для всех нас.

Я зажмурилась, но снова согласилась с ней.

– И что мне надо делать в этом твоем лучшем исходе?

– Позволить судьбе вести тебя. Когда услышишь зов о помощи – откликнись.

Я нахмурилась, надеясь услышать объяснение этого странного предсказания, которое было совершенно в духе Зои, но, обернувшись, увидела, что Аврора и Виена почти скрылись из виду. Побоявшись потерять их в лесной чаще, я кинулась следом, оставляя Зои наедине с ковеном Шепота и тарталетками.

Мы шли больше десяти минут, за которые я успела несколько раз представить, как достаю меч Коула и пронзаю им ничего не подозревающую Аврору в спину. Будто слыша мои мысли (что, впрочем, могло быть действительно так), Виена то и дело фыркала, незаметно призывая туман, будто надеясь, что так я заблужусь. В конце концов раздался лязг чугунных ворот, выросших перед нами из темноты. Они отворились, впуская нас из гнетущего леса в удивительный сад. За мрачными раздумьями я не заметила, как мы прошли половину Пелем-Бей. Вокруг цвели питаемые магией ковена кустарные розы, тюльпаны и гортензии, что пустили здесь корни, присвоив себе старинное поместье Бартоу-Пелл.

– Вы переехали? – удивилась я, остановившись на возвышении у журчащего фонтана. – Разве это не музей?

– Уже нет, – оскалилась Аврора самодовольно, взлетая по каменным ступенькам, высеченным прямо в холме.

Некогда принадлежащий известному семейству аристократов и ежедневно собирающий толпы туристов, особняк служил теперь ведьминым логовом. Построенный из светло-серого камня, в два этажа, он, впрочем, прекрасно подходил для этой роли. Спален внутри, по слухам, было множество: немудрено, что весь табор Авроры смог здесь поместиться. Неуверенно переступив узкий порог и очутившись внутри, я убедилась в этом: таким большим, пожалуй, не был даже дом Шамплейн.

Аврора вдохнула в поместье новую жизнь: добавила телевизоры, радио, пару компьютеров за письменными столами, но интерьер кардинально менять не стала. Особняк по-прежнему был окном в мир восемнадцатого века: высокий потолок украшали лепнина и плафон, а стены были облицованы голубым шелком и панелями из натурального дерева. Изношенный паркет застилали мягкие дорогие ковры, и в каждой комнате был свой будуар и мраморный камин, в котором убаюкивающе трещал огонь. Тяжелые шторы из жаккарда, множество зеркал и целая выставка из картин в золотых рамах. На одной из них я узнала рыжеволосую Аврору, лежащую обнаженной на зеленом лугу у ручья, как древнеримская Диана, и невольно скривилась. Повсюду встречались люди в элегантных черных сюртуках, в которые Аврора так любила наряжать своих атташе: на первом этаже их было не меньше дюжины. Похоже, ряды Авроры вновь пополнились.

Откуда-то сверху лилась симфония Баха, и в воздухе запахло горячим шоколадом и выпечкой.

– Присаживайся! – предложила Аврора, когда мы очутились в нарядной малиновой гостиной, где посередине стояли кресла и стол, заваленный игральными картами. Прислуга прибрала их, пока Аврора занимала свое место у камина. Она указала мне рукой на бархатное кресло по соседству, а Виене жестом приказала сесть в дальнем конце комнаты. Ничуть не обиженная этим, она послушно отошла, так что наша беседа стала приватной.

– Неужели все это благодаря моим Вестникам? – спросила я, когда пожилая гувернантка внесла в гостиную серебряный поднос с чайным сервизом. – Уважение ковена, новый особняк, новые атташе и обслуга…

Лимонный чай с медом, отдающий бодрящей кислинкой, идеально сочетался с ванильными круассанами, которые Аврора принялась остервенело уминать, не стесняясь сыпать крошками на накидку. Жуя очередной и запивая чаем, она кивнула.

– Ты была слишком юна, чтобы мать объяснила тебе их истинную ценность. Вестники даров – не просто памятная безделушка… Это регалия. Они как царский скипетр – знак всевластия.

– С их помощью ты даже ту выскочку свергла, что покушалась на твое лидерство? Как ее там звали… Роза… Жасмин…

Аврора со звоном вернула чашку на блюдце и поджала губы. Ее взгляд прояснился, еще секунду назад затуманенный яблоками богини Идунн.

– Тюльпана.

Я щелкнула пальцами:

– Да, точно! Где она сейчас?

– На привязи, как и подобает дворняжке.

– Ты просто показала ей Вестники и… Что? Она сама на себе ошейник застегнула?

– Конечно, нет! – Заливистый смех Авроры вихрем магии разбудил весь дом, и ветер в дымоходе засвистел. – Сначала я преподала ей хороший урок. Помимо того, что Вестники – трофей чужого ковена, который в былые времена мы могли добыть лишь в битве, чтобы возвыситься еще больше, в них еще и полно магии. Ферн и впрямь позаботилась, чтобы ты поскорее овладела восемью дарами. Неудивительно, что ты была так сильна с ними на шее. Они буквально сочатся энергией…

Аврора прикрыла глаза, касаясь жемчужин, как и тогда у костра. У меня снова заныла челюсть, но я не подала виду и залпом осушила свою чашку.

– Это выстраданная магия, Аврора. Присвоенная незаконно и не служащая ни мне, ни Ферн. И, замечу справедливости ради, их отсутствие не помешало мне сломать твой никчемный барьер и заявиться к тебе домой.

Аврора скривила лицо. Мое замечание явно подпортило ей удовольствие. Но она все еще была расслаблена и сидела, вальяжно раскинув руки и заняв почти весь диван. Подозвав гувернантку и велев налить нам еще бесподобно вкусного чая, она ухмыльнулась и провела ладонью по своей шее.

– Ты их не получишь, Одри, смирись.

– Может, поспорим?

Я сама не заметила, как пальцы сжали навахон. Аврора прекрасно видела его, но не боялась, а зря: из-за глубоко затаенной обиды и ее глумления я быстро забыла об обещании уладить все миром, которое дала Зои. Нет, похоже, чаепитием сегодня не обойдется.

Вопреки моим ожиданиям, что Аврора снова станет угрожать мне численным превосходством ее ковена, она махнула рукой встревоженной Виене, и та покинула гостиную, закрыв за собою дверь. Мы остались вдвоем.

– Ты не просто подставила меня, Аврора, – продолжила я, поднимая сверкающее лезвие клинка все выше, пока его острие не замерло на уровне ее груди. – Из-за тебя я чуть не лишилась своего атташе!

– Правда? – Она искренне удивилась, даже перестала пить остывший чай. Ее аметистовые глаза нашли черную полосу на моем запястье, выглядывающую из-под рукава. – Ну, как я погляжу, он все еще жив.

– Да, слава богу, однако ничего не видит. Коул искупил твою подлость и трусость, пожертвовав своим зрением!

– Печально слышать. Столь молод, а уже ни капли пользы не принесет. – Меня покорежило от услышанного, и Аврора, заметив это, мило улыбнулась.

– Ты не поняла. Он значит для меня все, Аврора.

– Если так, то печально вдвойне. Ты ведь знала, что отношения с атташе всегда недолговечны. Они так осуждаются в нашем обществе, потому что атташе – это ведьмин авангард, первая линия обороны, а как известно, первую линию часто прорывают. Привязанность к атташе так же нелепа, как любовь к мясницкому тесаку.

– Вот поэтому ковен и изгнал тебя, – выпалила я. – Жестокая и бессердечная. Атташе – не только меч и стрелы! Атташе – члены семьи, и забота должна быть обоюдной. Именно это делает первую линию обороны, как ты сказала, прочнее, а тыл надежнее.

– Где же был этот тыл, когда твой ковен умирал?

Меня будто ударили под дых, и весь воздух разом покинул легкие.

– Однажды Коул Гастингс тоже умрет, – продолжила Аврора. – От старости или же от рук твоего врага, особенно теперь, когда он слеп и беззащитен… Не имеет значения. Ведьмы живут дольше – ведьмы выживают дольше. Это неизбежно, ведь смысл жизни атташе и заключается в том, чтобы умереть раньше тебя и ради тебя. Сделай ему одолжение и прикончи его во сне, пока это не сделал кто-то другой более изощренным способом.

Я подскочила с кресла и без раздумий вскинула меч над головой, замахиваясь, но Аврора только равнодушно сказала:

– Я сотру тебя в порошок, милая, даже глазом не моргнув. Ты до сих пор жива лишь благодаря моему глубочайшему уважению к Виви. Подумай хорошенько, хочешь ли ты…

– Что это?

Я передернулась и едва не выронила меч, запрокинув голову к потолку, откуда доносился пронзительный вой, перекрывая музыку Баха.

Стены и потолок задрожали. Посыпалась штукатурка. Аврора тяжко вздохнула и удрученно закатила глаза.

– Это та самая дворняжка на привязи. Не обращай внимания.

Но не обращать на такое внимание было невозможно: плач и рыдания, жалобный скулеж создавали ощущение, что Аврора действительно держала на цепи собаку. Голос был женским, но таким сломанным, что щемило сердце.

– Она заслужила это, – попыталась утешить меня Аврора. – Не стоит кусать руку, которая тебя кормит. Это не все наказание, что ее ждет. Только прелюдия. Я даже во вкус еще не вошла!

«Услышав зов о помощи – откликнись».

Все встало на свои места, и я успокоилась.

– Я хочу обменять Вестники на Тюльпану.

Аврора поперхнулась. Ритуальная кровь, кажется, окончательно выветрилась из нее. Выпрямившись, она сосредоточенно сложила руки в перчатках на коленях.

– И ты правда оставишь мне Вестники? Даже претендовать на них больше не станешь?

Я крепко задумалась. Если за ними охотилась Ферн, то где им будет безопаснее, как не здесь – в логове темнейшего ковена, выстроившего вокруг своего города стену из древних заклятий? Лучшего временного хранилища и не придумаешь. Но Авроре знать о «временном хранилище» было совсем необязательно.

– Да, не стану.

– Прости, но на кой черт тебе сдалась эта мерзавка?

– Ну. – Я убрала меч и вернулась в кресло, запахнув длинное пальто Коула, сахарный запах которого подбадривал меня, словно его присутствие. – Тюльпана ведь была в сговоре с Ферн. Это она помогла ей занять твое место и выкрасть гримуар Шамплейн. Следовательно, Тюльпана должна быть с ней хорошо знакома… Знать ее прошлое, слабости, силу. Вдобавок она смогла и тебя обставить в два счета. – Я ухмыльнулась, заметив, как Аврора побагровела от этих слов. – Такая ведьма мне пригодится.

– Она ни за что не присоединится к твоему ковену, даже если это будет ее единственным шансом на спасение. У нее очень строптивый нрав и акульи зубы. Даже острее, чем у меня.

– Как-нибудь управлюсь, – кивнула я решительно и протянула Авроре руку: – Так ты согласна?

Она сощурилась и, немного подумав, фыркнула:

– Нет. Компромиссы против моих правил. Так неинтересно. Слишком уж мирно мы разойдемся.

Я облокотилась о стол, смяв голубую скатерть, и устало потерла лоб.

– Как я устала от твоей заносчивости! Ну почему хоть раз нельзя не выкобениваться и сделать все по-хорошему?!

– Остынь! Я всего лишь придумала еще одно условие нашей сделки.

Я села прямо, переводя дух.

– Чего ты хочешь?

– Все просто. – Аврора сложила руки на груди и недобро улыбнулась: – Признайся, что тебе нравится моя «темная страшная магия».

– Что? – Я рассмеялась, удивленная не то ее самомнением, не то столь несуразным условием нашего договора. – С чего ты взяла, что она нравится мне? Да, я читала твою Шепчущую главу, но это было просто чтение на досуге…

– Для «чтения на досуге» ты слишком хорошо разбираешься в моих заклятиях, – заявила Аврора, упиваясь моим смятением и тем, как предательски зачесались от нервозности мои руки. – Ты ведь сама сказала: отсутствие Вестников не помешало тебе снять барьер на входе в Нью-Йорк. А снять его можно лишь моим заклинанием… Зашифрованным в трех других. Ты не просто читала главу Шепота – ты изучила ее вдоль и поперек. Освоила. Может, не в совершенстве, но все же…

– Изучение ради научного любопытства, – упрямо парировала я, поджав губы. – И необходимости.

– Разумеется. И как к этому отнеслись твои друзья?

Я запнулась, и моего мимолетного ступора Авроре хватило, чтобы прочесть меня, словно открытую книгу.

– Ты практиковала главу тайком от них, я права? Потому что они бы не одобрили твое новое увлечение. А ведь тогда в баре под Новым Орлеаном ты божилась, что никогда не станешь злой…

– Я и не стала злой!

– И что Шепот отравляет душу…

– Да, он действительно ее отравляет! Именно поэтому я почти не пользуюсь твоей магией.

– «Почти»? Еще секунду назад ты говорила, что вообще ею не пользуешься…

– Остановись! – воскликнула я, всплеснув руками. Мои пальцы забрались под рукава свитера, расчесывая внутренний сгиб локтей, который разъедало, как от яда. – Ты хочешь, чтобы я призналась, что мне нравится пользоваться твоими заклятиями? Что от этого изменится?

– Ну… – Аврора пожала плечами и, подперев подбородок, потрепала ажурную салфетку. – Как минимум ты не превратишься в миленький черный уголек.

– О чем ты?

– Закатай рукава, Одри.

Мои пальцы заледенели, когда я, сглотнув, аккуратно подвернула один рукав и принялась сдвигать его вверх. Я была уверена, что Аврора разыгрывает меня и я не увижу ничего особенного, только шелушение кожи от морозного воздуха, но сердце выдавало меня с потрохами. Бешено колотясь, оно доказывало, что в действительности я считала совсем иначе.

– Что со мной? – всхлипнула я, жадно хватая ртом воздух, когда увидела роспись черных прожилок, спускающуюся вниз от локтей.

Словно в моих венах тек деготь вместо крови: они выступали, зараженные тьмой, скопившейся внутри. Именно от нее кожа горела, будто от укусов. Я снова почесала руку – вены раздулись еще больше. Тьма в венах почти достигла запястья. Скоро ее будет не скрыть даже длинными рукавами свитера.

– Как давно ты чувствуешь зуд?

– Неделю… или две… Но еще вчера этого не было, – выдавила я едва слышно, судорожно растирая вены. – Я чем-то больна?!

– Можно сказать и так. Ты больна отрицанием, милая.

Она пододвинула ко мне свою чашку, где еще оставался лимонный чай, и я, не думая, выпила его, чтобы справиться с тремором и паническим удушьем.

– Нельзя пользоваться магией, которую не признаешь, иначе она начнет отравлять. У тебя еще есть время это исправить, но поспеши, иначе, когда тьма дойдет до пальцев, ее будет уже не убрать. Даже маскирующие чары не спасут. Так и останешься жить без возможности записаться на маникюр, – усмехнулась Аврора и стянула с руки замшевую перчатку.

Еще ни разу я не видела ее без них, и теперь мне стало ясно почему: от локтя до самых ногтей по руке Авроры шли такие же черные вены, какие начинали проступать у меня. Видя, в какие безобразные и обугленные обрубки они могут превратить мои пальцы, я содрогнулась.

– То-то же, – мрачно хмыкнула она, надевая перчатку обратно. – Я признала Шепот слишком поздно. Сама не думала, что удастся создать что-то настолько… сильное и своенравное. Какая Верховная, такие и ее заклинания. Но не бойся, это не смертельно! Всего-то надо признать, что ты немножко злая, – весело подмигнула Аврора.

Я поежилась, судорожно опуская рукав пальто.

– Но я не такая, как ты! Я никогда не была злой…

– Никто и не рождается злым, Одри. Мы обе стремимся к силе, и от этого факта не стоит прятаться. Мне потребовалось пятьсот лет, чтобы осознать это, но было слишком поздно. Пускай меня зовут злодейкой, но зло бывает разным. Иногда оно во благо…

– Это ты говорила себе, когда заморила жителей Страсбурга, заставляя неделями плясать, пока они не умирали от изнеможения?!

– Тогда был разгар охоты на ведьм. Они сожгли половину моего ковена. Это называется восстановить справедливость.

– Нет, это называется «поквитаться».

– Так разве не за этим ты пришла сегодня ко мне? – заметила Аврора. – Не забудь о своих нравоучениях, когда Джулиан склонит перед тобой голову, а у тебя в руках будет оружие, способное отсечь ее.

Я поджала губы и взглянула на руки. Там, под свитером, пульсировала тьма, ставшая моей частью, с которой я была не готова мириться.

– Ладно… – прошептала я исступленно, закрывая глаза. – Мне нравится твоя Шепчущая глава.

Аврора улыбнулась, задумчиво поправляя перчатки.

– Почему?

– Я… – В горле встал ком из стыда и гордости, но я проглотила его. – С ней я чувствую себя сильной. Спокойной…

– Могущественной?

– Да, могущественной. В такие моменты я знаю, что все контролирую и у меня есть ответы на все вопросы. Я изучила почти всю главу, и она… Сильнейшая в моем гримуаре. Заклинания мамы другие. Они мягче, умереннее… Слабее.

Я зажмурилась, произнося это, и зуд под свитером вдруг прекратился. Облегченно выдохнув, я задрала рукава, чтобы удостовериться, но внешне ничего не изменилось.

– Принятие себя – долгий процесс, дорогая, – разочаровала меня Аврора. – Но ты уже сделала первый шаг. Отлично, договор заключен! Виена тебя проводит. Можешь забирать Тюльпану. Ну и намучаешься же ты с ней!

Опомнившись, я вскочила с места, решив, что провела достаточно времени в лесной глуши в компании Авроры, занимаясь самобичеванием. За дверями комнаты меня уже ждала Виена – похоже, мое остроумное предположение о чтении мыслей оказалось правдой. Не говоря ни слова, уже переодевшаяся в домашний льняной халат Виена повела меня по извилистым коридорам к лестнице.

– Дальше сама, – заявила она, вкладывая мне в руку медный ключ, и повернулась, спеша по своим делам. – Тебе на чердак. Там всего одна дверь. За ней такой вой стоит, что не ошибешься.

Я убрала ключ в карман, в одиночестве взбираясь по лестнице. Вопреки словам Виены, наверху было тихо, не считая звучания симфонии Баха, которая повторялась снова и снова. Разглядывая портреты бледных барышень и осенние пейзажи, я оставила позади роскошную библиотеку и, едва устояв перед соблазном заглянуть туда, перескочила последние ступеньки лестницы. Передо мной оказалась дубовая дверь, исписанная рунами вдоль косяков – Альгиз, Наутиз и Тейваз. Они должны были не впускать злых духов внутрь, но, перевернутые и отзеркаленные, работали наоборот – не выпускали.

«Пропуская катафалк вперед, подумай, не завтра ли твой черед».

Я оглянулась, ища, откуда доносится нежное, девичье пение, звенящее эхом, но оно растворилось в рокоте Баха и исчезло. Решив, что мне померещилось, я собралась с духом и толкнула дверь на чердак, надеясь, что сумею подобрать нужные слова и убедить Тюльпану пойти со мной.

– Выключи! Выключи! Выключи!

Цепи гремели, а симфония играла так громко, что я не слышала собственных мыслей. Неудивительно, что Тюльпана казалась безумной, метаясь вдоль дальней стены в железных оковах. Они оставили на ее коже воспаленные рубцы и язвы, ранили, как ранит любую ведьму железо, если как следует сдобрить его морской солью. А если еще и могильной землицы добавить… Оно становится лучшим средством, чтобы приструнить строптивую колдунью.

– Выключи!

Я заметила старый патефон, стоящий прямо по центру комнаты на винтажном столике, и повела пальцами, заставляя виниловую пластинку остановиться. Тюльпана облегченно застонала, падая на пол. Ее рваная рубашка, которая, очевидно, некогда была белой, перемазалась в саже, как и забавные штаны с рюшами. Похоже, на этот чердак ее приволокли посреди ночи прямо в пижаме. Длинные волосы, пепельные с морозным отливом, спутались и сбились в колтуны на затылке. За их завесой нельзя было разглядеть лица.

– Привет. Тюльпана, верно? – робко начала я, проходя в глубь затхлого, темного чердака, заставленного мешками с зерном и тряпками, вперемешку с подписанными коробками, оставшимися после переезда. Под единственным окном стояла металлическая койка. Тюльпане не хватило сил, чтобы до нее доползти.

– Кто ты? – прохрипела она, поглядывая на меня исподлобья. – Очередная зверушка Авроры?

Я молча выдвинула в центр комнаты табуретку и, усевшись, взглянула на цепи. Разбить столь искусно зачарованные оковы было не по силам даже Верховной, но в этом и не было нужды. Молча показав Тюльпане медный ключ, я удовлетворенно увидела, как она тут же отбросила волосы назад и выпрямилась, подаваясь мне навстречу.

– Я Верховная ведьма Одри Дефо из ковена Шамплейн, – представилась я. – И мне по силам освободить тебя.

Тюльпана сузила глаза: они тоже были аметистовые, как у Авроры, но более человечные. Они сверкали, точно драгоценные камни. В них томилась буря, которая, без сомнений, выплеснулась бы на ковен Шепота огненным смерчем, если бы я освободила Тюльпану сейчас. Лицо у нее оказалось широким, с угловатой челюстью. Ресницы и брови тоже были белоснежными. Изможденная и бледная, Тюльпана совсем не походила на свирепого узурпатора, какой описывала ее Аврора. Высокая и худая, она скорее напоминала озлобленную девочку, которой в свое время не досталось любви и которая теперь стремилась восполнить эту пустоту властью. Такой же была и Аврора.

– Зачем тебе это нужно? – спросила она сухим голосом, похожим на скрип оконных петель, и я с помощью заклинания наполнила чистой водой ее пустую миску, стоящую на полу. Она тут же припала к ней. – Ты ведь даже не знаешь меня.

– Нет, но я знаю ту, что сначала возвысила тебя, а затем смотрела на твое падение и даже не попыталась поймать.

Лицо Тюльпаны вспыхнуло. На нем румянец казался лихорадочным жаром. Она вдоволь напилась и, вытерев рот грязным рукавом, подползла поближе. Железные цепи, охватывающие ее ноги, руки и горло, издевательски звякнули.

– Ферн, – зашевелила Тюльпана губами, покрытыми трещинами и желтой коркой. – Она бы помогла, но Аврора отняла кристалл, который мы использовали для связи…

– Ты правда в это веришь? Тот, кто действительно желает помочь, найдет способ это сделать.

Тюльпана промолчала и перевернула миску с водой так, что та расплескалась мне на сапоги.

– И лишь поэтому ты решила, что я сменю одну цепь на другую? – рявкнула она. – К черту Аврору! К черту Ферн! И ты тоже катись.

Я вздохнула, вытирая воду с коричневой замши. Похоже, Аврора не ошиблась: я и впрямь намучаюсь с ней.

– Если принесешь мне клятву верности, – осторожно продолжила я. – Расскажешь все, что знаешь о Ферн, и научишь меня тому, что сама умеешь, сможешь начать жизнь с чистого листа. Я не держу своих ведьм подле себя, как Аврора. Ты сможешь уехать, как только мы закончим, и я сама разорву твой ковенант. У меня совсем не такие порядки, как у твоей нынешней Верховной. Я не предлагаю дружеские посиделки у камина или совместные походы в кино… Я предлагаю выбор. Твоя гордость правда стоит того, чтобы сдохнуть на этом богом забытом чердаке, лакая воду из миски, как псина?

Тюльпана окаменела, слившись со стеной, на которой виднелись тонкие полосы от ее ногтей. Я разглядела татуировку мадагаскарского лунного мотылька на ее лодыжке, а под тату – что-то еще, что желтые крылья пытались замаскировать. Давний розовый рубец, который была неспособна забить ни одна краска. Заметив, куда я смотрю, Тюльпана одернула штаны.

– У меня тоже такой есть, – призналась я, хлопая по своему предплечью, где находилась метка Рэйчел. Она выцвела сразу же, как огонь сожрал ее тело в той чертовой рыбацкой лачуге, куда заявился Джулиан посреди ночи.

– У многих ведьм есть или были атташе, – ощетинилась Тюльпана. – Это не делает нас с тобой похожими.

– Ты хотела скрыть метку, чтобы не вспоминать. Очевидно, тот атташе был важен для тебя…

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой.

Я послушно замолчала и кивнула, поднимаясь с табурета. Стоило мне сделать несколько шагов в направлении двери, как Тюльпана встрепенулась и демонстративное презрение сползло с ее лица покрывалом.

– Стой! Ты куда?

– Ухожу. Кажется, мы закончили, разве нет?

Я накрыла ладонью круглую дверную ручку, и позади меня раздался вымученный стон. Похоже, признать, что она нуждается в помощи, Тюльпане было больно почти физически. И как Ферн удалось склонить ее на свою сторону? Но, если получилось у нее, получится у меня. В конце концов, не зря мы сестры.

– Ты совсем не похожа на Ферн, – прошептала Тюльпана вдруг, вторя моим мыслям, и уставилась на окно, почти не пропускающее света. – Не такая хваткая и самодостаточная, как она, но и не такая… полоумная.

– Да, спасибо… Наверное. – Я повернулась, поиграв ключом в руке, хотя услышанное больше походило на оскорбление, чем на комплимент. – Именно это я и пытаюсь до тебя донести.

– Ты правда отпустишь меня, когда я расскажу тебе все, что знаю?

– И когда научишь, да.

– С чего мне тебе верить?

– С того, что, как ты и сказала, я не похожа на Ферн. По-моему, с учетом нынешних обстоятельств, тебе должно этого хватить.

Тюльпана вздохнула и подавилась, выкашливая на пол багровую слюну. Я поморщилась, осознав: у нее нет другого выбора, кроме как согласиться.

– Аврора поит меня мышьяком, чтобы я не могла колдовать. Так что, если у тебя в Шамплейн можно пить что-то, кроме яда… я согласна.

Тюльпана ухмыльнулась, и я подошла к ней, наклоняясь над цепями. Она напряглась всем телом, часто задышала, увидев, как близко я поднесла к ней единственную надежду на спасение – медный ключ. Но, не торопя события, я села на корточки и спрятала ключ за спину, уверенная, что Тюльпане не хватит сил отобрать у меня желаемое.

– Только сначала принеси мне ковенант…

– Еще чего!

Она прыгнула на меня, вереща, и такая прыткость ошеломила меня. Сколько бы мышьяка ей ни скормила Аврора, Тюльпану было не так просто убить. И даже не так просто ослабить.

Я выставила руку, шепча заклятие и прикосновением опаляя ее плоть до костей, но, проведя в заточении столько времени, Тюльпана будто разучилась чувствовать боль. Она дернула другой рукой и ударила меня по лицу увесистой цепью. Я поперхнулась кровью, сочащейся из разбитых губ, и, откатившись на спину, услышала, как защелкали замки. Тюльпана принялась ловко снимать их.

– Rhewi!

Придя в себя, я вскинула голову, глядя на Аврору, распахнувшую дверь. Тюльпана, разъяренная, уже успела сбросить оковы и с криком бросилась на нее, но остановилась на расстоянии вытянутой руки от Авроры, схватившись за сердце.

– Что ты сделала? – выдавила она хрипло, снова став подавленной и слабой.

Поднимаясь на ноги и проглатывая кровь, я расслышала шепот Авроры. Немецкий язык был известен мне лишь из того, что я читала в ее главе, но несколько слов я разобрать сумела: «Твоя душа другой принадлежит».

Что-то толкнуло меня в грудь, и я схватилась за сердце, ахнув, когда в нем растеклось жидкое пламя. Это длилось не дольше секунды, но, когда ощущение прошло, оно оставило после себя приятный теплый шлейф – прилив магии.

– Я придумала вторую часть наказания, – усмехнулась Аврора, отбрасывая за спину рыжие вьющиеся волосы. С их кончиков капала вода. – Тебе ведь нельзя верить, Тюльпана. Я так и думала, что ты попробуешь провести Одри, поэтому сама подарила тебя ей. Теперь ты служишь ковену Шамплейн, которому, к слову, не можешь причинить вреда. Я написала это заклятие всего пять минут назад, пока принимала ванну. Вдохновение накатило. Как тебе? Надо бы добавить его в гримуар.

Тюльпана раскрыла рот, но, так ничего и не сказав, бросила на меня острый, как шпилька, взгляд. Ее кулак устремился к моему лицу, но завис в нескольких дюймах, а затем безвольно разжался.

Так вот что это было – сила новой ведьмы, примкнувшей к моему ковену, пусть и против воли.

– Отныне она твоя Верховная, – кивнула на меня Аврора, не обращая внимания, как Тюльпана пыхтела от бессильной ярости, стуча ногой о пол и рыча. – Страшнее участи и не придумаешь! Я действительно гениальна.

Я фыркнула, приняв оскорбленный вид, но Аврора была так довольна собой, что не заметила этого. Тюльпана вскинула подбородок, с вызовом глядя ей в глаза, и надменно процедила:

– Бойся, мама, это у нас наследственное.

III

Остара

– А потом Тюльпана такая: «Это наследственное, мама». Нет, ты представляешь?! Это ведь все меняет! На кой черт я поперлась на этот чердак вызволять дочь Авроры? И Зои ведь даже не предупредила меня!

Выслушав мой эмоциональный пересказ недавних событий, длящийся почти полчаса, Исаак со смачным хрустом откусил сэндвич и качнул головой в знак понимания.

– Да уж, ну и дела.

Несмотря на то что ковен Шепота остался далеко позади, а Зои взяла на себя перевозку Тюльпаны из Нью-Йорка в Берлингтон, позволив мне телепортироваться домой, я все еще кипела от злости. Разбитые Тюльпаной губы начинали ныть каждый раз, как я пыталась надкусить ломтик сэндвича, любезно нарезанного для меня Исааком. По крайней мере, мне не пришлось толкаться с Тюльпаной в машине и дожидаться, когда она запакует в чемоданы все свое барахло. Когда я уходила, Тюльпана в лаковых сапожках спускалась по каменной лестнице. Отдраенная от пятен грязи и крови, ее кожа оказалась розовато-фарфоровой, а поперек левого глаза тянулся тонкий шрам, прежде спрятанный под челкой. Рваные джинсы и стильная черная кожанка идеально дополняли образ плохой девчонки. Даже я засмотрелась на то, как гордо она вышагивает, припудренная. И не скажешь, что еще час назад Тюльпана гремела цепями на чердаке и пила воду из собачьей миски.

Тряхнув головой, я вернулась к сэндвичу с пикантной чоризо и вытянула ноги, погружая ступни в прохладный песок.

– Зато у тебя в ковене собралось сразу несколько потенциальных Верховных, – вдруг сказал Исаак, не оставляя попыток приободрить меня. – Скоро ты станешь сильнее Ферн.

Я поджала губы и призадумалась. И вправду: Зои – преемница легендарной Мари Лаво, которая когда-то должна была занять место Рафаэля. Тюльпана – следующая Верховная, хоть ее мать и не собиралась в ближайшие столетия уступать ей свое место. Ну а Диего… Просто Диего. С ним и так все ясно.

– Аврора сказала еще что-нибудь полезное? – спросил Исаак, любуясь голубым заливом Шамплейн, который расстилался перед нами.

– Кроме того, как она рада спихнуть Тюльпану кому-нибудь, нет, – буркнула я, съежившись от порыва весеннего ветра. – Еще Аврора упомянула, что хотела оставить Тюльпану младенцем на попечение ее отца… Но ковен вынудил ее забрать дочь согласно законам. Судя по всему, Тюльпана рождена от смертного… Аврора назвала имя «Бартоломью». Хм, где-то я уже его слышала.

Имя действительно казалось мне чертовски знакомым, и, возможно, я бы даже вспомнила того, кому оно принадлежало, но мои мысли прервали слова, произнесенные нараспев:

«Пропуская катафалк вперед, подумай, не завтра ли твой черед».

Мне и раньше доводилось слышать чужие мысли, но они всегда принадлежали Джулиану. В такие моменты я срывалась с места и бежала без оглядки, благодарная, что он давал мне фору, предупреждая о своем приближении. Но ни этот голос, ни песня точно ему не принадлежали. Однако то все-таки были мысли: спутанные, пытающиеся привлечь к себе внимание.

Откуда они в моей голове?

– Ты в порядке? – нахмурился Исаак, заметив мою встревоженность.

– Я… Да, показалось просто. Птицы, наверное.

Вряд ли птицы умели петь человеческим голосом, но, выдавив измученную улыбку, я смогла убедить Исаака, что не сошла с ума.

– Сегодня предстоит много дел. Зои с Тюльпаной приедут только к вечеру, а сегодня Остара… Порядок в доме нужно навести, очаг заговорить, ужин приготовить. И еще…

Исаак кивнул и достал блокнот, записывая все мои распоряжения.

Спокойные волны Шамплейн походили на шелковую ткань. Переливаясь в свете низко висящего солнца, вода мерцала. А на пне рядом с нами стояла корзинка для пикника с домашними бутербродами, пледом и горячим чаем. Я удивилась, переместившись домой на рассвете и застав Исаака на берегу со всем этим добром. После того как он лишился руки, фантомные боли мешали ему спать. Исаак вскакивал спозаранку и бежал из дома, прихватив с собой очередной учебник по оккультным наукам – за этот месяц он прочел почти всю библиотеку ковена. Впрочем, я была уверена, что он плохо спал по ночам не только из-за физической боли, но и из-за душевной: каждый сантиметр дома напоминал ему о Виктории. Мебель, которая передавалась из поколения в поколение, фамильная геральдика на обоях и даже портреты Виктории анфас. Я сняла их или завесила шторами, но гнетущую атмосферу дома это не смягчило. Судя по тому, что однажды я застала Исаака плачущим над ее фланелевой рубашкой, еще хранящей аромат сандаловых духов, он до сих пор не свыкся с мыслью, что много лет любил хладный труп.

– Мы все успеем, не волнуйся, – сказал он, пряча ручку и блокнот в нагрудный карман рубашки. – Когда снова думаете отправиться в путь?

– Надеюсь, не скоро, – вздохнула я, кусая сэндвич. От удовольствия я замычала: кулинарный талант явно был присущ не только маме. – Я нашла всего двух ведьм, зато каких!.. Пусть мой ковен будет небольшим, зато могущественным. Пока этого хватит. Кстати, насчет ведьмака…

– Диего? Он приехал вчера днем и успел соорудить спортзал в одной из спален, – сообщил Исаак как-то не слишком радостно. – Они с Коулом сейчас на веранде.

Облизав кончики пальцев, я обернулась к особняку из белого камня, возвышавшемуся на холме. С каждым днем он выглядел все приветливее и светлее. По крайней мере, я очень хотела в это верить.

– Вдвоем?

– Да, они поладили. – Исаак потер культю. Он то и дело норовил взяться за что-нибудь левой рукой, так и не свыкнувшись с ее отсутствием. Я пообещала ему сделать алхимический протез, когда рука хорошенько заживет, но так и не успела закончить слепок из-за постоянных разъездов. – Диего поселился по соседству от тебя. Кажется, раньше та комната принадлежала Деборе… Его даже не смутили розовые бабочки на обоях. Видимо, хочет быть к тебе поближе, – многозначительно подмигнул Исаак, поправляя очки.

– Не хочу его огорчать, но чаще всего я ночую в комнате Коула.

В лице Исаака произошла молниеносная перемена, но я не поняла, что она обозначала. Пока он не забормотал:

– Кстати, об этом… У меня вызывает весьма противоречивые чувства тот факт, что моя дочь спит в одной постели с мужчиной в таком возрасте и… вне брака. – Я поперхнулась. – Конечно, моя история с Викторией тоже не пример для подражания, но тебе я желаю только самого лучшего, поэтому…

– Папа, – вздохнула я тяжко, раскачиваясь на поваленном дереве. – Несмотря на то что я теперь и впрямь зову тебя «папа», я уже взрослая. Спасибо за заботу. Мы с Коулом стали ночевать в одной постели спустя месяц после знакомства. Если ты волнуешься об… иных аспектах наших отношений, не волнуйся: каждая молодая ведьма знает чары или зелье от нежелательной беременности, так что раньше времени дедушкой ты не станешь.

Исаак порозовел, а затем молча подорвался с места и сгреб в корзину свою книжку и остатки нашего завтрака.

Я хохотнула, позабавленная, и встала следом, помогая ему собрать вещи.

– А что делает Сэм? – решила сменить тему я, двинувшись вместе с Исааком вверх по холму.

– Храпит и пускает слюни в подушку, вероятно. Очень… заносчивый тип, но готовит вкусно.

– А Гидеон?

– Вернулся на ферму, чтобы уладить какие-то вопросы с кленовой фабрикой. Кажется, ее планируют закрыть…

Я выдохнула с облегчением: с тех пор как Коул ослеп, я не знала, как буду смотреть Гидеону в глаза. «Не дай ему умереть из-за тебя или за тебя», – сказал он однажды. Конечно, слепота Коула была не прямым нарушением данного мною обещания, но… Едва ли это будет весомым аргументом для Гидеона. Встреча с ним сулила мне неприятности, а сейчас мне уж точно было не до охоты на ведьм.

Исаак кряхтел, пробираясь через траву, которая успела вырасти настолько, что доходила нам до колен (возможно, из-за магии, что вновь поселилась здесь). Держа меня за руку, как маленького ребенка, он мотнул головой, возвращая на переносицу съехавшие очки. Руки у него больше не тряслись, и я невольно улыбнулась, сжимая его шершавую ладонь. Во мне зрело чувство вины, будто я совершаю предательство – предаю Валентина Эбигнейла, который вырастил меня, как свою дочь, а теперь словно подлежал забвению. Однако почувствовать себя ребенком было слишком приятно, чтобы угрызения совести помешали мне наслаждаться нашей утренней прогулкой с отцом.

Исаак поднялся на крыльцо следом за мной и, помахав блокнотом с записанными инструкциями, скрылся в доме, чтобы начать подготовку. Я же двинулась в обход особняка к веранде, пристроенной под сенью балконов.

– То есть это возможно?

– Ну, гипотетически… да. Только для этого понадобится инструментарий.

– Что конкретно тебе нужно?

Я застыла, не успев выйти из-за угла. Бархатный голос Коула, еще хриплый после сна, сложно было не узнать. Он оживленно расспрашивал Диего о чем-то, а тот охотно отвечал, заинтригованный, если не возбужденный. Оба они, судя по скрипу стульев, сидели на креслах-качалках с видом на темную часть леса, где так любили распивать лимонный чай моя мама с Рэйчел.

Снова раздался скрип, и Диего, кажется, приподнялся. Щелкнула зажигалка, и ветер донес до меня запах ментоловых сигарет.

– Бычье сердце, вулканическая соль, забродившее виноградное вино, эссенция трупного яда. – Это бы звучало как неудачный рецепт ирландского рагу, если бы в конце Диего не добавил: – И главное, ее останки. Или хотя бы какая-нибудь личная вещь.

Я привалилась спиной к стене. Их голоса звучали приглушенно – очевидно, как раз для того, чтобы никто не подслушал. Поднеся к уху два пальца, я шепнула детское заклятие, которое позволяло нам с Джулианом всегда оставаться в курсе событий ковена, даже когда взрослые выставляли нас за дверь:

– Ушки на макушке.

Голоса сразу зазвучали отчетливее.

– Только вот ты слепой… Как ты собираешься достать мне все это?

– Я знаю, кого попросить. Не тревожься об этом.

– Зачем тебе это, парень? Весь дом будет вверх тормашками. Одри это не понравится…

– Одри не должна об этом знать. – Коул запнулся. – Пока что. Хочу, чтобы это было… сюрпризом.

– А ты романтик! – В голосе Диего сквозила издевка, и я напряглась. – Ладно. Не могу отказать в первой просьбе нового друга, тем более столь обаятельного. Будь все полицейские такими лапочками, глядишь, я бы стал меньше нарушать закон!

Диего по-лисьи фыркал, когда смеялся. Я выглянула из-за угла. Они сидели к дому боком, и мне удалось разглядеть, как Коул весь подобрался, будто приготовился защищать свою честь.

– Это что, флирт? – уточнил он настороженно, отставляя на стеклянный столик кружку с кофе, интерес к которому был утрачен.

– Ого! Как ты догадался?

– Одри научила определять, – ответил Коул, не распознав сарказма. – Слушай, я… я не по этой части.

– А по какой ты части?

– По гетеросексуальной.

Я прыснула со смеху, прижав ко рту сжатый кулак, и наконец-то вышла из своего укрытия. Мне пришлось несколько раз кашлянуть, чтобы Диего перестал пожирать Коула глазами и, выпустив в воздух колечко дыма, посмотрел на меня.

– Верховная!

Я молча подошла к Коулу, который тут же вздернул подбородок и вытянул руки мне навстречу. Заключив в крепкие объятия, которые заставили поверить, что я и впрямь дома, он усадил меня к себе на колени.

Его нос ткнулся в ложбинку под моей ключицей, и я прижала кудрявую голову Коула к себе, целуя, пока он слушал стук моего сердца, словно желая убедиться, что это на самом деле я.

– Ты в порядке? Я почувствовал странную боль недавно, будто кто-то дал мне скалкой по зубам… – прошептал он.

– Ах это! Губу случайно прикусила, да, – соврала я, решив умолчать про драку с Тюльпаной.

– Хм… Я думал, ты вернешься только через неделю, как обычно.

– Я ведь обещала отпраздновать с тобой Остару, – напомнила я, улыбаясь, и Коул поднял ко мне лицо. Я замлела, любуясь ямочками на его щеках и легкой щетиной, которая смотрелась столь непривычно, но так привлекательно. Увы, когда Диего затушил сигарету и демонстративно раскинулся в кресле, напоминая о своем присутствии, я вернулась в реальность: – Кстати, я тут ненароком подслушала ваш разговор…

Тело Коула напряглось, а губы сжались в плоскую линию.

– Какой разговор?

Что-то остановило меня от того, чтобы тут же обрушить на Коула шквал негодования и расспросов. Я знала, каким скрытным и хитрым он умеет быть, когда хочет: так он обзавелся и меткой атташе, которая теперь скрывалась под рукавом его кашемирового свитера. Как бы я ни пыталась контролировать его, Коул всегда делал то, что считал правильным, и атака в лоб только бы все усугубила. Решив, что лучше будет потолковать об этом с Диего с глазу на глаз, я притворилась невинной овечкой и сказала:

– Диего, не вздумай уводить у меня парня!

Тот поперхнулся, а Коул густо покраснел, сцепляя пальцы замком за моей спиной и пряча лицо, чтобы я не видела, как он умилительно сконфужен.

– Да я просто шутил! Впрочем, когда живешь несколько веков, и впрямь перестаешь обращать внимание на пол… – Диего задумчиво прищурился. – В мире же столько разнообразия! Обидно умереть, не попробовав все. Живем-то один раз. А вы оба такие душки! Даже не знаю, кого выбрать.

– Погоди… Оба? – переспросил Коул, напрягшись.

Да уж, прямолинейности Диего было не занимать. Я наградила его уничижительным взглядом, но он лишь пожал плечами, простодушно улыбаясь. Пирсинг на его лице блеснул, и Диего закурил еще одну сигарету из серебряного портсигара.

– Пошли, – шепнула я Коулу, поднимаясь и утягивая его за собой, чтобы не позволить напасть на Диего и лишиться не только зрения, но и пары конечностей. – А ты… – Я сверкнула глазами на ведьмака, закурившего уже третью сигарету. – Будь как дома, но не слишком. Мы сегодня празднуем Остару… Так что сделай что-нибудь полезное к вечеру, а завтра начнем мое обучение.

– Слушаюсь, мэм!

Диего отсалютовал мне, и мы с Коулом вошли внутрь. Когда все, включая моего отца и Сэма, который вышел из кухни с тарелкой глазуньи, остались за дубовой дверью спальни, я наконец-то выдохнула с облегчением.

– Иди ко мне.

Я прыгнула на Коула, и, если бы позади него не стояла постель, мы бы рухнули на пол. Кажется, от моего бурного проявления чувств он даже опешил: стукнулся затылком об изголовье и смешно ойкнул, уставившись на меня потускневшими глазами.

– Вижу, ты и впрямь сильно соскучилась. – Его губы тронула медовая улыбка, и я наклонилась, чтобы вобрать ее в себя поцелуем.

– А насколько соскучился ты? – спросила я.

Вместо ответа Коул рывком перевернулся, и я оказалась под ним. За это время я почти забыла, какого это – лежать под весом его тела, выбивающим из легких дыхание, и чувствовать себя самой защищенной на свете.

– Может, хотя бы расскажешь, как обстоят дела с ковеном? – спросил Коул тихо, нависая надо мной. Его кудри щекотали мне лоб. – Как именно ты повстречала Диего, куда вы еще ездили с Зои и…

– Ох, Коул, давай не сейчас!

Я накрутила ворот его футболки на кулак и наклонила к себе так резко, что мы ударились лбами. Наши губы быстро встретились, и, пускай мои еще побаливали, мы не отрывались друг от друга очень и очень долго. Ему не нужно было видеть; он и так знал, где нажимать и гладить меня пальцами, чтобы уже спустя минуту я заурчала. Снова дома. Снова в его объятиях. Все будто бы вновь стало как прежде, но…

– Эта спальня будет моей!.. Ой, нет, не будет. Блин.

Коул почти избавил меня от бюстгальтера, ловко расстегнув его под кофтой, когда кто-то распахнул ногой дверь. Сквозняк превратил кожу в гусиную, и я натянула на себя одеяло. Коул, не зная, куда деться, замотал головой и принялся натягивать свитер, с которым я расправилась сразу же, как мы оказались в постели.

В дверях красовалась Тюльпана – стройная, как струна арфы, с надменным прищуром аметистовых глаз, которые переливались в полумраке. Каблуки делали ее такой высокой, что она могла бы дышать Коулу в затылок.

– Как вы приехали так быстро? – забормотала я, судорожно поправляя одежду, но Тюльпану будто бы не смущал наш с Коулом растрепанный вид. Она лишь придирчиво оглядывала его спальню, придерживая красный чемодан на колесиках.

– Я владею телепортацией, как и ты. Нет, даже лучше! Перенести машину – плевое дело. И то, что тебя это так удивляет, лишний раз подтверждает, как далеко тебе до первозданного мастерства Верховной ведьмы. Так где мне найти свободную комнату?

– Везде, – фыркнула я. – В любом уголке дома свободно.

– Зои тоже так сказала, но, как мы обе видим, не в любом. – Ее лицо озарила ехидная усмешка, и взгляд остановился на Коуле. – А ты, должно быть, охотник из рода Гастингсов? Мама рассказывала о тебе. Эти кудри и игры под простыней с Верховной… Твой прадед тоже был весьма известным ходоком по ведьмам. О! А какие глаза белые. – Тюльпана накренилась к Коулу, шагнув внутрь комнаты, и тот прильнул к спинке кровати. – Бедный мальчик!

Я уже свесила с постели ноги, чтобы вышвырнуть отсюда Тюльпану за шкирку, как вдруг остолбенела, связав два и два.

Бартоломью Гастингс? Прапрадед Коула?!

Тюльпана бросила на меня пронзительный взгляд. Судя по всему, чтение мыслей было распространенным талантом в их ковене. Но, так и не ответив на мой немой вопрос, она развернулась на каблуках и устремилась прочь, взмахнув напоследок белоснежными волосами.

– Здесь пахнет пылью и вами. Найду комнату получше.

– Угу, – заторможенно кивнула я, стараясь затолкать этот вопрос о происхождении Тюльпаны поглубже и никогда больше о нем не вспоминать. – Когда разберешь вещи, спустись вниз и познакомься с остальными. А еще попроси Зои достать все швабры, что у нас есть.

Когда дверь за Тюльпаной снова закрылась, я облегченно вздохнула и открыла окно: воздух в комнате действительно стоял затхлый. Застегнув бюстгальтер, я плюхнулась на кровать рядом с Коулом и взвыла:

– Вот облом! Я надеялась, они приедут только к вечеру. Это была дочь Авроры. Ее зовут Тюльпана… Да, та самая, что помогала Ферн. Только не бей меня! Выбора не было. Я обменяла Вестники на нее. Временно.

Меж бровями Коула пролегла хмурая морщинка, а лицо сделалось непроницаемым. Я мягко надавила ему на спину: мышцы были точно кремень. Коул даже не отреагировал на мое касание.

– Тьма, – прошептал он, глядя на дверь, не моргая. – Когда она вошла, я почувствовал Аврору… Они очень похожи. Я доверяю тебе, Одри, – сказал Коул серьезно. – И если ты приняла ее, значит, это и впрямь необходимо. Но…

– Но тебе не нравится мое решение.

– Да, не нравится.

Я вздохнула, и Коул поцеловал тыльную сторону моей ладони.

– Мне надо спуститься, чтобы подготовиться к вечерней Остаре, – проворчала я, неохотно вставая. – Это один из самых хлопотных праздников в ковене. Уборка, уборка и еще раз уборка.

– Может, я помогу? – Коул закусил губу, полный надежды, и я содрогнулась от жалости перед тем, сколько раз он слышал это строгое «нет» в ответ на все его попытки сделать хоть что-то полезное. – Я мог бы хоть в наших комнатах порядок навести…

– Если уверен, что справишься, то давай. Только не убейся. – Я робко улыбнулась, вкладывая ему в ладонь бронзовый колокольчик, чтобы он мог позвать меня или кого-то еще, если потребуется. Коул скривился, показывая, что всей душой ненавидит его: это был пятый колокольчик за месяц. Он терял их, ломал или выбрасывал из окна (якобы ненамеренно, но все мы знали правду).

– А что будет вечером? – успел спросить он, маскируя свое нетерпение любопытством. – Ты говорила про кроликов и размножение…

Я усмехнулась, заметив румянец на щеках Коула, и пообещала, что это будет великолепный вечер, а затем попрощалась и приступила к делам.

Пока Коул гремел в комнате, искренне пытаясь убираться, я спустилась вниз и вскипятила на плите воду. Вылив в нее половину флакона мятного масла и выжав целый лимон, я проварила настой еще пару минут и сняла с конфорки.

– Иду по земле как друг, а не господин. Мать Богиня и Бог Отец, наделите меня через масло теплом всех живых существ, – прошептала я, разбрызгивая еловой веткой воду с лимоном и мятой по всем углам.

Я прошлась так по всем комнатам, невольно отворачиваясь от вещей, которые принадлежали моим братьям и сестрам. Никакая священная вода не могла вымыть той скверны, что разнес повсюду Джулиан. Не глядя брызнув маслом на детскую кроватку Ноа, я заперла дверь в спальню и поклялась себе больше туда не возвращаться.

Когда дело было сделано, а от бега со шваброй и ведром у меня начала болеть спина, я решила, что пора сворачиваться. Зеркала сверкали, а на шкафах не было ни единой пылинки. Полностью удовлетворенная результатом, я вернулась к себе и присвистнула, увидев, что Коулу все же удалось упорядочить хаос из книг, глянцевых журналов и моей одежды. Открыв гардеробную и вытащив традиционную белую тунику с длинными рукавами и золотой вышивкой по линии декольте, я быстро переоделась. Тяжело было смотреть на свои руки, очерненные до самых локтей, а потому одевалась я не глядя, крепко зажмурившись.

– Чего-то не хватает, – задумчиво промычала я, взглянув на свое отражение, и открыла деревянную шкатулку с драгоценностями, чтобы найти, чем дополнить свой образ. Внутри, рядом с сережками и ожерельями, пылилось бронзовое зеркальце Коула, а рядом угрожающе поблескивали часы Исаака с надколотым циферблатом, внутри которых таился диббук. Не найдя ничего подходящего, я вздохнула и, немного поколебавшись, достала золотой браслет с запертыми внутри гримами. Он легко застегнулся на моем запястье, пока я спускалась вниз.

Стол был уже накрыт. Зои расставляла последние блюда из серебра, а Диего осторожно связывал букет из весенних цветов – нарциссов и сциллы, – чтобы добавить их в алтарную вазу. В то время как Тюльпана даже не соизволила выйти из комнаты, он весь день работал за троих, оказавшись невероятно трудолюбивым: успел наколоть и перетаскать к печи дров, а затем помог Зои с уборкой нижнего этажа. К вечеру его неоново-синие волосы стали пастельно-голубыми, как жвачка, и почти все рунические татуировки на бронзовой коже спрятала светлая рубашка из льна.

Поймав мой изучающий взгляд, Диего отвлекся от разглаживания желтых лепестков и улыбнулся:

– А где твой кудрявый ангел?

Не успела я всерьез задуматься об этом, как в гостиную вошел Исаак, ведя за собой Коула. Они тоже позаботились о подобающей одежде: кремовых тонов и из легких, полупрозрачных материалов. Я невольно вспомнила кладбище Метейри, где Коул предстал в похожем виде, и на душе потеплело.

– Пахнет вкусно, – промычал он, поведя носом. Веснушки на нем успели потемнеть: должно быть, последние дни Коул много нежился на солнце. – Значит, первая традиция Остары – это сытный ужин?

– Да, Зои с Сэмом воплотили старинный рецепт моей семьи. Дикий лосось на овощной подушке и… В общем, попробуешь. Но это только прелюдия!

– Ага, потом еще шоколадный пудинг, – облизнулся Исаак, поглядывая на духовку.

Я усмехнулась, ведь имела в виду совсем не это.

– Что ж, можем начинать, раз все готовы.

– Не все. Тюльпана отказалась спускаться, – осторожно сообщила Зои, пытаясь пригладить рыжие непослушные волосы Сэма, которые не брал даже укладочный гель.

Тот отмахивался от ее руки, ворча, что не соглашался принимать участие ни в каких шабашах и что ему вполне хватило прошлой поездки в парк Глейшера.

– Может, черт с ней? – предложил Сэм, все же вырвавшись из рук Зои и отвоевав свое право ходить непричесанным. – Я помню эту Аврору… Она как-то сказала, что мой удел таскать кастрюли. – Сэм бросил смущенный взгляд на праздничный стол, большая часть которого была приготовлена его руками. – Не хочу сидеть рядом с ее отпрыском.

– Мы ковен, – возразила я. – Даже те из вас, кто не приносил мне клятву и не имеет отношения к колдовству. Отныне мы семья, так что сядем либо все вместе, либо не сядем вообще.

На миг мне показалось, что Исаак взглянул на меня с гордостью. Оставив его за главного, я поднялась наверх и постучалась в комнату под самым чердаком.

– Тюльпана, – позвала я, распахнув дверь, когда разрешения войти так и не последовало. – Все уже собрались…

– И что?

Она сидела на высоком многослойном матрасе под балдахином, подогнув ноги и раскинув на коленях книгу, обтянутую коричневой кожей. С павлиньего пера, зажатого в ее пальцах, капали красные чернила. Лишь когда Тюльпана лизнула кончик указательного пальца, я поняла, что это никакие не чернила, а кровь. Поморщившись, но постаравшись не придавать этим причудам значения, я огляделась. Несмотря на то что у Тюльпаны было время на распаковку вещей, чемоданы стояли нетронутыми. Ими была заставлена вся спальня, помпезная и холодная, как и ее новая владелица.

– Ты так и будешь здесь стоять? – спросила Тюльпана, наконец-то отвлекшись от своей писанины. – Я не голодна, спасибо.

Мое терпение начинало трещать по швам.

– Сегодня Остара, – напомнила я и снова попыталась донести до нее одну простую мысль: – В Остару принято собираться вместе и чествовать начало весны. Быть дружелюбными. Делиться. То, как ты проведешь этот день, определяет, какие плоды принесет год – сладкие или горькие…

– Значит, этому учат маленьких ведьм в ковене Шамплейн? – спросила Тюльпана с откровенной насмешкой и захлопнула книгу, которая, по-видимому, была ее дневником. – Если не отпразднуешь Остару как следует, то ты обречен? Глупости! Какой толк в ритуалах, если они не приносят ощутимого результата?

– Это называется «традиция», – ответила я, удерживая взгляд Тюльпаны. – Хороший повод узнать друг друга лучше. Мы ведь теперь связаны, забыла?

Я ткнула пальцем себе в грудь, туда, где ощутила силу Тюльпаны впервые, когда Аврора подарила ее мне, как сломанную игрушку. Будто вспомнив ту тяжесть в груди, словно от удара, Тюльпана тоже прикоснулась к сердцу.

– Я выполню свою часть сделки, – сказала она. – Научу тебя тому, что знаю, и помогу одолеть Ферн. Но я не обязана притворяться, что уважаю тебя и твои абсурдные правила. Я часть твоего ковена, но я не твоя подружка.

– И слава богу, – театрально перекрестилась я. – Ты обязана присутствовать на Остаре, потому что ты моя ведьма. Я все равно не оставлю тебя в покое, пока ты не пойдешь со мной. Проще отмучиться один час, чем терпеть меня всю ночь, не находишь?

Тюльпана застонала, но, кажется, мой довод прозвучал убедительно. Она не торопясь слезла с постели и уже собиралась последовать за мной, как я жестом остановила ее, кивая на гардероб:

– Ты должна переодеться во что-нибудь белое…

– Нет.

– Ну ладно.

Решив, что одного спора с ней на сегодня хватит, я отошла в сторону и молча пропустила ее.

– А какими дарами ты владеешь, кстати? – поинтересовалась я, вдруг осознав, что и представления не имею, чему конкретно Тюльпана намерена обучать меня.

– Всеми.

– Что значит «всеми»?

Тюльпана резко остановилась. Несмотря на то что я стояла на пару ступеней выше ее, я почувствовала себя маленькой и ничтожной, когда она ответила:

– Аврора долгие годы скрывала от меня, что мне предначертано стать следующей Верховной. Из страха, что однажды я пойму это и захочу отвоевать свое законное место, она почти не обучала меня. Пришлось осваивать магию самостоятельно, по книгам… Лишь когда мне удалось сотворить свое первое заклятие, я вдруг осознала, что заурядная ведьма не способна на такое. Я пришла к Авроре, но она только рассмеялась: «И ты думаешь, освоить восемь даров достаточно, чтобы ты стала достойна меня? Расти, девочка. Еще не скоро придет тот день, когда я буду готова уйти и уступить тебе». – Тюльпана мастерски изобразила ее голос. – Так что, да, я владею каждым из восьми даров, но, как видишь, проку от этого никакого. – Она растерла запястья, на которых белели шрамы от железных оков. – Я научу тебя каждому из них, вот только от Ферн тебя это не спасет.

Она направилась к гостиной, откуда доносились голоса, оставив меня стоять на лестнице в замешательстве. Это было искреннее признание или завуалированное запугивание?

Восемь, черт возьми, даров!

– Все в порядке? – спросил шепотом Коул, когда я заняла место рядом с ним.

Накрыв его руку своей, я кивнула. Тюльпана села между Зои и Исааком в углу и с отстраненным видом положила себе на тарелку горсть салата и печеной картошки.

Дальше все пошло как по маслу. В конце концов, этот урок я усвоила еще в детстве – вкусная еда сплачивает. Когда все заняты угощениями и мыслями, как бы отщипнуть от лосося самый мясистый кусок, некогда найти время для ссор.

– А вот и клубничное вино, – объявил Диего, водрузив на стол ящик с бутылками, одну из которых он откупорил щелчком пальцев и разлил по бокалам. – Купил на рынке по пути в Вермонт. Слышал, в ковене Шамплейн на Остару как раз варят клубничное вино.

Я сделала маленький глоток и замычала от удовольствия, как и остальные. Даже Коул пригубил полрюмки, не устояв.

– Хм, верно. Откуда ты знаешь о наших традициях?

– Я знаю о традициях большинства ковенов мира. Верховный, под присмотром которого я когда-то жил, был помешан на истории колдовства.

– Погоди, ты жил в ковене? – Я нахмурилась, и Диего подлил еще вина мне в кубок. Золотой, украшенный самоцветами, он раньше принадлежал Виктории. Удивительно, как она справлялась с такой тяжестью – из-за обилия рубинов его было сложно даже оторвать от стола. – Как же ты стал неприкаянным?

– Сбежал. – Диего сверкнул улыбкой. – Я сирота. В семь лет меня усыновила семья людей, но я был нужен им только, чтобы помогать по хозяйству с еще пятью приемышами. Я решил, что жить на улицах всяко лучше, чем в качестве бесплатного чернорабочего. С магией я легко пережил голод, пока не закрепился в чикагской банде. А к концу Второй мировой, когда от Аль-Капоне, Мура и всех подобных им уже ничего не осталось, меня подобрал ковен на границе с Мексиканским заливом. Микаэлл был добр ко мне, но… – Диего смолк, и едва я успела заметить угрюмую тень на его лице, как оно вновь разгладилось и просияло. – Что было, то прошло! Кому еще вина?

– Аль-Капоне?! Стэнли Мур?! Ты говоришь о гангстерах? – вырвалось у Сэма. Похоже, это было единственное, что он услышал. – Они ведь жили еще в двадцатые! Обалдеть, какой ты старпер.

Мы рассмеялись, а Зои покрылась испариной, решив умолчать, что младше Диего всего лишь на десять-двадцать лет. Тишина за столом быстро уступила место праздной болтовне. Ребята начали обсуждать рецепт рыбы, а потом переключились на споры о любимых кинофильмах. В какой-то момент, пока я набивала рот закусками, Зои решила проявить инициативу и взялась за рассказ о том, где мы с ней успели побывать за последний месяц.

Нью-Джерси. Детройт. Мичиган. Игнорируя мое возмущенное мычание, она не поленилась упомянуть даже о том, как несколько неприкаянных отказали мне. В конце концов она добралась до нашей встречи с Диего: он улыбался, размахивая вилкой в знак согласия со всем, что слышал, а затем в красках описал нашу драку в Дуате. Коулу это не понравилось: он даже отказался от рыбы, когда я предложила ему помочь и покормить его, чтобы он не проткнул себе щеку вилкой, как в прошлый раз.

Дослушав до момента, когда я натравила на Диего сумеречное чудовище, Исаак поперхнулся и подметил, что не видел такого заклятия в гримуаре Виктории. Мне повезло, что в этот момент Сэм опрокинул на себя противень с бульоном и прервал разговор своим бурным сквернословием. Руки предательски зачесались там, где Шепот отравил их. Сложно было не заметить, с каким снисхождением посмотрела на меня Тюльпана в этот момент, безмолвно поглощая картошку.

Но она веселилась до тех пор, пока не пришло время для ритуальной части.

– Вот в этой ахинее я участвовать точно не буду, – отрезала Тюльпана, сложив руки на груди, когда все вышли из-за стола и собрались в гостиной у камина, выжидая, когда она присоединится. Я придерживала Коула под локоть, вручив связку ненавистных ему васильков, а себе выбрав солнечный подсолнух. – Сжигать цветы, чтобы… Что? Попрощаться с чем-то плохим из ушедшего года, верно? Будто это поможет забыть все то дерьмо, что с вами приключилось.

– Ну да, это ведь не так круто, как мужиков в жертву приносить ради крови и молодильных яблок, – съязвила Зои в ответ.

Я вздохнула, массируя пальцами виски. Боже, почему это так сложно? Как у моей мамы только хватало сил объединять под одной крышей столько не похожих друг на друга людей? Почему же у меня не получается?

– Лично мы все не прочь поучаствовать, – ответил вместо меня Коул, за что я была безгранично ему признательна. Он ласково прошелся пальцами вдоль моего позвоночника, разгоняя напряжение и усталость, скопившиеся в мышцах за столь долгий день. – Исаак рассказал, что нужно делать, и я даже придумал, с чем именно хотел бы проститься… Хотя это не такая уж тайна, наверное.

Тюльпана накручивала на указательный палец локон белых волос, но со стула так и не поднялась. Гостиную и столовую разделяла широкая арка, а нас с Тюльпаной – несколько метров. Аметистовые глаза буравили меня, испытывая: Верховная я или нет? Диего уже делал так в том баре. Ее бессмысленная подростковая строптивость тоже не должна была остаться безнаказанной.

Но едва я подалась к Тюльпане, чтобы взяться за ее воспитание, как Коул обвил рукой мою талию, притягивая к своему боку. Ему не нужно было видеть меня, чтобы почувствовать: я на пределе. И не столько из-за характера Тюльпаны – просто все разваливалось на кусочки.

Я бросила тоскливый взгляд на огонь в камине и вздохнула, вспоминая, как мы проводили этот ритуал с мамой. Желтый подсолнух начал увядать в руке.

– Катитесь к Баалу со своими торжествами, – буркнула Тюльпана и, схватив со стола горшочек с печеной картошкой, юркнула в другую арку и исчезла.

– Ну и хорошо, что она свалила, – вставила свои пять центов Зои, заметно повеселев и приободрившись, когда нас осталось всего шестеро. – От ее дешевых духов из массмаркета уже голова трещит! Мы и без нее справимся, да, Одри?

– Я бы хотел начать первым. – Диего вдруг выступил вперед, держа в руках изящную орхидею с бирюзовыми прожилками под стать цвету его волос. – Или ритуал должна начать Верховная?

– Нет, – я выдавила слабую улыбку. – Верховная заканчивает, а не начинает. Прошу.

Он кивнул, сделавшись серьезным, как никогда прежде. До начала ритуального сожжения нужно было начертить солевой круг перед очагом и призывать Матерь с Отцом, но в этот раз я отмахнулась от чрезмерного официоза. Главное сейчас – выплеснуть то, что лежало на душе, и я больше не могла ждать.

Диего подступил к камину и, задумчиво взглянув на цветок, бросил его в огонь.

– Один – для веселья и радости. К пыли пыль, весна за зимою, – прошептал он на одном дыхании. – Я расстаюсь с прошлым неприкаянного и Микаэллом Де’Трастом.

Мне стало любопытно, что такого случилось между Диего и его бывшим Верховным, но сейчас было не время для вопросов. Он молча проследил за тем, как догорает его орхидея, превращаясь в прекрасное ничто, а затем вернулся в полукруг.

Следующей вышла Зои.

– Второй – прогнать печаль. К пыли пыль, весна за зимою. – Она кинула в камин тонкую веточку вербены, рассыпающуюся, как пух. Отблески искр плясали на темно-оливковой коже Зои, пока она смотрела, как ее подношение съедают языки пламени, такие же янтарные, как ее глаза. – Я прощаюсь с лавкой Саламандры и своей прошлой жизнью.

Сэм переступил с ноги на ногу, когда Зои, вернувшись к остальным, подтолкнула его в бок. Он бросил панический взгляд на красную астру в своей ладони, а затем на очаг, не представляя, что ему говорить. Зои умиленно улыбнулась и привстала на носочки, шепча что-то ему в ухо.

Кадык Сэма нервно дернулся, но, собравшись с духом, он неуверенно выступил вперед.

– Третий – прогнать бесполезный гнев. К пыли… Э-э… Что-то там, я забыл, – пробормотал он и наотмашь швырнул астру в огонь, даже не взглянув на нее. – Я расстаюсь с самим собой. С тем, каким был раньше. И с Гвендолин Дрейк тоже.

Красный до корней волос, он просеменил к Зои и обнял ее, приняв самый мужественный и хладнокровный вид, на какой только был способен. Я хихикнула в кулак, польщенная, что Сэм вообще принял во всем этом участие. Отношения с Зои влияли на него поистине благотворно: всего пара месяцев как его полюбила ведьма, а Сэм уже стал практиковать наши колдовские штучки.

Исаак, стоя по другую сторону от меня, шумно вздохнул. В единственной руке он держал дивную белую розу – любимый цветок моей матери. Пальцы его дрожали, но уже не из-за диббука или болезни – он плакал.

– Четвертый – взрастить семена. К пыли пыль, весна за зимою, – прошептал он, и огонь отражался в его очках, держащихся на кончике носа. Скрепя сердце он подставил нежные кремовые лепестки под жар камина, и те начали тлеть вместе с воспоминаниями, от которых его небритые щеки сделались мокрыми и солеными. – Прощай, Виктория Дефо, любовь моя.

Треск очага убаюкивал ноющее сердце. Я взяла отца за руку, когда он снова встал рядом. Он не смотрел на меня, прикованный взглядом к белой розе, сгорающей у него на глазах, как когда-то сгорала от рака Виктория.

Коул отстранился от моего плеча и шагнул к камину, ведомый его жаром и треском.

– Пятый – окрепнуть надолго. К пыли пыль, весна за зимою. – Остановившись без чьей-либо помощи точно перед очагом, Коул протянул руку и бросил в него васильки. – Я расстаюсь со своей слабостью.

Он покачнулся, и Сэм поймал его, чтобы помочь найти свое место возле меня. Тогда пришел мой черед.

– Шестой – темные дни теперь ушли. К пыли пыль, весна за зимою. – Я смяла подсолнух, раскрошила в пальцах и, зажмурившись, бросила туда, где уже обратился в пепел весь букет Остары. – Прощай, мое прошлое, вся моя боль и беспомощность. Здравствуй, моя сила с весною и благодатью. Да будет так!

Вместе мы дождались, когда листья и зелень окончательно смешаются с углями и оставят в память о себе лишь аромат тлеющих трав. А затем, улыбнувшись друг другу, вернулись к столу.

– У меня на тебя свои планы, – промурлыкала я Коулу на ухо, удержав его, когда он уже садился. – Нам нужно наверх. Или ты еще не наелся?

– Наелся, – выпалил Коул, едва дослушав, и тут же забыл о подносе с шоколадным пудингом, который вынесла из кухни Зои. – Идем!

Его бурная реакция согрела меня изнутри. Я протащила Коула через весь зал и утянула наверх прежде, чем кто-то успел обратить на нас внимание.

Он то и дело спотыкался на лестнице, из-за чего подъем на третий этаж занял больше времени, чем я рассчитывала. Но там, кроме Тюльпаны, нас точно никто не мог потревожить: любые звуки поглощались дубовыми панелями на стенах и извилистыми коридорами. Добравшись до ванной комнаты, которая раньше предназначалась лишь для Верховных ведьм и ритуальных купаний, я закрыла за нами дверь запечатывающим заклятием, чтобы оградить от незваных гостей.

В глубине комнаты, выложенной изумрудной мозаикой, стояла ванна из литьевого мрамора на четырех золотых ножках. Над ней находилось окно с витражным рисунком, изображающим пеструю колибри. Здесь было холодно и темно, и я на ощупь нашла тумбу под раковиной, где хранились свечи. Маленькие и округлые я вставила в жирандоль, а пеньковые с двумя фитилями расставила в пустых метах. Когда свечами, пахнущими ванилью и кардамоном, были усеяны даже бортики ванны и каменный подоконник, я прошептала:

– Fehu.

Они вспыхнули, и ванную комнату озарило желтое свечение. Все это время Коул стоял у двери, не задавая вопросов, и прислушивался к моим шагам, пока я суетилась, подготавливая своеобразный «алтарь». Крутанув бронзовые вентили и пустив струю горячей воды, я добавила в ванну несколько капель сандалового масла и толченые цветки ворожеи.

– И что ты делаешь? – наконец-то подал голос Коул, склонив голову набок.

– У Остары много традиций, – начала я и, опустившись перед наполняющейся ванной на колени, вдохнула ароматный пар, поднимающийся от воды. – Но у всех одна цель – очищение. Сначала уборка и прощание со старым, а потом омовение. Обычно юноши моют девушек – это сулит плодотворный год…

– То есть мне надо помыть тебя? – быстро сообразил Коул, и его лицо озарила мальчишеская улыбка. – Ну, уж это я могу!

Я повернулась к Коулу и медленно стянула с себя тунику, жалея, что он не видит, как я обнажаюсь для него. Но Коул слышал это по шороху ткани: одежда упала к моим ногам, и он облизнул пересохшие губы, покачнувшись навстречу мне.

Освободившись и от белья, я переступила ворох одежды и подошла к Коулу. Прижалась к нему, чтобы он ощутил каждый изгиб моей фигуры не только руками, но и всем телом.

– Ты тоже должен раздеться, – прошептала я, глядя ему в глаза. В сиянии свечей они светились серебром, как два лунных блюдца. – Мы немного изменим ритуал.

Коул не стал возражать. Он быстро избавился от сатиновой рубашки, а затем расстегнул брюки, которые я тут же дернула вниз, чтобы помочь ему. Прислонившись к моему лбу своим, Коул тяжело дышал, но соблюдал целомудренную дистанцию. Даже не целовал – только делал, что я велела. Как и всегда.

Когда руки Коула легли мне на бедра, приятный спазм внизу живота едва не заставил меня забыть о ритуале. Но, вернув самоконтроль, я потянула его к ванне, уже набравшейся до краев.

– Я тебя чувствую, – вдруг сказал Коул, и я взглянула на черную полосу, окольцовывающую его запястье.

Она светилась, как не светилась с того самого дня, когда Ферн лишила его зрения. Оранжевая, почти огненная метка пульсировала в такт моему сердцебиению. По спине побежали мурашки, когда Коул поцеловал меня, не стерпев, и это прикосновение отдалось внутри с удвоенной силой – мои и его ощущения, звучащие в унисон.

– Не торопись, – хрипло приказала я не то ему, не то самой себе и перешагнула через бортик ванны, погружаясь в бурлящий жар воды и ароматного масла.

Коул неуклюже забрался следом и сел позади меня так, чтобы я могла лечь спиной ему на грудь, устроившись между его коленей. Это было истинное блаженство после нескончаемых переездов. Теперь, будучи дома, осыпаемая поцелуями Коула, который убрал в сторону мои волосы и коснулся губами шеи, я впервые за месяц чувствовала себя не только свежей, но и счастливой.

От пара его локоны завились еще сильнее, став тугими и жесткими, как пружинки. Выдавив на ладонь немного ромашкового шампуня, я расчесала его волосы пальцами. В отражении вентилей было видно, как блаженно Коул сомкнул глаза, урча под моими прикосновениями. Поэтому я удивилась, когда он внезапно перехватил мою руку.

– Это я должен омывать тебя, разве нет?

Я хмыкнула, послушно отодвигаясь, чтобы дать Коулу возможность откупорить бутылку с душистым гелем. Когда он начал втирать его в мои плечи, я застонала, но невольно устыдилась этого, закусив нижнюю губу. Коул глухо рассмеялся.

– Кажется, тебе нравится. Надо устраивать почаще такие… ритуалы.

Я заерзала, чувствуя поясницей что-то твердое, и ухмыльнулась:

– Не могу с этим не согласиться.

Коул справлялся на удивление ловко, уверенно ориентируясь среди тюбиков, которые стояли на деревянном столике рядом со свечами. Он даже ни разу не подпалил над огнем мочалку, которую нащупал рядом с лимонным мылом и решил опробовать. Податливая, я послушно придержала на затылке мокрые волосы, чтобы они не мешали ему тереть мне спину.

В какой-то момент его руки принялись массажировать мои, но остановились. Я приоткрыла один глаз и вдруг вспомнила о черных венах, которые тянулись от запястий до локтей. Коул будто почувствовал их: я с замиранием сердца увидела, как он хмурится, щупая мои руки, будто пытаясь что-то понять. Неужели охотничья чуйка способна и на такое?

– Как думаешь, почему Ферн до сих пор не напала? – решила завести разговор я, чтобы отвлечь его.

Коул пришел в себя и отпустил мои руки.

– Может, набирается сил. Или не может пройти через чары леса и Нимуэ…

– Наверное. Главное, что она отстала от Берлингтона и все улеглось.

– Не совсем. – Коул опустил мочалку в воду, помрачнев. – Вчера в новостях показывали репортаж из Юты. В Ривер-Хейтс нашли первое тело, изуродованное так же, как у нас… Полиция думает, ритуальный убийца сменил территорию. Теперь его ищут там. Боюсь, Ферн добралась и до Скалистых гор.

Я резко погрузилась в воду, чтобы смыть мыло, и села. Мои руки потянулись к шее, пытаясь нащупать Вестники даров, чтобы унять волну тревоги. Но я нашла лишь пустоту, которую до сих пор не могла себе простить.

– Ты остановишь ее, – приободрил меня Коул, прижимаясь губами к моему уху.

– И верну тебе зрение, – кивнула я. – Сегодня Тюльпана сказала, что владеет всеми восемью дарами. Значит, исцелением тоже… Она научит меня. – Я привстала и развернулась в тесной ванне, всматриваясь в лицо Коула. – А потом я сама найду Ферн и…

– Надеюсь, на тот момент она уже уйдет из Юты. Это самый религиозный штат США, – пробормотал Коул, опустив глаза. – На этой территории нет ни одного ковена. И ведьмы там не живут. Диего рассказывал.

– А у вас с Диего, я смотрю, уже броманс, – сощурилась я, и румянец, цветущий от тепла на щеках Коула, стал почти свекольным.

– Броманс?.. Что такое броманс?

– То, что часто перетекает в полноценный роман во всяких девчачьих книжонках.

Коул скривился и заглушил поцелуем мой издевательский смех. Удушающие мысли о Ферн и предначертанной мне судьбе отступили. А воск, шипя, скатывался со свечей и капал на холодный гранитный пол. Вода в ванне начала остывать, но мы не заметили этого, слишком увлекшись друг другом. Даже если бы она сделалась ледяной, я бы все равно не пожелала выбираться наружу. Вот бы остаться здесь навсегда – только я и Коул. Почему нет заклинания, которое остановило бы время?

– Ты так и не ответил на вопрос, – прохрипела я, лаская кончиком языка его губы, проводя пальцами по острой линии челюсти. – Насколько сильно ты соскучился по мне?

На груди Коула блестели капли воды. Его тело виднелось под ее толщей – тугие мышцы, плоский очерченный живот. Я устроилась сверху, взобравшись на Коула и оседлав его бедра. Даже служба в полиции не успела оставить на его коже столько шрамов, сколько оставила всего пара встреч с моей родней. Под ключицей виднелось перекрестие двух розовых полос – отметины от когтей диббука-Исаака, когда он пытался разорвать его в клочья внутри горы Кливленд. Я с благодарностью поцеловала этот шрам, и Коул потерся о мою щеку носом, а потом опустил голову, и его губы скользнули вдоль моей шеи, спускаясь к груди.

Я вздрогнула, и метка на его запястье вновь вспыхнула.

– Я покажу тебе, насколько, – ответил он, приподнимая меня за ягодицы, чтобы затем опустить и заполнить своим теплом.

И он действительно показал. А потом еще раз и еще. Кажется, он делал это до самой полуночи.

Уже когда Коул спал под пуховым одеялом, все еще влажный после ванны, из которой нам едва хватило сил выбраться, я свесила с кровати ноги и оделась. Это было неприлично – вот так исчезнуть со своим атташе в разгар праздника, и я не смогла бы уснуть, пока не убедилась, что все прошло гладко.

Бросив белую тунику в корзину для белья, я тихонько вышла из спальни Коула и спустилась вниз.

В гостиной было уже тихо. Похоже, все давно мирно разошлись по своим комнатам. На прибранном столе, накрытым чистой розовой скатертью, осталось лишь несколько блюд. О минувшей Остаре напоминал лишь запах мяты и лимона, доносящийся из углов комнаты, и потрескивание догорающего камина. Удовлетворенная этим покоем, я облегченно вздохнула и развернулась, чтобы вернуться к лестнице.

«В белую простынь тебя обрядят, от уха до уха, с макушки до пят».

По спине стек липкий мороз. Я остановилась перед высоким створчатым окном, расписанным на французский манер, и вгляделась в ночь, проглотившую лес и берег Шамплейн.

«В гроб деревянный тебя упекут, сверху положат камни и грунт».

Эта призрачная мелодия текла откуда-то извне. Однако слова доносились так отчетливо, что казалось, их напевают прямо мне на ухо.

Золотой браслет на руке завибрировал.

– Что за…

Гримы рвались наружу, как свора диких псов. Украшение обожгло меня, раскалившись. Я вспомнила ворчание Сэма о том, как браслет вибрирует после захода солнца. Неужто так происходит каждый день? Гримы будто откликались на зов, который я не понимала.

Но, может, они смогут объяснить мне?

– Печать сломана моим именем. Покажитесь!

Браслет замер, и по моим пальцам заструилась черная дымка. Она укрыла туманом пол, а затем обрела форму. Показались три взъерошенных кота со связанными хвостами и светящимися глазами, налитыми кровью.

– Ну наконец-то! – запищал Блуд, принявшись тереться зудящей спиной о ножку табурета. – Как тесно в этой бижутерии! Ох, мы так исхудали… У тебя сердца нет, Верховная!

– Вы сами в этом виноваты, – напомнила я, пододвигая стул и садясь напротив. – Вы обманывали меня, притворяясь тем, кем не являетесь. Вам повезло, что мне дорог браслет, иначе я бы кинула его в озеро!

– Но все же ты выпустила нас, – мяукнул Эго, принявшись вылизываться, крутясь волчком. – Почему?

«Все будет тихо во мраке могилы, но в дереве скоро появятся дыры».

Эго, Спор и Блуд одновременно вскинули морды. Я щелкнула пальцами и просияла, поймав их раньше, чем они бы сделали вид, что ничего не слышали.

– Пение! – вскрикнула я от радости. – Вы реагируете на него! Я думала, его слышу лишь я одна…

– Его слышит каждый, кто способен помочь, – пояснил Спор, усевшись на подоконник и дернув ушами от ветра, который влетал в дом из приоткрытого окна.

– Что это значит?

– То, что мы и впрямь не те, кем ты нас считаешь, – усмехнулся Эго и переглянулся с двумя другими котами. Не сговариваясь, они вдруг срослись воедино, как тогда в коттедже Коула при первой нашей встрече: уродливая, долговязая тень с терновым венком, чешуйчатым хвостом и оскаленной пастью.

Я едва не опрокинулась вместе со стулом, отпрянув назад.

– Что вы такое? – прошептала я побелевшими губами, и грозная тень снова распалась на безобидных черных котов, удовлетворенная, что сумела произвести на меня впечатление.

– Шеду.

– Это я уже слышала. Подробнее.

Эго, Спор и Блуд хищно улыбнулись. Голоса их теперь звучали иначе.

– Имя мне Монтаг, Принц Дураков, Изгнанный, но не Отчаянный, – произнес Эго.

– Я есть все, что было тебе нужно, – продолжил Блуд.

– И что нужно по сей день и будет нужно потом, – подхватил Спор.

– Сейчас я твой фамильяр. Три грима, призванные служить и защищать. Завтра я стану большим. Или меньшим. Я стану другим, как другим становится каждый, кто доживает до следующего утра.

– Я есть перемены, что грядут.

– Я есть парус, что направит тебя по их ветру.

– Я – Принц Дураков, – повторили они хором. – И в этот раз я выбрал тебя, так возрадуйся милости своего гения!

– Гения? – переспросила я, откидываясь на спинку стула, и нервно засмеялась. – Подожди… Вы что-то вроде моего ведьмовского ангела-хранителя, верно? И покровительствует мне существо, которое почему-то повелевает… Кем? Дураками? Хм, это как-то оскорбительно.

– Я не существо! – огрызнулись гримы. – Я высший демон!

– Имени Монтаг нет в писаниях Гоетии. Тебя вообще нигде нет. Ты не ровня высшим!

Гримы стушевались, даже Эго, самомнение которого было непомерно огромным для такого щуплого кошачьего тельца.

– Гоетия – глупый перечень глупого Соломана! Да что он знает, – фыркнул тот, пристыженно отворачиваясь.

Я вздохнула, поправляя распахнувшийся халат.

– Если ты шеду, то почему выглядишь так? То есть… вас трое. Но все вы части одного существа, верно? Зачем разделились?

– Такова наша кара, – буркнул Эго, отвернув мордочку. – За последние десятилетия без подопечного мы ослабли… стали пороками, которым сами же потакали. Но скоро все изменится. Мы становимся сильнее, когда ты рядом.

– Тогда другой вопрос. – Коты поочередно мигнули глазами. – Где же вы шлялись пол моей жизни?! Почему мы встретились только в коттедже Коула?

– У нас был отпуск. Как оказалось, именно он нас и ослабил, но…

– Подожди, что?.. Отпуск?!

– Наша вечная служба утомила нас, – раздражился Блуд. – Ты прыгала по миру и не планировала заниматься колдовством всерьез, поэтому…

– Мы решили, что ты обойдешься и без нас, – продолжил Спор.

– А в детстве ты в нас не нуждалась. Твоя мать и не подпустила бы к дочери Принца Дураков. Видишь ли, мы всегда были не самым выдающимся защитником…

– Ох, правда? Ни за что бы не догадалась, – не сдержалась я. Коты презрительно сощурились. – Раз вы мой гений, то вы должны помогать мне, так?

– Должны, – неохотно признали они. – Но лишь в меру своих сил. И желаний! Ты нам не хозяйка, а мы – не слуги. Мы сторожа.

– Тогда расскажите мне, что это за пение, и я от вас отстану.

«Вот черви снаружи, вот черви внутри, танцуют на лбу у тебя до зари».

Коты нахохлились, а я выглянула в окно, вслушиваясь в чарующие слова, преисполненные грусти, которую никому не было дано понять.

– Это называется песней Эхоидун, бестолковая.

Но ответили вовсе не гримы, а Тюльпана, стоящая в арке гостиной со слоеной булочкой в руках. Я вскочила со стула, сконфузившись от ее появления: неизвестно, как долго она стояла там. Отщипнув клочок сладкого теста, она положила его себе на язык и улыбнулась, уже переодетая в ночную сорочку с длинным ажурным подолом.

«Живот твой станет зеленым совсем, и гной наружу польется как крем. На хлебец намажешь соус такой – у мертвых еды не бывает другой».

– Значит, ты тоже слышишь?

– Мерзкую песенку из сборника «Страшных историй» Элвин Шварц? Ага. – Тюльпана тщательно жевала, заставляя меня сгорать от нетерпения. – Все Верховные сейчас это слышат. Кто-то отчаянно нуждается в помощи.

– Кто? – нахмурилась я.

– Ведьма, разумеется. Юная и без ковена, которой не на кого положиться, кроме самой себя. Она попала в беду или хочет учиться… Но скорее первый вариант.

Я прислонилась к колонне.

– Почему это называется песней Эхоидун?

– Ты не знаешь, кто такая Эхоидун? – уточнила Тюльпана насмешливо.

– Знаю, просто…

– Так звали Верховную Верховных, царицу ведьм, создавшую восемь даров, которыми мы сейчас имеем счастье пользоваться. Уверена, об этом ты точно слышала. Поговаривают, будто Эхоидун – это имя царицы, ставшее нарицательным. Ее магия была столь сильна, что подобный зов услышал весь мир, когда ее пленили охотники, с потомком которых ты сейчас спишь. Этим пением ведьмы зовут себе подобных, когда нуждаются в них. Иногда это случается непроизвольно, в моменты печали или опасности. Слова могут быть любыми – доносят их до тебя эмоции, а не зазубренное заклятие. Это наша природа. Мы рождаемся, живем и умираем в ковенах. Как ни крути, это ведьмовская потребность – быть частью чего-то большего.

Я внимательно слушала Тюльпану и впервые признала, что, невзирая на невыносимый характер, она мудрее, чем кажется. И ее мудрость еще может сослужить мне неплохую службу.

– Значит, эта ведьма ищет ковен? И если я приглашу ее, то она пойдет?

– Если осознает, что хочет этого, то да.

– Как узнать, где ее искать? Нельзя ведь отследить ее по одному голосу… – И, судя по тому, как уничижительно посмотрела на меня Тюльпана, я поняла, что сморозила полную чепуху. – Или можно?

– Дай руку.

Я недоверчиво скосила глаза на раскрытую ладонь Тюльпаны, на которой остались следы повидла. Заметив мою брезгливость, она закатила глаза и протянула другую.

– Я не кусаюсь, Верховная.

Надеясь, что это действительно так и Тюльпана не намерена проклясть меня, я приняла ее руку.

– Вслушайся. Пойми. Устремись следом. И постарайся разглядеть как можно больше деталей.

Я не успела спросить, что именно она имеет в виду, как Тюльпана моргнула и глаза ее побелели – остались только белки.

На меня будто набросили теплое одеяло – я почувствовала легкость в каждой клеточке тела, невесомость, которая оторвала мой дух от пола и выбросила за пределы дома. Это напоминало ослепительный калейдоскоп: я не могла шевельнуться, а все вокруг крутилось и сияло. Перед глазами словно взорвались звезды, а затем все неожиданно померкло. Мое тело все еще оставалось воздушным – должно быть, его теперь не было у меня вовсе. И я прозрела.

– Молю Тебя, Отче Небесный, не лиши меня Твоей помощи в эту ночь. Даруй мне спокойный отдых, чтобы завтра с новыми силами я могла усердно исполнять Твою волю. Благодарю Тебя, Господи, и молю: помоги мне заслужить Твою любовь, невзирая на то, что я грешное порождение зла и прелюбодеяния.

Я судорожно вздохнула и присмотрелась к девочке, стоящей на коленях перед постелью. Худая и маленькая, в старой ночной рубашке и белых носочках, она усердно молилась. На вид ей было лет тринадцать, но, заметив учебники по тригонометрии старшей школы, я с удивлением поняла, что ей как минимум пятнадцать. Короткая стрижка делала ее похожей на мальчишку, а прямая пшеничная челка падала на глаза, прикрывая узкий лоб. В комнате не было ни украшений, ни ярких цветов: лишь самая примитивная мебель. То же самое можно было сказать и об одежде: черно-белые рубашки со строгими юбками выглядывали из открытого шкафа. Я крутила головой, пытаясь понять, где нахожусь. Потрепанная кровать, прогнувшаяся почти до пола, серые занавески и такие же серые стены. Лишь раскрытая Библия лежала на столе рядом с брошюрой «Церковь Святых последних дней».

Девочка замолчала и, взглянув на крест, висящий над постелью, шепнула «Аминь» и забралась под одеяло.

Набравшись смелости, я подкралась поближе, надеясь рассмотреть причудливую россыпь веснушек на ее лице и каре-зеленые глаза. Но вдруг девочка уставилась на меня:

– Ты привидение?

Я оглянулась на дверь, ожидая увидеть там кого-то еще, но нет – девочка действительно обращалась ко мне.

– Ты меня видишь? – растерялась я, опустив взгляд на свое тело, которое на самом деле находилось далеко в Вермонте.

– Вижу, – ответила она, натянув одеяло до подбородка. – Кто ты? Мама говорит, все это происки Дьявола, но… ты на Дьявола не похожа.

– Да, потому что я не Дьявол. Я как ты. Зови меня Одри и…

– Морган, с кем ты там разговариваешь?!

Истеричный женский визг из соседней комнаты даже меня заставил вздрогнуть. Морган засуетилась, выпрыгнув из постели и отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи. Она крепко зажмурилась и снова начала читать молитву, будто это могло спасти ее – не то от меня, не то от матери, которая уже начала барабанить в дверь.

– Ни с кем, матушка! Я просто молюсь перед сном!

Девочка бросила на меня робкий взгляд, и в нем была скорее мольба, чем ужас перед неизведанным. Я потянулась к ней, пытаясь задержаться в этом странном доме еще хоть на мгновение, но в следующую секунду меня втолкнуло обратно в родное тело.

Я распахнула глаза и отскочила от Тюльпаны.

– Ну что? – спросила та. – Увидела, кого нам искать?

– Это ребенок. Но не только я ее видела. – Губы пересохли, и я схватила со стола графин с минеральной водой, жадно осушая его: после астральных проекций в горле саднило нещадно. – Она меня тоже.

– Что? Это невозможно…

– Для нее нет ничего невозможного.

Мы обе обернулись на гримов, скалящихся так злорадно, что сомнений не оставалось.

– Вы знаете куда больше, чем говорите, – поняла я, и судя по тому, как навострились их уши, это было правдой. Они были слишком злы на меня за многомесячное заточение, чтобы так просто захотеть помогать.

– Ты видела особенную ведьму, – лукаво улыбнулся Эго, виляя хвостом. – И, можешь поверить, она тебе пригодится.

– Если, конечно, тебя не опередят, – подхватил Блуд.

– Тебе нужно найти ее первой. Ведь песнь Эхоудин слышат все Верховные… – напомнил Спор.

– Поспеши, иначе будешь кусать локти до конца своих дней. Эх, если бы она родилась раньше, чем мы выбрали тебя! – фыркнул Эго, и я уже собиралась швырнуть в него печеной грушей, которую схватила с блюда, как он исчез, растаяв дымкой.

Мы с Тюльпаной остались вдвоем: я – погруженная в себя и озадаченная, она – как всегда, равнодушная, грызущая слоеную булочку.

– Сильная ведьма, – поддакнула Тюльпана, немного поразмыслив, и слизнула с пальцев повидло. – Раз она каким-то чудом видела тебя, игра однозначно стоит свеч. Чем раньше ты заберешь ее в ковен, тем лучше.

– Чем раньше мы ее заберем, – поправила я Тюльпану, и та закряхтела, подавившись булочкой. – Та ведьма, похоже, очень верит в Бога. А что твердила церковь людям на протяжении веков? Колдовство – дар Сатаны. Ее будет непросто убедить.

– Мы и не будем убеждать, – парировала Тюльпана, на удивление быстро смирившись с тем, что я решила взять ее с собой в путешествие. – Мы ее освободим. Девочка страдает, а ты можешь ее спасти. Но сначала…

Тюльпана отряхнула руки и взяла из вазы несколько маргариток. Те были такими тоненькими, что никто не обратил на них внимания.

Тюльпана покрутила маргаритки в пальцах и, поморщившись от их приторного запаха, подошла к камину.

– Седьмой – пришла светлая пора. К пыли пыль, весна за зимою, – произнесла она и бросила их в камин. – Я расстаюсь с тобою, мама, и с тем убеждением, что ты внушала мне с пеленок: я не просто достойна тебя. Я тебя превзойду.

Едва Тюльпана убрала от огня руку, как тот всколыхнулся до самой крыши. Она заслонилась от него рукой, но не отшатнулась, глядя сквозь просветы в пальцах, как пламя меняет цвет с желтого на зеленый, будто вместо цветов она кинула в него хлорофилл.

– Не может быть, – выдохнула я, ведь в последний раз видела такое десять лет назад, когда все пятьдесят ведьм собирались в этих стенах. Когда все было по правилам. Когда боги слышали нас и внимали.

Тюльпана повернулась ко мне, безмерно довольная чем-то.

– Этот год будет очень – очень! – плодотворным, – усмехнулась она. – Остара приняла нашу жертву.

Ритуал был завершен.

IV

Агнец

В краю первозданной природы дневное небо напоминало клубничный зефир. Ветер дразнил ветви, и новорожденные листья смеялись, отвечая ему. Солнце плясало среди скалистых гор, в жухлой траве, а воздух пах тополиным соком и мхом. Все в этом дне было бы прекрасно, если бы…

Я не стояла по колено в болоте.

– Ты сделала это специально! – воскликнула я, пытаясь выбраться, схватившись за смородиновый куст.

– Вовсе нет! Просто компас чутка сбился, – насмешливо ответила Тюльпана, которая очутилась на твердой лужайке в окружении пихтовых деревьев. Она потрясла латунный компас на цепочке и постучала пальцем по стеклу, заставив стрелку неистово вращаться. – О! Все, заработало. Ты там скоро?

Я забубнила проклятия себе под нос, заползая на холм. Грязь и глина стекали по джинсам в сапоги, противно хлюпая.

Обернувшись на цветущее болото, в которое Тюльпана швырнула меня при телепортации, я потерла ноющий лоб. Последнее, что я помнила перед скачком, – это пентаграмма, начерченная мелом посреди гостиной, десяток тростниковых свечей и моя кровь, стекающая с кончика указательного пальца. Чтобы пересечь за одну телепортацию несколько штатов и при этом не распасться на атомы, потребовалось провести полноценный ритуал. Я все еще чувствовала затылком холодный паркет, на который легла, позволяя крови шипеть от соприкосновения с меловым кругом. А затем…

– Добро пожаловать в Ривер-Хейтс, – объявила Тюльпана, когда я привела себя в порядок и мы вышли из лесопарка прямо в центр города.

Кто бы сомневался, что ее заклятие поиска приведет нас именно сюда – в город, где совершались ритуальные убийства, подобные преступлениям в Берлингтоне, о которых теперь говорили по всем телеканалам.

Мысль, что где-то поблизости может быть Ферн, рыщущая в поисках следующего новоодаренного, подгоняла меня. Я огляделась, рассматривая дома: все они были маленькими и аккуратными, в один или два этажа высотой. От главной площади тянулись улицы, а магазины и кафе можно было пересчитать по пальцам. Людей здесь было мало: Ривер-Хейтс насчитывал всего несколько тысяч жителей, из-за чего город выглядел вымершим.

Проходя мимо сувенирной лавки, продавец которой храпел под шелестящим брезентом, Тюльпана стащила какую-то брошюру, а заодно и бусы из розового кварца, запихав их себе в декольте. Стрелка ее заколдованного компаса то и дело меняла направление, ведя нас к девочке из моих видений. Морган. Голос ее больше не звучал в голове, зато звучало бормотание Тюльпаны, читающей брошюру:

– «Насыщайтесь словами Христа, ибо слова Христа скажут вам все, что вы должны делать». Ты видела в ее комнате такую же? – спросила Тюльпана, и я кивнула, на что она задумчиво пролистала пару страниц. – Церковь Святых последних дней… Мормоны! Хуже и быть не может.

– Почему?

– Потому что их принимают за ветвь протестантизма, но в действительности они не что иное, как неоязыческая оккультная секта. И вот еще. – Тюльпана поскребла ногтем строчку о соблюдении целомудрия и отказе не только от алкоголя, но и от чая с кофе. – В аризонском Шорт-Крик даже практиковали многоженство и отнимали у женщин младенцев, если они хотели развестись или выйти из секты… Их бывший лидер Уоррен Джефс имел гарем из восьмидесяти жен и наплодил восемьсот детей, пока ему не впаяли пожизненное за педофилию и изнасилования.

– Жуть. – Меня передернуло. Тюльпана рассказывала все это таким будничным тоном, будто делилась прогнозом погоды на выходные.

– Ага, – хмыкнула она бесстрастно. – Слишком много веры и слишком мало мозгов. Если семья твоей Морган такая же, уговорить ее пойти с нами будет непросто.

Я решила оставить это без комментариев. Человеческие религии не претили мне: я сталкивалась с ними чересчур редко, чтобы иметь на этот счет какое-то мнение. И все же слова Тюльпаны и заунывная песнь Морган, ее страх перед одним лишь голосом матери и уверенность, что она – чистое зло, наталкивали на определенные мысли.

– Нам нужно поторопиться, – сказала я и вздохнула с облегчением, когда мы миновали торговую улицу. – Я обещала Коулу вернуться к вечеру.

– Да куда он денется, – закатила глаза Тюльпана. Каждый раз, как я заговаривала о Коуле, она не упускала возможности изобразить рвотный спазм. – Скучать по тебе не будет точно, уж поверь. Слышала, у него там какие-то дела с Диего. У мальчиков всегда свои игрушки.

– Дело не в «скучать», а в том, что я отправилась за Морган с тобой. Эта идея никому не понравилась. Если честно, даже мне самой.

Тюльпана ухмыльнулась, ничуть не удивленная. Она снова глянула на компас и замерла перед зданием старшей школы Ривер-Хейтс. Школьники бродили компаниями, сплетничали или завтракали, рассевшись на траве, а на стоянке припарковалось несколько полицейских машин. Я толкнула Тюльпану в бок, кивая на них. Присутствие полиции могло осложнить дело, если что-то пойдет не так.

– Это из-за Ферн, – прошептала я. – Представляю, как потрясли убийства такой маленький городок, где обычно никогда ничего не происходит.

– Забудь о Ферн. Девчонка где-то здесь, – задумчиво промычала Тюльпана и щелкнула компасом, выпустив его из рук и позволив повиснуть на шее, как украшение. – Ищи ее. Только ты знаешь, как она выглядит.

И я действительно знала, только вот воспоминания о нашей встрече были астральными, а значит, тусклыми. Они начали таять уже спустя пару часов, словно туман. Я напряглась, рисуя в голове воображаемый портрет, и начала оглядывать людей вокруг.

Пшеничные волосы, короткие, как у мальчишки, прямая челка. Светло-ореховые глаза с зелеными прожилками. Низенькая, тоненькая, как неокрепший бамбуковый росток…

Где же она?

Я расстегнула пальто, взмокнув в слоях одежды: в Юте в это время года было гораздо жарче, чем в Вермонте. Тюльпана молча следовала за мной и иногда сверялась с компасом, стрелка которого крутилась то вправо, то влево. Мой взгляд скользнул по пробковому стенду для объявлений, выставленному на всеобщее обозрение перед крыльцом. «Фотоконкурс Ривер-Хейтс. Пятница, два часа дня» – гласила пестрая глянцевая листовка. Сегодня как раз пятница… И без пяти два.

Я не знала Морган. Ее чувства, мечты, устремления… Но я словно понимала ее. Одной встречи хватило, чтобы установить между нами неразрывную связь, отчего ее пение вновь разлилось по округе, став еще отчетливее, еще тоскливее. Но на этот раз песня была другой.

«Я знаю, почему птицы в клетке поют. Это все, что приносит им радость. Ведь их в небо никогда не возьмут и не подарят свободы сладость».

Я накрыла рукой компас Тюльпаны, заставляя убрать его – в нем больше не было нужды. Позволяя голосу вести меня, я обошла территорию школы и оказалась там, где лес, расступаясь, обнимал пустое футбольное поле. Рядом со стадионом на земле сидела миниатюрная фигурка в легкой ветровке, из-под которой выглядывало трикотажное выцветшее платье.

Морган.

При виде нее в голове у меня пронеслась сотня мыслей, и каждая пыталась привлечь мое внимание. Как к ней подступиться? Как объяснить? Как рассказать, кто она и почему ей стоит пойти со мной? Как не подвести ни ее, ни свой ковен?

Но раньше чем я успела найти ответы на эти вопросы и решилась выйти к ней, Морган вдруг всхлипнула… И зарыдала навзрыд. Она плакала все это время, только беззвучно, пока отчаяние не перелилось через край. Грязные, почерневшие пальцы судорожно перебирали что-то в земле, а лицо бало мокрым от слез.

В сторону школы прочь от стадиона брела шумная компания подростков ненамного взрослее Морган. Они громко переговаривались, обсуждая какую-то «прилипалу» и фотографии могильных плит с христианскими крестами, которые, по их мнению, «уж точно не могли занять первое место на конкурсе». Рослые парни в фирменных бомберах перебрасывали друг другу футбольный мяч, а девочки в коротких юбках продолжали щебетать и смеяться. Я не раз видела подобные сцены в молодежных сериалах, поэтому знала, что им предшествовало.

– После такого она точно перестанет таскаться за нами, – рассмеялся самый широкоплечий из компании, задирая подбородок так высоко, что я удивилась, как он не спотыкается, когда ходит.

– Ты вообще видел ее снимки? Считай, мы спасли ее от позора! Если бы другие увидели, неделю бы смеялись. А мы решили все быстро… У бедняжки ведь христианство головного мозга, – прыснула от смеха хорошенькая темноволосая школьница, повиснув на плече здоровяка. В ее руке щелкала бензиновая зажигалка. – Правильно, что родители запрещают ей заниматься фотографией. Пусть лучше в хоре поет!

Компания прошествовала мимо, оставив после себя шлейф дешевого одеколона и вишневой колы, и внутри у меня все заклокотало от гнева. Почему мы не пришли сюда на пять минут раньше?!

– Ненавижу засранцев, повышающих самооценку за чужой счет, – произнесла Тюльпана холодно, привалившись к сетке забора. – Хм, странно, что они не убежали отсюда с горящими задницами. Ни одна ведьма не стерпит такое обращение…

Вокруг действительно стояла тишина, а так не должно быть там, где плачет разъяренная ведьма. Ветер лениво раскачивал деревья, а земля не дрожала и не извергала лаву. Подростки смеялись где-то вдалеке, вовсе не проклятые. Никакой стихийной магии и неконтролируемого колдовства – действительно просто девочка, воспитанная в смирении и покаянии, а потому беспомощная перед жестоким обществом. Идеальная жертва для чужих насмешек.

– Что еще?! У меня больше нет фотографий, которые можно было бы сжечь! – воскликнула Морган, не разглядев сквозь пелену слез, кто подошел к ней.

Ее ладони покрывал пепел, забившись под ногти: она тушила догорающие снимки голыми руками, пытаясь спасти хоть что-то. Но не осталось ровным счетом ничего: только картонные корочки, изуродованные прожорливым огнем. Где-то угадывались черты животных, пастельные цвета, какие-то фигуры… И все.

– Давай я помогу.

Я присела рядом с Морган на корточки и протянула руку, чтобы сгрести бумажную стружку. Стоило ей увидеть, как переливается в солнечных лучах мой золотой браслет с гримами, она отшатнулась, очевидно, узнав его раньше, чем меня саму. Решив не давать ей время, чтобы опомниться и сбежать в ужасе, я взвесила в руках закопченные ошметки. Что же, попытка не пытка.

– Adennill.

Словно цветочные бутоны, клочки фотографий начали распускаться, расти и срастаться воедино. Морган затаила дыхание, и на какой-то миг ее страх ушел, уступив место любопытству. Она пододвинулась ближе, перепачкав черные гольфы.

– Красивые снимки, – искренне похвалила я, отряхнув их от грязи, вновь целые и блестящие, будто только-только распечатанные на принтере. – Ого… Как ты умудрилась снять оленя с такого близкого расстояния?

Я обвела пальцем морду пятнистого зверя, который слизывал янтарный мед с ладони, явно принадлежавшей Морган. Это было невероятное зрелище, как и следующий кадр, на котором в зарослях мха нежилась огненная лисица, повернувшись брюхом к солнцу и смотря прямо в объектив.

– Я люблю животных, – робко ответила Морган, забрав у меня фотографии, когда я дошла до той, где была запечатлена статуя ангела на местном кладбище: плотный туман обнимал ее за плечи, укутав в плащ. – А они любят меня.

– Еще ты любишь фотографировать надгробия…

– Не конкретно их, а все места, где можно почувствовать дыхание Бога. Это и церковь, и роддом, и кладбище… – Морган запнулась, поняв, что позволила себе слишком увлечься разговором со мной. – Как вы это сделали – вернули мне фотографии?

– Легко. Немного практики, и ты тоже так сможешь.

Морган сощурилась в недоверии:

– Я вас помню… Значит, это был все-таки не сон.

– Да, не сон. Я приходила к тебе… бесплотным духом.

– Бесплотный дух? – переспросила Морган и, кажется, немного успокоилась. Ее пальцы дергали цепочку с оловянным крестиком, вынырнувшим из-под ворота платья. – Так вот что вы такое? Неупокоившаяся душа…

Я рассмеялась и глянула на заметно повеселевшую Тюльпану, которая осталась стоять в стороне (за что я была ей премного благодарна).

– Ох, вовсе нет! Я… нечто другое. Давай начнем с чего-нибудь попроще. Меня зовут Одри. А тебя?

– Морган Гудвилл.

– Морган… – просмаковала я, выпрямляясь и разминая затекшие от сидения ноги. – У тебя очень красивое имя.

– Родители что, хотели мальчика? – хмыкнула Тюльпана, решившись подойти и вмешаться в нашу беседу как никогда вовремя.

Морган вздрогнула: похоже, до этого момента она даже не замечала ее.

– Да, но… Они работали в приюте, и однажды в их смену на порог принесли меня.

– Так тебя удочерили? – удивилась я.

Морган кивнула.

– Хм. – Становилось все интереснее, и я склонила голову набок, разглядывая веснушчатое лицо девочки. – Знаешь, на валлийском твое имя означает «морская». Производное от имени феи Морганы или богини Морриган. По легендам, они обе были выдающимися ведьмами…

– Ведьмами? – подскочила Морган, взирая на меня снизу вверх. – Вы хотите сказать, что я… Ох нет, нет…

Морган обошла нас с Тюльпаной и прижала к губам крестик, что-то шепча. Я услышала отголоски молитвы, и она заглушила мои мысли, как и те ее жуткие песенки. Близость к ней прибавляла зову громкости, как в проигрывателе, и эмоции Морган обрушились на меня волнами – отрицание, страх, стыд.

– Зря ты это, – сказала мне Тюльпана с какой-то усмешкой, но я отмахнулась от нее, думая, как все исправить.

– Морган, я не это имела в виду. Послушай…

– Мне нельзя… – выдавила она жалобно, совсем не слушая. Кончик носа у нее раскраснелся от слез, а губы предательски дрожали, будто она собиралась расплакаться снова. – Я не хочу быть злом… Не хочу… И не буду! Оставьте меня в покое!

Верхушки деревьев затрещали, а в следующую секунду в небе поднялось черное облако. Прежде чем я сообразила, что это такое, Тюльпана уже выкрикнула заклятие и выставила над нашими головами барьер, закрывая от острых когтей и дубовых клювов, готовых колоть и разрывать. Стая ворон была такой большой, что затмила собой солнце. Мир поглотила тьма, пока дикие птицы остервенело нападали на нас, пробивая даже мощнейшие чары и сбивая с ног.

– Морган!

Я упала на землю, слыша треск ткани: вороны принялись рвать одежду, чтобы добраться до плоти. От неистового хлопанья крыльев и пронзительного карканья закладывало уши. Я не могла открыть глаза, боясь, что их выцарапают. К счастью, все кончилось так же внезапно, как и началось.

Я медленно отняла руки от лица и робко осмотрелась, убеждаясь, что стая оставила нас. Птицы разлетелись, и мы снова могли наслаждаться солнцем и свежим воздухом. Лишь черные перья летали повсюду как доказательство того, что все было взаправду. Морган исчезла, и я заметила маленькие следы от сапог на сырой земле: похоже, она неслась от нас со всех ног, пока птицы защищали ее.

– Она любит животных, – истерично усмехнулась Тюльпана, принявшись распутывать гнездо из спутанных волос на своей голове; пальцы у нее предательски тряслись. – А животные любят ее.

Я сглотнула, садясь на футбольную скамейку, чтобы перевести дух. Сердце стучало где-то в горле, и мне потребовалась пара минут в тишине, чтобы прийти в себя.

– Думаешь, она это специально сделала? – спросила я, на что Тюльпана лишь фыркнула, снимая и выбрасывая в мусорное ведро свою кожаную куртку, от которой остались одни лоскуты. Видимо, заклятие восстановления было ниже ее достоинства. – Это выглядело как…

– Призыв чумной стаи, – поддакнула Тюльпана с непривычной для нее серьезностью. – Подобное заклятие есть в гримуаре каждого ковена. Не думаю, что какая-то малолетняя ведьма владеет подобной магией. Наверняка обычный выброс энергии. По крайней мере, теперь я верю, что мы и впрямь приперлись сюда не зря.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки и вернулась в реальность, лишь когда почувствовала железистый привкус во рту.

– Тогда ее тем более надо найти. Представь, если она с теми подростками сотворит такое… Ей точно житья не будет. Надеюсь, твой компас уцелел?

Тюльпана поднесла его к глазам. Золотая цепочка болталась, порванная жестокими птицами, но сам компас был в порядке.

– Да, я знаю, где она, – обрадовала она меня, примерившись к стрелке. – Вот только не уверена, что тебе удастся ее уболтать… По-моему, у этой девчонки не все дома. Вон как от ее одного слова «ведьма» плющит!

Я не разделяла веселости Тюльпаны, поэтому молча поправила одежду и двинулась по следам Морган, обходя школу.

– Вот что привело Ферн в Юту, – поняла я, не сбавляя шаг. – Не новоодаренные… Они лишь приятный бонус. Она пришла за Морган, я уверена. У нас есть шанс ее обогнать!

– И главное, не встретить, – верно подметила Тюльпана. Я бы решила, что она боится, если бы не знала, как ей плевать на всех вокруг. – Надо двигаться в темпе вальса. Угоним тачку!

Я замерла посреди парковки, опасливо косясь на копов, прогуливающихся со стаканчиками кофе вдоль школьного тротуара. Хоть они и были заняты обеспечением безопасности учеников, но сложно было не заметить двух рослых девиц, вскрывающих чужую машину.

– Ой, да никто не смотрит! – воскликнула Тюльпана, выбрав, как назло, ярко-желтый «жук» и щелкнув пальцами, чтобы снять сигнализацию. – Не распускай сопли и садись.

Выбора не оставалось. Боясь, что из-за моего промедления нас поймают, я прыгнула внутрь.

– Далеко ехать? – спросила я, прилипнув к зеркалу заднего вида, чтобы увидеть, если за нами пустят погоню с мигалками.

Тюльпана достала откуда-то клубничный блеск для губ и принялась наводить марафет, не отрываясь от дороги.

– М-м, нет, минут десять всего. Здесь до любого места рукой подать. Городок-то совсем сельский.

– Тогда могли бы и пешком пройтись, – проворчала я, глядя в окно на калейдоскоп уютных фанерных домиков, большинство из которых были фермерскими угодьями.

– Нет, не могли.

Я бросила на Тюльпану вопросительный взгляд. Она закрыла колпачок блеска и сверилась с компасом, а затем вдруг вывернула руль влево, уводя машину с дороги.

Я, подпрыгнув, едва не откусила себе язык, и прелестный «жук» улетел в кювет. Все случилось так быстро, что я успела лишь вцепиться в кожаную обивку сидений. Из капота, который встретился с рослым дубом, повалил сноп искр. От толчка меня швырнуло в лобовое стекло, но, чудом не вылетев из машины, я только со всего размаху приложилась лбом о бардачок.

– Ты больная?! – вскричала я, когда звон в голове утих.

Голова будто раздулась, превратившись в воздушный шар, который вот-вот лопнет. Боль растеклась жидким свинцом, и я пощупала явно разбитую левую бровь. Пальцы тут же слиплись, сделавшись мокрыми и красными.

– Ты нас чуть не угробила!

– «Чуть» не считается, – улыбнулась Тюльпана. Очевидно, мой побитый вид приносил ей наслаждение. В отличие от меня она осталась совершенно невредимой: поперек ее груди тянулся ремень безопасности, который она предусмотрительно застегнула так, чтобы я этого не заметила.

Машина дымилась, превратившись в металлолом. Я проверила ушибленные конечности – не потерялось ли чего? Кровь капала на джинсы, и Тюльпана заботливо протянула мне бумажный платок.

– В задницу его себе засунь! – ругнулась я, оттолкнув ее руку. – Зачем ты это сделала?!

Тюльпана устало вздохнула и швырнула платок мне в лицо.

– Ты должна выглядеть жалко.

– Что ты несешь?

– Мы идем в гости.

Я уставилась на Тюльпану, ничего не понимая. Зато ясно было одно: с залитым кровью лицом я и впрямь выглядела не очень. Переступив свою гордость, я взяла чертов платок и быстро вытерлась им. Из желто-кремового он вмиг сделался алым.

Пошатываясь, я вылезла из машины и упала бы плашмя, если бы не Тюльпана, подоспевшая вовремя. Я раздраженно стряхнула с себя ее руку.

Кроме нас, на дороге никого не было. Скромные, гостеприимно светящиеся в зарождающемся сумраке дома будто звали нас войти. Не оборачиваясь, Тюльпана устремилась к одному из них, самому маленькому и обветшалому. Дождавшись, когда я поднимусь на крыльцо, она постучалась.

– Извините, мисс, не могли бы вы помочь нам? Мы попали в аварию…

Из-за приоткрытой двери выглянуло сухое лицо женщины: тонкая, как пергамент, кожа туго обтягивала череп, не позволяя ей хмуриться или улыбаться. Темные русые волосы, посеребренные старостью, были заколоты на макушке, а крупный нос смотрелся на лице непропорционально, как и слишком маленькие бусинки карих глаз. Ее лицо оставалось почти неподвижным, даже когда она говорила, вытирая руки о серый фартук:

– Да, разумеется. Входите.

Голос показался мне смутно знакомым. Я удивленно взглянула на Тюльпану, но та, рассыпаясь в благодарностях, уже запорхнула внутрь дома. Мозаика в моей голове начала складываться.

– Кто это, Агата?

В коридор вышел грузный мужчина, на три головы выше женщины. Густая растительность на его лице выглядела небрежно, но одет он был весьма чисто, хоть и невзрачно.

– Две юные леди попали в беду, – ответила ему Агата, обводя нас рукой. – В гостиной есть телефон. Ох, ну и видок у вас! Вы можете воспользоваться ванной, там в шкафу аптечка. Виктор, вызови доктора Тревора.

– Нет, не утруждайтесь! – выпалила Тюльпана, вставая между мужчиной и проемом гостиной. – Моей подруге здорово досталось, но мы обе целы, уверяю. Нам бы только в автомастерскую позвонить. У вас есть справочник? Не подскажете заодно какие-нибудь отели в городе?

– Боюсь, у нас всего один отель на весь Ривер-Хейтс, и тот закрыли после недавнего убийства, – пробормотал Виктор, скептично оглядывая меня.

– А что там случилось?

– Точно не знаю, но убили одну из наших знакомых. Молодую аптекаршу…

– Нечего было шастать с чужими мужьями! – вставила Агата. – Судьба блудниц всегда незавидна.

Отголоски их беседы доносились до меня обрывками. Голова все еще гудела, и я сосредоточилась на обстановке, решив, что Тюльпана справится и без меня. Дом был обставлен скудно и, похоже, не знал ремонта несколько десятилетий. Кроме самого необходимого, здесь не было ни телевизора с радио, ни одного интерьерного украшения или предмета роскоши – только белые стены, как в больнице.

Мой взгляд приковало к себе охотничье ружье, висящее над камином возле прибитого распятия.

– Право, Виктор! – воскликнула Агата, как только Тюльпана завершила свой монолог о том, что нам негде остановиться на ночь. – Пастырь не простит нам, если мы откажем несчастным девочкам в помощи. Оставайтесь на ужин, раз такое дело, а потом муж проведет вас до церкви. Там вам предоставят ночлег и, возможно, даже помогут договориться с автомехаником о ремонте в половину стоимости.

– Это было бы чудесно, миссис Гудвилл! – захлопала в ладоши Тюльпана, откладывая телефонный справочник, будто и впрямь была окрылена этой новостью. – В Ривер-Хейтс живут такие добрые люди!

Женщина снисходительно улыбнулась и вдруг посмотрела на меня.

– Зовите меня просто Агатой. А вы, кстати…

– Сара, – улыбнулась Тюльпана. – А мою подругу зовут Кристина. Может, ты скажешь что-нибудь наконец, Крис?

Тюльпана многозначительно подмигнула мне, повернувшись к Агате и Виктору спиной. Только тогда я заметила, что глаза у Тюльпаны голубые – их неестественный фиолетовый цвет мог напугать кого угодно из смертных. Перестраховаться было очень предусмотрительно.

– Да-да, спасибо вам огромное, миссис… То есть Агата, – встрепенулась я. – Простите за мое поведение, кажется, я сильно ударилась головой.

– Бедняжка, – цокнула языком женщина. – Тогда вам точно нужно в ванну. Первая комната наверху. А я пока накрою на стол. Если вам что-то понадобится или вдруг станет плохо, только крикните.

Я кивнула и поспешила подняться наверх, чувствуя затылком пристальный взгляд Тюльпаны. Я знала, чего она ждет от меня, хотя до последнего не верила, что хоть одна ведьма может быть настолько дальновидной и хитрой. Впрочем, меньшего ждать от дочери Авроры и не стоило.

Напроситься на ужин в дом к семье Морган – это же гениально!

Убедившись, что все трое остались болтать внизу, я прошла мимо ванной и последовала дальше по коридору. Комнат было всего две, и везде стояла мертвая тишина – никаких признаков присутствия Морган. Побоявшись, что меня хватятся, я решила отложить исследование дома и вернулась к двери в ванную. Ощущение чего-то липкого в волосах не давало мне покоя, мешая концентрироваться на деле.

Из зеркала на меня смотрела какая-то побитая бродяжка. Поперек брови тянулся широкий порез с растекшейся вокруг гематомой. Я хорошенько промыла его, шипя от боли, а затем обработала антисептиком и заклеила стягивающим пластырем.

Когда одна моя нога уже стояла на лестнице, во входную дверь постучали.

– Это, наверное, наша дочь! Почему так долго, Морган?! Ты ведь говорила, что уроки отменили из-за какой-то там выставки и тебе надо просто отнести домашнее задание.

То, как она произносила ее имя, не оставило сомнений – именно Агату я слышала в тот раз. Ночью Агата звучала так же истерично, надрывно и… раздраженно. Кажется, по-другому она просто не умела говорить с Морган.

Собравшись с духом, я спустилась в холл и остановилась напротив девочки. Похоже, она так бежала, что ее юбка перекрутилась. Увидев меня, Морган беспомощно икнула, парализованная животным ужасом.

– Чего встала? – напустилась на нее Агата, когда я уже подумала, что Морган вот-вот развернется и помчится прочь. – Закрой дверь! Не видишь, у нас гости.

Девочка потупилась и молча повесила ветровку на вешалку.

– Здравствуйте.

– Иди на кухню, – приказала Агата, едва я успела открыть рот, чтобы поздороваться в ответ. – Достань посуду.

Морган незамедлительно послушалась, а я прошла в гостиную, где стоял большой деревянный стол.

– У вас очень милая дочь, – улыбнулась я, но Агата отмахнулась, помогая Морган постелить скатерть и расставить тарелки. У девочки дрожали руки, и несколько раз она выронила столовые приборы, отчего отец, сидящий в кресле, многозначительно стучал ногой по полу.

– Да, вот несносная. Плата за наши с Виктором грехи, не иначе.

Я сдержала остроту, рвущуюся с языка, и сжала пальцы так, что побелели костяшки. Тюльпана сидела, наблюдая за нами. В глубине ее глаз плясало веселье. Так же выглядела Аврора, наблюдая за труппой актеров на сцене театра, когда заставляла их играть мюзикл для нее одной.

Морган заняла место в конце стола, как можно дальше от меня и Тюльпаны. Почти прижимаясь к плечу Виктора, она пялилась в тарелку, не моргая, будто один лишь взгляд на меня мог ее убить.

– Что же, садимся! Вы наверняка голодны.

Агата поставила на стол две глубокие миски – одну с печеным картофелем, а другую с жилистыми стейками из свинины, обваленными в сухарях.

– Чем богаты, – развел руками Виктор, заметив мое недоумение, ведь, кроме этого, на столе больше ничего не было; только кувшин с водой. – Картофель мы выращиваем сами на заднем дворе, а сэкономленные деньги жертвуем в приход. Сиротам и обездоленным они нужнее, чем нам. У нас и так есть все, что нужно для жизни.

Я вымученно улыбнулась, но не успела ответить. За меня это сделала Тюльпана, вскинув руки:

– У вас такое большое сердце! Бог видит это. Однажды всем нам воздастся по заслугам. Ах, если бы все люди были подобны вам…

Я смотрела на нее, пытаясь понять, чего она добивается. Никто из присутствующих не усомнился бы в том, что Тюльпана говорит искренне: с таким восторгом она щебетала. Актерство Тюльпаны было не просто талантом, а божественным даром. Я едва не зааплодировала ей.

Виктор и Агата засветились от услышанного, но быстро взяли себя в руки, не позволив проявиться гордыне.

– Морган, а у тебя что с аппетитом? – нахмурился Виктор, отчего девочка вздрогнула и схватилась за вилку. Она так усердно пыталась слиться с мебелью, что пропустила момент, когда Тюльпана слопала пятую по счету картофелину. – Ты отнесла учителю свой проект?

– Да, папа.

– И что он сказал?

– Ему понравилось, но оценки выставят только в понедельник.

Виктор сдержанно кивнул. Морган запихивала в рот маленькие кусочки еды, выглядя совершенно несчастной, но я никак не могла понять: она всегда такая или это из-за меня? Неужели она боится, что я все расскажу ее родителям? Или действительно верит, что к ней прибыла посланница Сатаны?

– Ваша дочь очень хорошо фотографирует, – сказала я, решив, что пора устанавливать с Морган контакт.

Но то, как резко она вскинула голову и вытаращила на меня глаза, подсказало мне, что я упустила эту возможность безвозвратно. Агата подавилась свиным стейком, и Виктору пришлось постучать ей по спине.

– Фотографирует? – переспросила она. – Ах, та выставка… Вот куда ты на самом деле ходила!

– Мама, нет, я не…

– Мы ведь запретили! – Виктор ударил по столу сжатым кулаком. – Это не хобби, а не пойми что! Шататься по лесу, кладбищам и еще невесть где… Ты ходишь в книжный клуб и на хоровое пение – этого мало? Откуда ты вообще взяла фотоаппарат?!

– Одноклассник одолжил, – залепетала Морган, подобравшись.

– Не ври мне! Мы ведь уже проходили это. Хочешь, чтобы я снова обыскал твою комнату? Будь уверена, я найду все, что ты прячешь, – прошипел Виктор, и от моего внимания не ускользнуло, как Агата толкнула его под столом, успокаивая.

– Давай не при гостях. Ступай к себе в комнату, Морган.

Кажется, Морган обрадовалась материнскому приказу – быть запертой в спальне ей было комфортнее, чем давиться пресным картофелем и терпеть меня, сделавшую ее жизнь еще невыносимее. Я зарделась до корней волос, сжигаемая виной.

– Прошу прощения, – произнес Виктор, когда Морган ушла. Ему пришлось вытереть салфеткой бороду: он так орал, что забрызгал себя слюной. – Иногда с детьми непросто. Они думают, что знают все лучше всех… Может, хотите молока?

– Не откажусь, – улыбнулась Тюльпана как ни в чем не бывало, и застолье продолжилось.

Я отсчитывала минуты до его окончания, пытаясь придумать план действий. Тюльпана провела нас внутрь – остальное было за мной. Поговорить, убедить, увести. Казалось бы, все просто, но…

– Ах!

Лоб опалило жаром, и я прижала к нему руку. Меня будто что-то укололо в голову, и, заметив ехидный оскал Тюльпаны, я быстро поняла, что именно. Одно маленькое озорное заклятие, и рана под пластырем открылась. Я почувствовала жар, бегущий по лицу, и вскоре кровь закапала мне в тарелку.

– Видимо, без швов не обойтись, – встревожился Виктор. – Дочь помогала нам в приюте этим летом, была медсестрой для детей. Она может зашить, если вы не хотите ехать в больницу. Идите к ней. Вторая дверь слева.

Вот он, шанс!

Я мысленно похвалила Тюльпану и, прижав ко лбу кухонное полотенце, быстро поднялась по скрипучей лестнице. Снаружи пела музыка ветра – тончайший перезвон колокольчиков, висящих под навесом крыльца. За окнами, кажется, разыгралась непогода. Полуголые ветви деревьев колотили по окнам.

Дойдя до нужной двери, я тихонько постучалась, а затем медленно повернула ручку. Под ней виднелась замочная скважина, забитая гвоздем, чтобы Морган не могла запереться. Девочка сидела у окна с книжкой на коленях, которую я тут же узнала по песне, зазвучавшей в ушах:

«Пропуская катафалк вперед, подумай, не завтра ли твой черед».

– Морган, – позвала я, и она вскочила, захлопывая сборник страшных историй, который тут же спрятала под постель.

– Что вам нужно?

Я помедлила, изучая спальню – точь-в-точь такая, какой я помнила ее с прошлой ночи. Старая кровать, платяной шкаф, тумба со стопкой тетрадей… И ощущение бездушной пустоты.

– Твой отец сказал, ты можешь мне помочь. – Я отняла полотенце ото лба: пластырь уже пропитался кровью, но она остановилась, стоило мне отойти от Тюльпаны на безопасное расстояние.

Морган нахмурилась, недоверчиво оглядывая меня. Она походила на того лесного олененка, которого фотографировала, – прыткая, маленькая и пугливая. Сделаешь одно лишнее движение – и сбежит без оглядки.

– Да, конечно, – неожиданно согласилась она, открывая шкаф. – Присаживайтесь.

Я плотно закрыла дверь. Шаткий стул, прислоненный к подоконнику, чуть не надломился под моим весом.

Морган разложила на столе какие-то металлические скобы, нитки и пузырек со спиртовым раствором. Пока она возилась с этим, прежде заглянув под мой пластырь и теперь решая, что делать с раной, я молчала, позволяя ей привыкнуть ко мне.

– Простите меня.

– За что? – не поняла я. – Зашивать рану так больно?..

– Нет-нет, я не о том! Я о тех птицах. – Она принялась нервно растирать запястья, и я увидела странные плоские шрамы, покрывающие ее кожу до сгибов локтей. Но Морган быстро одернула рукава и указала на мою рассеченную бровь: – Это они сделали?

– Нет, не они, – поспешила утешить ее я, и Морган облегченно вздохнула.

– Я все равно не хотела, чтобы те птицы причиняли вам вред. Обычно прилетает всего пара штук, просто отвлечь внимание, когда Томми с Ребеккой донимают…

– Подожди, ты позвала их осознанно? – ахнула я. Ведь ведьма вне ковена, какой бы сильной она ни была, не способна использовать такую магию намеренно, никогда ей не обучаясь. Поэтому следом у меня вырвалось: – Как у тебя это получилось?

– Наверное, ребята сильно разозлили меня, когда сожгли фотографии, – пробормотала Морган сконфуженно, сделав вид, что увлечена разводами на оконном стекле. – Я едва сдержалась, чтобы не сорваться на них, а потом появились вы, и весь этот разговор…

– И давно ты умеешь призывать птиц?

– О. – Морган на миг просияла от моего вопроса и застенчиво улыбнулась. – Я на самом деле много чего умею.

– Например?

Морган села на кровать, крепко задумавшись.

– Ну… Иногда мне снятся вещие сны, а порой я притягиваю к себе предмет силой мысли, если не могу до него дотянуться. Как книги на верхней полке в библиотеке. – Она хихикнула, видимо, вспомнив какой-то забавный случай. – А месяц назад я поняла, что слышу…

– Что слышишь?

– Мысли одноклассников. Как они смеются надо мной, хотя их губы не двигаются… А однажды я фантазировала, какого это – быть самой популярной девочкой в классе, то есть Ребеккой. Подошла к зеркалу и увидела вместо себя ее. Это длилось всего несколько секунд, но… Мне точно не померещилось! Звучит безумно, знаю, но и это еще не все. Неделю назад я видела на кладбище мистера Джонсона, хотя он умер этой осенью от инфаркта.

Морган выпаливала все как на духу – видимо, она впервые в жизни открылась кому-то, а на душе у нее накипело много всего. Я внимательно слушала ее, кивая головой, и не знала, как умерить свое сердцебиение.

– Что насчет стихий? – Я откинулась на спинку стула и завела назад руки, принявшись загибать пальцы. – Ты когда-нибудь поджигала что-нибудь? Или, допустим, меняла направление ручья?..

Морган смутилась и мялась почти с минуту, раздумывая, рассказывать мне или нет.

– Однажды в школе случился пожар. Загорелся кабинет директора и… Никто не знает, что это была я. Меня тогда вызвали и оставили наедине с телефоном, чтобы я поговорила с родителями. Они сказали, что умер дедушка. Только он понимал меня. И я почему-то так разозлилась… Из-за того, что дедушка бросил меня одну с ними.

Я загнула еще палец – шестой, – и тело захлестнула волна мурашек.

Стихии, метаморфоз, психокинез, ментальность, прорицание, некромантия. Шесть даров из восьми.

Как это возможно?

– Ты никогда не находила какую-нибудь… книгу со странными текстами? – осторожно спросила я, и Морган затрясла головой. – Тогда как ты поняла, что можешь делать все это?

– Не знаю. Само собой получилось. Со временем я приноровилась контролировать это… более-менее. Зато теперь могу общаться с дедушкой у его могильной плиты, если меня снова накажут дома или обидят в школе. А еще я умею вот так.

Морган встала и в два шага очутилась возле меня. Ее крошечная ладонь легла мне на лоб, и по вискам разлилось тепло. Тепло это было шелковым, убаюкивающим, будто меня обернули в покрывало. Оно избавило меня от головной боли.

Когда я провела пальцами по брови, ища шероховатость пореза, то ничего не нашла.

Исцеление.

Я загнула седьмой палец.

– Ты та, кого я искала, Морган.

Она улыбнулась, но быстро помрачнела вновь.

– Вы сказали, что я… ведьма, – выдавила Морган с трудом, отступив. – Но разве ведьмы не зло?

Брови у меня взлетели вверх – как хорошо, что она залечила мне лицо, иначе это изумление аукнулось бы адской болью! Перестав сдерживаться, я фыркнула, забарабанив пальцами по стулу.

– Вовсе нет! Ведьмы не имеют ничего общего с дьяволом. Люди всегда боятся того, чего не понимают, вот и напридумывали небылицы, чтобы оправдать собственные зверства. Ими всегда руководили зависть и страх. Магия – врожденная способность, и никто не заключает никаких сделок в обмен на нее.

– Значит, вы тоже ведьма? И умеете то же самое, что умею я?

– Да, верно.

– Все ведьмы умеют? – уточнила она, и я закусила губу.

– Нет, далеко не все. Единицы. Но ты можешь гораздо больше, и я способна научить тебя этому, если захочешь.

Морган запнулась и ответила так тихо, что я едва расслышала:

– Церковь… То есть родители говорят, что я не должна пользоваться этими дарами. Что я должна молиться и они уйдут. Это дьявольское искушение, которое надо пройти, чтобы не попасть в ад.

– Подожди… Они знают?

– Угу. – Морган села обратно и сжала острые коленки, пытаясь сдержать сотрясающую ее дрожь. – Не обо всем, но… Как-то раз я случайно ответила на вопрос мамы, который она не задавала вслух. С тех пор родители изменились.

– Они когда-нибудь били тебя?

Пальцы Морган невольно забрались под рукава кофты, скрывающие испещренные шрамами запястья.

– Я это заслужила.

– Морган…

Она смутилась и посмотрела меня, колеблясь, можно ли мне доверять. Очевидно, черта была пройдена, и, поняв, что поворачивать назад уже поздно, Морган встала и отодвинула шкаф.

За ним, прямо в стене, была выбита широкая выемка, а в ней – пленочный фотоаппарат и сундучок со снимками, которые Морган тут же вручила мне, по-детски хвастаясь. Она тянулась к теплу, как цветок к солнцу, ластилась к каждому, кто проявлял к ней внимание. В ней было столько невысказанной любви, что я не могла отказать ей и не восхититься ее работами, когда она принялась перебирать их.

– Вот, посмотрите. Это мой одноклассник, который подарил мне свой старый фотоаппарат. Родители не знают, но он очень милый…

На одной из карточек улыбался мальчик, держа в руках коробку с пиццей. Затем Морган перешла к другим снимкам – местное кафе, церковь, лес, снова церковь… Она могла бы рассказать мне о каждом из них, но за дверью раздались шаги.

Я захлопнула сундучок и схватила побледневшую Морган за руку.

– Хочешь больше не прятать фотографии? – спросила я шепотом. – Вообще не прятаться! Быть собой. Не бояться ни родителей, ни одноклассников.

– Я не знаю…

– Пойдем со мной. Прошу тебя.

– Что? Бросить родителей? – Из ее горла вырвался предательский всхлип, напоминая мне, что она еще ребенок, сломленный и боязливый. – Мне ведь всего пятнадцать! Я не могу уйти из дома. А как же школа? Экзамены? Мама с папой? Я…

– Ты сможешь в любой момент вернуться, как только тебе надоест, – пообещала я. – Я Верховная ведьма. Это значит, что я главная в нашей колдовской семье. Ты будешь под моим присмотром. Я обучу тебя не только магии, но и истории, даже тригонометрии, если захочешь. Ведьмы часто учатся на дому. Считай, это… закрытая школа! Я познакомлю тебя с такими же, как ты, научу пользоваться дарами. К тому же в этом городе небезопасно. Эти убийства…

– Связаны со мной? – испугалась Морган, прикрыв ладонью рот.

– Возможно. Убийца… не совсем обычный человек. Он коллекционирует магию. Лучше тебе держаться подальше от этого места.

Морган замялась, и шаги за дверью стихли: кто-то хлопнул дверью в ванную и спустился обратно вниз.

– Я не уверена, что вообще хочу быть ведьмой, – прошептала она, отходя к постели и нащупывая крестик на шее, как я каждый раз искала свои жемчужины. – В Писаниях сказано, что колдовство есть грех. «Ворожеи не оставляй в живых». Разве те, кто его практикует, не идут против Бога? Разве он не откажется от меня, если я соглашусь? Разве я… не противна ему?

Я пододвинула стул ближе к Морган и, оказавшись к ней вплотную, взяла за руку. Ресницы у нее были до того длинные, что ложились на щеки, когда она смотрела вниз.

– Мама учила меня иначе, – начала я. – Не все ведьмы верят в Бога, но мама верила. Не думаю, что она посещала церковь и вообще поддерживала одну из монотеистических религий, но… Она говорила: «Бог есть любовь». Это я хорошо запомнила, как и то, что все люди – дети его. И если это так, то как ты можешь быть противна Богу? Ведь это именно он создал тебя такой. Ты венец его творения, Морган.

На ее лице отразилась вспышка уязвимого доверия. Минута томительных раздумий, длящаяся целую вечность, – и вот она решилась.

– Я хочу сбежать отсюда с тех пор, как мне исполнилось десять, – неожиданно призналась Морган. – Однажды я поехала на автовокзал, но мне было так страшно, что я вернулась… Мне и сейчас страшно, Одри.

Ее будто швыряло из стороны в сторону, как лодку в неспокойном море. Внушаемый с детства страх был так силен, что раз за разом бил ее о камни и отбрасывал назад.

Я снисходительно улыбнулась.

– Понимаю. Мне было тринадцать, когда умерла мама, а потом я потеряла всех шестерых братьев и сестер. Справляться со всем в одиночку непросто, потому я и хочу, чтобы ты разделила свое бремя с теми, кто несет его, как и ты. Я никогда не причиню тебе вреда. К тому же ты можешь за себя постоять. – Я ухмыльнулась, приподнимая свитер, под которым на животе краснело несколько воспаленных царапин от вороньих когтей. Морган пристыженно поморщилась. – И да, обращайся ко мне на «ты». Я ненамного старше тебя: мне всего лишь двадцать.

Выражение на ее лице потеплело, и она наконец-то расслабилась, расправив плечи. Морган перестала теребить крестик и обвела взглядом свои вещи, остановившись на сундучке со снимками и фотоаппарате.

– Я уже готова, – заявила она вдруг, схватив их в охапку.

– Эм-м… Уверена?

Морган потрясла передо мной рюкзаком, куда быстро запихала свои сокровища, включая сборник со страшными историями, – похоже, в большем она не нуждалась. Даже Библия осталась лежать на столе.

– Ну, как скажешь, – пожала плечами я. – Тогда идем и поговорим с твоими родителями, а затем…

– Нет! – вскрикнула Морган, и дверь захлопнулась у меня перед носом, едва я подошла к ней. – Пожалуйста, не надо! Давайте… просто уйдем. Без объяснений.

– Я могу наложить на них чары, – предложила я в качестве компромисса. – Чтобы они думали, будто ты гостишь у бабушки или отправилась в интернат, а тем временем…

Морган остановила меня и почти стыдливо призналась:

– Не надо. Я хочу, чтобы они знали, что я ушла. Чтобы гадали, почему я это сделала. Я ведь не зло. – Она поднесла руки к лицу, разглядывая свои пальцы, будто они были в чем-то испачканы. – Не зло…

Я промолчала, мысленно поставив галочку напротив пункта «Помочь Морган потравить тараканов в голове», и вышла из комнаты, жестом велев ей держаться сзади.

Что ж, это будет не просто.

– Мистер и миссис Гудвилл, есть разговор…

Внизу слышался смех, но он мгновенно утих, стоило нам с Морган показаться на лестнице. Она пряталась за моей спиной, прижимая к груди рюкзак и кутаясь в теплый шарф.

– Что, вот так быстро? – удивилась Тюльпана, держа в руке стакан молока. Похоже, она ни капельки не верила, что у меня получится. – Круто! Должно быть, вы действительно допекли свою дочь, раз она готова бежать от вас с первыми встречными тетками. Ладно, нам же лучше. Поехали из этого клоповника!

– Что происходит? – наконец подал голос Виктор, отодвигая стул, когда Тюльпана схватила с тарелки последнюю картофелину и засобиралась. – Морган, ты куда?!

– Она уезжает с нами, – ответила я как можно спокойнее, встав между Виктором и Морган непреодолимым препятствием. – Считайте, что я из органов опеки.

– Вы не имеете права! – От пронзительного вопля Агаты, кажется, задребезжали стекла. – Морган, сейчас же отойди от них!

Я бросила взгляд на девочку, но та выглядела уверенно, хоть и не осмеливалась посмотреть на родителей. Виктор протянул мускулистую руку к Морган, но та отпрянула, придвигаясь к двери.

– Извини, папа.

– Морган, ты ведь даже не знаешь их… Куда ты пойдешь?!

– Неважно куда, лишь бы не оставаться здесь. Я не хочу больше так жить! – воскликнула она, проглотив отчаяние. – И случайно навредить вам или кому-то еще тоже не хочу. Дедушка говорил доверять своей интуиции… Он сказал, однажды я встречу кого-то, кто мне все объяснит…

– Этот безумный старик?! – взревел Виктор. – Он был болен, Морган! А болезнь извращает разум.

– Нет, папа, это ты не понимаешь! Дедушка теперь в порядке. Мы общались неделю назад…

– Ох! – Виктор схватился за голову. – Снова ты за свое. Это все бесы… Миражи! Дедушка теперь в лучшем месте, Морган. Он не мог говорить с тобой!

Она поджала губы, засомневавшись, но снова выпрямилась:

– Я знаю, что правда, а что нет. Я вернусь, папа, обещаю! Мне просто нужно время, чтобы понять…

– Нет, можешь не возвращаться, если сейчас переступишь порог! – предупредила Агата сквозь зубы, и прежде равнодушная Тюльпана вдруг вышла из себя.

Один щелчок пальцами – и рот Агаты стянуло невидимой пленкой. Ее глаза раскрылись от ужаса, она замычала, неистово замахала руками. Морган ахнула и вдруг… хихикнула.

– Жди на крыльце, – велела я ей серьезно, подтолкнув к двери. – А ты, Тюльпана, прекрати этот цирк!

– Развлекаюсь, как могу, – ответила она, и мне пришлось сделать вид, что я собираюсь броситься на нее, чтобы она щелкнула пальцами снова, снимая заклятие. – Вот же зануда!

Губы Агаты разжались, и она жадно глотнула воздух, ощупывая свой рот. Глаза ее налились, и вся она покрылась потом, пошатнувшись и опрокинув с кухонного стола сервиз.

– Боже милостивый! – вскричала она, поднимаясь и бросаясь к мужу, уже снявшему с камина ружье. – Мы привели дьявола в наш дом!

– О нет, милая, – снисходительно улыбнулась ей Тюльпана. – Я гораздо хуже дьявола.

– Отойди, Агата! – крикнул Виктор и вздернул ружье, наставляя его на нас.

Даже когда он взвел курок, Тюльпана не отвела от его лица своих потемневших, вновь ставших аметистовыми глаз. Она очертила пальцем полукруг в воздухе, будто переводила стрелки часов.

– Виктор… Что ты делаешь?

Ружье, ведомое ее желанием, медленно повернулось и уперлось Агате в грудь. На руках Виктора вздулись вены. Он рычал, упирался ногами в пол и пытался опустить ружье, но не мог. Агата закрыла лицо руками, пятясь к камину.

– Послушное стадо овец, воспевающее свою мнимую добродетель, – прошипела Тюльпана, и в ее злости таилось нечто такое личное и болезненное, чего мне было не понять. – Помощники приютов, сиделки, учителя воскресных школ… Вы всегда выбираете места, где живут те, кто слабее вас, кто не может дать вам отпор. Стекаетесь туда, как акулы на свежую кровь… Но посмотрите, что с вами сейчас! Как легко я, шлюха Сатаны, управляю вами двумя. Для этого мне даже не нужна Библия, как вашему пастырю. Ну и где же сейчас ваш Бог? Почему он не спасет вас от меня?.. Бам!

Пальцы Виктора легли на курок. Он вздрогнул, ожидая услышать выстрел, но Тюльпана лишь глумилась, посмеявшись, а затем позволив Виктору выронить ружье. Он застонал и обмяк на полу, не устояв на ватных ногах. Его лицо усеяли градины пота. Агата рухнула рядом: обхватила себя руками и начала молиться, раскачиваясь, как умалишенная.

– Вы… – прошептал Виктор. – Ведьмы!

Тюльпана закатила глаза и шевельнула запястьем. Дуло ружья заскрипело, вдруг накалилось и согнулось в бараний рог, будто сделанное из пластилина. Потом оно подскочило, и приклад ударил Виктора в нос с такой силой, что брызнула кровь.

– Оружию не место в руках фанатиков, – равнодушно бросила Тюльпана и развернулась, двинувшись к выходу. – Смотреть противно. Закончи здесь сама. Я и Морган подождем снаружи.

Я не знала, как именно должна «закончить» все это, но в груди, как и у Тюльпаны, горел праведный гнев. Я смотрела на Агату, жмущуюся к Виктору, который пытался остановить кровотечение из носа. Оба, напрочь забыв об инстинкте самосохранения, смотрели на меня с обжигающей ненавистью и презрением.

– Вы всего лишь глупые люди, – прошептала я и, шагнув к ним, наклонилась: – Ваша дочь – агнец божий. Она не порождение зла! А вот я… я – да. Не вздумайте преследовать нас или искать. И не вздумайте запирать дверь перед носом Морган и наказывать ее, если она решит вернуться. Иначе… я вырежу ваши сердца и принесу их в жертву Сатане. И никакие молитвы вас не спасут.

Агата нервно икнула, а я развернулась и вышла.

– Про Сатану было мощно, – ухмыльнулась Тюльпана, уже докуривая сигарету: она, несомненно, все подслушивала. – Может, Шамплейн пора сменить культ?

Я передразнила ее и робко улыбнулась ничего не понимающей Морган, которая сидела на ступеньке. Тревожно поглядывая на дом и дергая лямку рюкзака, она попыталась узнать:

– А родители…

– Они в порядке. Я наложу на них заклятие забвения, как только ты этого захочешь. А пока пусть поразмыслят над своим поведением. – Я взяла Морган под руку и потащила следом за Тюльпаной к кромке зеленеющего леса. – Сейчас будет твой первый полноценный ритуал! Тебе понравится.

Морган стоило усилий не оглядываться на дом, и, когда тот скрылся за деревьями, она грустно вздохнула. Надеясь, что телепортация настолько поразит ее, что отвлечет от грустных мыслей, я достала из кармана джинсов кусочек соляного мела и помогла Тюльпане начертить пентаграммы на трех тополях, которые стояли друг напротив друга, образуя треугольник. К тому моменту, когда мы закончили, солнце почти село, окрасив небо в винный цвет.

– Иди сюда, – подозвала я Морган, встав по центру и вытерев ладони о джинсы. – Не бойся. Просто закрой глаза.

Она покосилась на исчерченные мелом стволы деревьев, но подчинилась. Тогда я взяла ее за руку и приободрила улыбкой, дожидаясь, когда Тюльпана закончит свой рисунок и тоже встанет рядом.

– Ауч! Что опять?!

Я едва успела просунуть пальцы в сжатую ладонь Тюльпаны, как ее ногти вонзились в меня так глубоко, что заискрило в глазах.

Не говоря ни слова, чтобы не встревожить Морган, Тюльпана кивком указала мне на лесные заросли. Пока она на одном дыхании бормотала заклятие перемещения, я вглядывалась в вечерние тени и пыталась понять, что так ее напугало.

Там, в густой роще, развевалась длинная бежевая юбка с бахромой на подоле. Водолазка, плащ, кожаные перчатки закрывали каждый дюйм ее тела – открытым оставалось только лицо, тонкое и прекрасное, с металлически-серыми глазами, как у меня, и в обрамлении светлых кос.

Ферн приветливо улыбнулась и помахала мне рукой.

– Ab uno loco ad alium, – расслышала я шепот Тюльпаны, и мы исчезли из Ривер-Хейтс.

Я распахнула глаза и вжалась в угол обеденного зала, в котором стоял сервированный на семерых стол. Сердце колотилось так сильно, что казалось, звук эхом разносился в тишине особняка.

– Ух ты, какой дом! – заворковала Морган, будто такое дальнее путешествие сквозь пространство и время ничуть не потрясло ни ее ум, ни внутренние органы.

Даже Тюльпану слегка мутило, судя по зеленому оттенку ее лица. Мы смотрели друг на друга, но обе хранили молчание – каждая думала о своем и не решалась высказать эти мысли вслух.

– Ох, как здесь грязно… Ну ничего! Я умею хорошо прибираться.

Взглянув на Морган, которая, преисполненная энергии, бросилась изучать соседние комнаты, я поняла, что с домом что-то не так. Помимо непривычно глубокой тишины я вдруг заметила следы хаоса: разбитые тарелки и вазы, разбросанные стулья и сырая земля, раскиданная по ковру.

«Зачем тебе это, парень? Весь дом будет вверх тормашками. Одри это не понравится…»

Я услышала гомон голосов, раздавшихся за окном, и бросилась к двери, пролетев мимо декоративного столика. На нем лежало бычье сердце, пронзенное длинной черной иглой и перемотанное моим красным шелковым шарфиком.

– Вставай, мальчишка! Ты правда думаешь, что я доверю тебе защищать ее, когда ты и минуту продержаться не способен?!

Шум борьбы. Грохот упавшего навахона. Бархатный дразнящий голос, выкрикивающий что-то на испанском – не то одобрение, не то издевка. Шелест страниц и дотошное ворчание, из которого я поняла, что проворачивать что-то до моего возвращения было дурной затеей.

Но главное – женский голос, пробудившийся из древних глубин моей памяти и черного, как смола, прошлого.

Я выбежала на крыльцо, и на миг меня ослепило красное солнце, заходящее за горизонт.

– Долго мне ждать? – прикрикнула Рэйчел, поддевая лежащего навзничь Коула носком сапог. Наши глаза встретились, и ее меч, висящий над его головой, медленно опустился. – Ох, ангел…

– Одри?.. Одри! Черт, Сэм, лови ее!

Это было последнее, что я услышала, прежде чем соскользнуть со ступенек крыльца. Слабость навалилась теплым кошачьим пузом, и весь мир залило тьмой.

V

Рашель

Когда это случилось, никто из нас не был готов.

– Слишком поздно, Одри, – сказала мне Рэйчел, прильнув к дверному косяку и выставив перед собой заряженный «винчестер». – Достань книгу и спрячься. Он уже здесь.

На аллее мелькнула тень, затмевая свет от ламп. В дверь постучали, а затем все пошло кувырком.

– Яви мне свою слабость… Tolle signum… Cymryd oddi ar y sêl…

Голос не слушался, но я продолжала шептать разрушающее заклятие, больше похожее на бессвязный набор слов. Я и сама не понимала их значение – смешение разных диалектов, запутанных и древних, как сам мир. Пальцы ныли, впивались в обложку и золотые пластины гримуара – настоящее произведение искусства, создаваемое поколениями ведьм. Ему было по меньшей мере восемьсот лет, и я не могла позволить заполучить такое сокровище психопату, который губил все, к чему прикасался.

В висках громко стучала кровь, но я продолжала повторять:

– Яви мне свою слабость…

Снаружи раздавались крики. Крыльцо трещало, превратившись в арену битвы, и окна разлетались вдребезги от пуль. Я не знала, кто кого швыряет и ударяет об стену – Рэйчел Джулиана или наоборот. Они дрались не на жизнь, а на смерть, пока я пыталась осуществить наш запасной план.

– Ну все! Мне это надоело!

Я услышала голос Джулиана, срывающийся и гулкий, как звон монеты, упавшей на дно колодца. Затем раздался грохот и отборная ругань вперемешку с металлическим лязгом – он выбил из рук Рэйчел сначала ружье, а потом навахон. Меч покатился по ступенькам с такой силой, что отломалась рукоять. Потом раздался звук ломающихся костей – и болезненный вопль. Дверь, которая отделяла меня от хаоса и смерти, распахнулась.

Отброшенная Джулианом, Рэйчел выбила ее и покатилась по полу к моим ногам.

– Ты успела? – выдавила она, глядя на меня и глотая кровь, бегущую по разбитым губам.

Я посмотрела на книгу: сияние золотых пластин померкло, но сказать наверняка, спали ли с нее защитные чары, было невозможно. Однако мое невнятное мычание вполне устроило Рэйчел: она, кряхтя, поднялась с пола и схватила гримуар. Другую руку она прижимала к животу, откуда хлестала кровь, просачиваясь сквозь пальцы.

– Если чары не спали полностью, вместе с собой гримуар уничтожит и… – попыталась предупредить я, но Рэйчел уже не слушала, судорожно ища источник огня.

– Что это вы задумали?

В серых глазах Джулиана, ступившего на порог, можно было разглядеть отражение моего ужаса и ярости Рэйчел. Джулиану было всего шестнадцать, но уже тогда в нем плясали тени ада, который воцарился бы на Земле, если бы он стал Верховным.

Джулиан спокойно прошел в дом, который еще час назад казался нам безопасным убежищем, и его взгляд умаслился, встретившись с моим.

– Не делай глупостей, сестренка. Я ведь пришел воссоединить нашу семью.

Рэйчел прижала к груди гримуар, отходя к противоположному окну, и Джулиан снова сосредоточился на ней. Он сощурился, мгновенно забыв о моем существовании.

– Отдай книгу, – приказал он. – Ты была атташе нашей матери почти пятнадцать лет. Я уважаю тебя и не хочу убивать. Виктория бы тоже не хотела, чтобы все кончилось так…

– Знаешь, чего бы Виктория не хотела? Чтобы ее сын стал монстром и убил всех ее детей! – прорычала Рэйчел. – Ноа любил тебя… Как и Дебора. Как и другие. В какой момент ты так возненавидел их?! Все было хорошо… Это скверна… Она подчинила тебя себе. От Виктории в тебе уже давно ничего не осталось. Ты пустая оболочка, наполненная гнилью. Одри, уходи! – велела она мне тоном, не терпящим возражений, и махнула головой в сторону выломанной двери. Ее медные локоны всколыхнулись, когда она схватила с прикроватного столика керосиновую лампу и разбила ее.

Языки пламени уничтожают, уничтожают, уничтожают.

Масло расплескалось, и огонь тут же распространился везде: принялся лизать стены, шторы, старую потертую мебель, которой здесь, в заброшенной рыбацкой лачуге, было в избытке. Ее наверняка использовали как склад для рухляди, пока мы с Рэйчел не забрались сюда, сочтя это место идеальным обзорным пунктом. На лодке за десять минут можно было домчаться до середины озера, чтобы разглядеть в бинокль ковен. Рэйчел не хотела соваться туда, не удостоверившись, что все тихо и дом необитаем. Но кто же знал, что не спешка стала нашим роковым упущением, а ожидание? Пока мы готовились штурмовать родной дом, Джулиан следил за нами.

Теперь он стоял посреди заставленной комнатки, где располагались и ванна, и кухня с газовой плитой, и две узкие постели. Он не обращал внимания ни на жар, подступающийся к нему, ни на меня, пятящуюся к выходу. Всем его существом завладела заветная книга.

– Не делай этого, – зашептал Джулиан, медленно приближаясь к Рэйчел, зажатой в углу. – Ты пожалеешь…

– Я все равно умираю, – процедила она, бледная как полотно, и отняла руку от живота, показывая рубиновую и мокрую насквозь майку. – Так хотя бы подпорчу тебе не только улыбку, но и планы на будущее.

Джулиан задумчиво тронул кончиком языка место, где раньше находился передний зуб, и усмехнулся:

– Гримуар невозможно уничтожить. Как еще, по-твоему, он дожил в идеальном состоянии до наших дней? Защитная печать…

– Одри сняла ее.

Джулиан замер, но не повернулся ко мне. Лишь челюсть его клацнула, что не предвещало ничего хорошего.

– Любопытно… И что теперь? Ты лишишь Верховную главной реликвии ее рода? Гримуар ведь нужен не только мне. Одри не сможет обучаться без него…

– Да, не сможет, и это освободит ее от тебя хоть на какое-то время.

Рэйчел покачивалась от бессилия, босая, перепачканная в крови и саже. Она слишком любила мою мать, чтобы дорожить своей жизнью больше, чем моей.

– Одри. – Рэйчел поймала мой взгляд, затуманенный слезами. – Ты справишься. Беги!

Я затрясла головой, отказываясь двигаться с места, но Рэйчел уже все решила за меня. Она глубоко вздохнула и с размаху бросила книгу в огонь, в котором трещали осколки лампы.

– Нет! – Крик Джулиана сотряс воздух, и он с ревом бросился на Рэйчел, уворачиваясь от всполохов и хватая ту за горло. Раздался хруст, но было поздно.

Магия, хранящая гримуар в первозданном виде столетиями, делающая его неуязвимым для влаги и огня, лопнула, и брызги ее выстрелили во все стороны.

Оставшиеся керосиновые лампы полопались, и огонь превратился в бушующий смерч. Что-то в подвале засвистело, как вскипевший чайник, и я выскочила из дома за миг до того, как все взлетело на воздух.

Скатясь вниз и отбив колени о лестницу, я перевернулась на спину и взглянула на некогда уютный домик, разрушенный магией и пожаром.

В тот момент я не думала, успел ли выбраться Джулиан, – уповать на его смерть было бы слишком наивно. Я сидела на песке и смотрела, как сгорают все мои вещи вместе с тысячелетней книгой. Там, под проломившейся крышей, сгорала и моя семья.

Шрам на предплечье заныл, белея. Он стал надгробием, а мое тело – кладбищем. Лицо, запятнанное сажей, обжигал жар огня. Запах сгорающей плоти и пергамента.

Языки пламени уничтожают, уничтожают, уничтожают.

Они сожрали все, не оставив ничего от моей души, и я закричала.

* * *

К счастью, закричала я лишь во сне. Открыв глаза, я сфокусировала взгляд на выбеленном потолке, с которого на меня смотрели флуоресцентные звезды: до того как перейти в распоряжение Коула, комната принадлежала моему старшему брату Маркусу. Подушка пахла медовым печеньем и корицей, а наше с Коулом спальное одеяло накрывало меня.

За окном было уже светло. Собирая по осколкам фрагменты памяти – Ривер-Хейтс, религиозные фанатики, Ферн, телепортация, призраки прошлого, – я осмотрелась и выругалась, поняв, что все было взаправду.

– Ну и задам же я им трепку! – пробурчала я себе под нос, садясь в кровати, но тут же схватившись за голову. Очевидно, я нехило приложилась затылком о лестницу при падении. – Ох, черт… Ладно, сначала выпью аспирин. Трепка подождет.

В ногах что-то зашевелилось и протяжно мяукнуло, выражая согласие. Огромный рыжий кот подмял под себя мои ступни, вибрируя, как массажер.

– Привет, толстая буханка, – улыбнулась я, дотягиваясь до Штруделя, чтобы почесать его за ушком и услышать довольное урчание. – Ты был здесь со мной все это время? Хороший мальчик!

– А я?

Я застонала от новой вспышки боли, слишком резко повернувшись. Под сводом витражного окна сидел Коул, растирая заспанное лицо. На нем была старая рубашка Исаака в зеленую клетку, из-за которой он сливался с пестрой обивкой дивана.

– Я тебя не заметила, – смущенно призналась я. – В этой рубашке ты слишком похож на дедушкино кресло.

Коул опустил взгляд, но ему оставалось лишь гадать, как ужасно она сидит на нем, раз я спутала его с предметом интерьера.

– Хм, может, эта рубашка наконец-то отпугнет от меня Диего? – Коул улыбнулся, но ответной улыбки не получил. Будто почувствовав это, он поджал губы и выпрямился, пока я распутывала плед. – Ты злишься?

– А сам как думаешь?

– На улице шторм. – Коул повернулся к окну, прислушиваясь, и раскат грома прокатился по берегу Шамплейн. – Так что, полагаю, да.

– Гениально, Шерлок.

Я даже не пыталась скрыть яд, сочащийся в моих словах. Мне все еще не верилось, что до такого можно было додуматься! И это непонимание кипело внутри, требуя немедленного выхода, чтобы не разорвать меня.

– На какую еще реакцию ты рассчитывал? – спросила я, и Коул потупился. – Ты сговорился с Диего за моей спиной и воскресил из мертвых члена моей семьи, даже не предупредив об этом! Я ведь не рассказывала, как именно умерла Рэйчел. Это стало ужасной трагедией для меня. Я знала, что когда-нибудь освою некромантию и смогу вызвать ее сама, но я бы никогда не стала этого делать, потому что… Потому что это неправильно! Она и так сделала для меня слишком много, чтобы дергать ее с того света. Не говоря о том, что я не готова прощаться с Рэйчел еще раз, когда заклятие, удерживающие ее, иссякнет. – Я говорила и говорила, а Коул сидел и покорно слушал, не осмеливаясь перебивать. – Ты просто взял и столкнул меня лицом к лицу с моим прошлым, которое до сих пор видится мне в кошмарах. Между прочим, это был мой первый в жизни обморок!

Коул втянул голову в плечи, приняв вид побитого щенка. Но когда он извлек из кармана бронзовое зеркальце, которое я почти не видела за эти месяцы, и принялся перекатывать его в руке, чтобы успокоиться. Моя злость начала таять. Спустя минуту от нее ничего не осталось, и даже усилием воли я не смогла разозлиться вновь.

Тяжело вздохнув, я придвинулась к краю кровати.

– После такого я имею право выгнать Диего из ковена! Вы должны были подождать и сначала обсудить все со мной.

– Знаю, но мне было важно сделать для тебя хоть что-нибудь, – признался он, и зеркальце заскрежетало, стискиваемое в кулаке. – Мне надоело быть бесполезным.

Я нахмурилась и осторожно спросила:

– Скажи честно, ты решил связаться с Рэйчел, потому что хотел порадовать меня? Или все-таки чтобы она обучила тебя навыкам атташе?

Коул сконфузился. Когда-то давно, когда мы еще жили в Берлингтоне и расследовали ритуальные убийства, он спросил: «Как думаешь, Рэйчел бы одобрила мою кандидатуру?» Уже тогда Коул загорелся идеей стать ей ровней, а ослепнув… воспылал этим желанием с удвоенной силой.

Он молчал, и я поняла, что знаю его слишком хорошо.

– Ох, Коул…

Он перехватил мои руки и задрал рукава свитера одним рывком, так стремительно, что я не успела его остановить.

– У тебя ведь тоже есть от меня секреты!

Его пальцы коснулись моих чернильных вен, проступающих под кожей, и когда я попыталась отдернуть руки, Коул не отпустил их. Его лицо ничего не выражало – ни сожаления, ни вины, ни злости.

– Я давно чувствовал, что что-то не так. От тебя исходит… холод. Словно ты чем-то больна или отравлена. – Большими пальцами он изучающе тер мои запястья. – Это тьма, Одри. Ее же я ощутил в Авроре, когда мы встретились впервые. Что ты делаешь с собой?

Пришел мой черед устыдиться.

– Аврора сказала, это все из-за моего непринятия ее магии. Нельзя пользоваться тем, что ты отвергаешь…

– И как часто ты используешь заклятия из Шепчущей главы?

– Чаще, чем мне хотелось бы признавать.

– Почему ты не рассказала?

– Не хотела сваливать на тебя еще больше проблем. Прости.

Коул вздохнул и наклонился ко мне, опершись руками о перину так, что я оказалась в его теплом нежном плену и прижалась к его груди, молча обняв.

– Раз уж мы заговорили о секретах… Представляешь, я нашла настоящую целительницу! – прошептала я. – Правда, она еще слишком юна и неопытна, но со временем, когда к ней придет уверенность… На пару с Тюльпаной они быстро меня поднатаскают.

– Ты о той девочке? Морган? Не торопи ни ее, ни себя. Я долго ждал и готов подождать еще. Сейчас вообще речь не обо мне… Ты тоже прости, Одри. – Коул взял мое лицо в ладони, и мы потерлись носами. – Не знаю, чем я думал, когда воскрешал из мертвых человека, потерю которого ты так тяжело переживала.

Меня будто пронзило молнией. Мысли забегали, и я протрезвела.

– Твою мать! У нас в доме моя первая атташе… Мертвая атташе! Рэйчел! Я хочу ее увидеть. Где она сейчас?

Я вскочила с постели, проигнорировав головокружение, и Коул поднялся вслед за мной.

– Эй, ты уверена, что уже готова к этому?

– Нет… То есть да! Плевать. Некромантия – зыбкая вещь. Рэйчел может исчезнуть в любой момент. Не хочу упустить такой шанс. Пойдем! К тому же я мечтала вас познакомить.

Я сжала руку Коула и потащила к двери. Он ойкнул, задев плечом торшер и повалив его.

– Вообще-то мы уже познакомились…

Яркий синяк на его щеке подтверждал это. Коул успел привести себя в порядок за то время, что я была в отключке, но следы их первой с Рэйчел тренировки все еще были заметны: ссадины, отметины, медлительность движений из-за ноющих мышц.

– Ну, тогда просто постоишь рядом. Мне понадобится моральная поддержка.

Коул кивнул, и вместе мы спустились вниз, как два побитых неуклюжих пингвина. Я запнулась, проходя мимо окна, и внутри поднялась тревога: знакомые силуэты просвечивали сквозь витраж. С веранды доносились голоса, но от одного из них у меня закололо под ребрами.

Я остановилась у приоткрытой двери, вслушиваясь и собираясь с духом.

– Как тебе? – спросил Диего, который сидел напротив Рэйчел с красной керамической чашкой в руках.

Она держала такую же и подозрительно принюхивалась к содержимому. В воздухе витал терпкий аромат горького шоколада и специй – кардамона и гвоздики. В животе у меня заурчало так громко, что они чудом меня не услышали.

– На вкус как… – Рэйчел помедлила, сделав глоток и причмокнув, чтобы распробовать. – Грязь.

Лицо Морган, сидящей на перилах, вытянулось. Диего бросил на нее быстрый взгляд и подмигнул:

– Не слушай! Твое какао чудесно, цветочек. Все дело в рецепторах Рэйчел. – Диего отставил почти пустую кружку, облизывая перепачканный рот. – Я не смог восстановить твое прошлое тело, потому что от него давно ничего не осталось. Мне пришлось сделать тебе новое, буквально из палок и гов… – Диего осекся и покосился на любопытную мордашку Морган. – Короче, твое тело из кишок животных, переплавленного серебра и моей энергии. Когда иссякнет последняя – ты снова перестанешь существовать. Поэтому я решил не растрачивать силы попусту и вернуть тебе лишь три органа чувств. Так что извини, но домашней стряпней насладиться не получится…

– Переживу, – отмахнулась Рэйчел и тоже отставила кружку. – Только одна просьба: пожалуйста, зови меня Рашель. Я здесь ненадолго, но это имя мне привычнее. Насколько именно тебя хватит, кстати? То есть меня.

– Оставить с десяток новых синяков на непутевом атташе ты успеешь, как и вдохновить нашу красавицу Верховную. Вот и она, кстати.

Я вышла, оставив Коула позади. Диего повернулся ко мне, а Рэйчел – точнее, Рашель – вскочила с кресла. Она осталась такой же, какой я запомнила ее в ту злополучную ночь: карамельные волосы с солнечно-красным отливом, аквамариновые глаза и губы тонкие, как нити. Если бы не синева, которой отливала ее прежде смуглая кожа, я бы поверила, что она жива. На ней была моя одежда – дорогое жемчужное платье по колено, которое теснило ее в груди и бедрах. Она походила на воинственного льва, томящегося в плену из кашемира и ожидания: не зная, что делать, Рашель нервно заламывала руки, глядя на меня.

Я забыла, как дышать, медленно приблизившись.

– Идем-ка отсюда, цветочек, – позвал Диего Морган, уводя ее внутрь дома. В этот раз чувство такта не подвело его. – Нам с тобой еще учебой заняться нужно. А какао действительно класс!

На веснушчатых щеках Морган расцвел румянец, и она счастливо улыбнулась, очевидно, уже обретя в лице Диего нового друга. Следуя за ним, Морган мимолетно обняла меня, будто мы не виделись целую вечность.

Когда они скрылись за дверью, оставив нас с Рашель наедине, внутри у меня что-то надломилось. Веранда особняка еще не знала такой неловкой тишины, как эта, в течение которой я взирала на свою воскрешенную защитницу и отчаянно пыталась не разрыдаться.

– Здравствуй. – Рашель всегда хватало смелости на то, на что ее не хватало мне, поэтому и поздороваться она решилась первой. – Как ты себя чувствуешь? Я не хотела, чтобы наша встреча произошла… вот так. Я говорила им, что стоит подождать твоего возвращения, что ты должна одобрить это, прежде чем…

Я не дала ей договорить. Преодолела разделяющее нас расстояние в несколько шагов и обрушилась на Рашель с объятиями. От ее кожи веяло сырой землей и железом, а на ощупь она была жесткая и холодная, как фигура, выточенная изо льда. Я почти успела замерзнуть, пока обнимала ее.

Но когда сильные руки сомкнулись за моей спиной, все это перестало иметь значение.

– Моя маленькая Верховная, – прошептала она, утыкаясь носом мне в волосы. – Я не должна была оставлять тебя. Тогда мне казалось это наилучшим решением… Но теперь, по прошествии стольких лет, я вижу, что просто кинула тебя на произвол судьбы.

Я с трудом оторвалась от нее и шмыгнула носом. Лицо Рашель заплыло кровью: она бежала по щекам вместо слез, наполнив глаза. Болезненное напоминание, что передо мной стоит труп, сколоченный из магии.

– Сколько же ты дел наворотила, Одри, – вдруг щелкнула языком она, сощурившись. – Заключила с Джулианом сделку, отдала Вестники, позволила Авроре «заразить» тебя и склонить на свою сторону. Как ты допустила столько оплошностей?!

– Кто тебе рассказал?

– О, детка… Никто мне ничего не рассказывал. Я и так все знаю. – Голос Рашель смягчился. – Чем еще я, по-твоему, занималась в мире духов? Я дала клятву твоей матери и должна была исполнить ее любой ценой, в той мере, в какой могла.

Я не понимала, о чем говорит Рашель, пока она не показала мне мешочек с рунами, подбросив его в руке. Выточенные из кости, они служили мне верными советниками много лет, пока я, как думалось, не сломала их. Но теперь…

– Это была ты? – ахнула я, и лицо Рашель просветлело. – Ты все это время направляла меня через руны? Велела оставаться в Новом Орлеане, затем указала на Коула, а потом…

– Потом я взбесилась, – хмыкнула она. – И руны разлетелись, ударив тебя по лбу. Потому что ты никогда никого не слушаешь, кроме себя!

Я попятилась и села в одно из кресел. Оно качнулось назад, и мне показалось, что я проваливаюсь в никуда.

– «Руны молвят голосом духов», – вспомнила я старые слова Рашель, и она вложила мешочек мне в ладонь, показывая, что согласна. – «За моей спиной стоят десятки женщин нашего рода, Верховные, что были до меня, а скоро они будут стоять за спиной твоей». А это говорила мне мама. Значит, она тоже…

– Не совсем. Не все из умерших отказываются уходить, как я. Но духи… Мы видим все, что ты делаешь; все решения, что ты принимаешь; все дороги, которыми идешь.

Я напряглась и смущенно покосилась на Рашель. Поняв, о чем я думаю, она скривилась:

– Фу, Одри, нет! Я не про твою личную жизнь с Коулом. Духи умеют отворачиваться, когда это уместно. Хотя были вещи, которые я бы хотела развидеть…

– Я разочаровываю ее? – неожиданно вырвалось у меня. – Викторию… Маму.

Рашель подошла ко мне и опустилась на корточки. От этого ее суставы и кости скрипнули, как прогнившие половицы.

– Мы почти не виделись с ней, потому что я все время была здесь, но я уверена, что нет. Как ты можешь кого-то разочаровать, милая? Виви всегда гордилась тобой! Мы обе. Несмотря ни на какие твои ошибки. В конце концов, в этом возрасте их все совершают.

Я вымученно улыбнулась, а Рашель потерла ледяной рукой мою щеку.

– Я думала, хотя бы после смерти вы обретете покой, – вздохнула я. – Будете вместе, как мечтали… Но я даже загробную жизнь вам испортить умудрилась!

Рашель рассмеялась, и, несмотря на то что теперь ее голос звучал гулко, смех остался прежним – нежным и бархатистым.

– В этом и есть мой покой, Одри, – быть рядом с тобой. Я не уйду, пока не буду уверена, что ты в безопасности. Однажды мы с Виви воссоединимся. Мертвым неведома спешка. И она, и я готовы ждать ради тебя.

Рашель встала и потянула меня к дому, давая понять, что пора вернуться к остальным и продолжить то, что она начала до моего возвращения. К тому же на небе сгущались тучи. Я не была уверена, мои ли эмоции влияют на погоду или просто март выдался таким дождливым.

– Твой атташе Коул, – сказала Рашель, придержав дверь, – просто ужасен!

Иного услышать я и не рассчитывала. Повезло, что Коул куда-то делся, постеснявшись мозолить Рашель глаза.

– Он очень старается, но ведь…

– Коул ослеп, защищая тебя, – закончила она за меня, глядя на заморосивший дождь. – Это не оправдание.

– Но без зрения ведь…

– Остается слух. – Рашель повернулась ко мне: – А еще, раз он охотник, у него есть охотничьи инстинкты, не говоря уже о силе духа и любви к тебе. Они творят чудеса, и у Коула всего этого в избытке. У него есть фактура, из которой можно слепить сносного защитника, но работы предстоит много.

В моей груди затлела надежда. Я не стала признаваться, что делаю ставку на Морган с Тюльпаной, которые, возможно, смогут однажды объяснить мне, как вернуть Коулу зрение. Но на это уйдут месяцы упражнений, а уметь постоять за себя Коулу было нужно уже сейчас. Поэтому я воодушевленно спросила:

– Значит, ты научишь его?

– Для этого я здесь, – ответила Рашель, поднеся руку к огню в камине, который, однако, не мог согреть ее мертвую плоть. – А еще за тем, чтобы сказать тебе: разберись с собой, пока не поздно.

Ее палец с длинным фиолетовым ногтем указал на мои руки, и я неловко потерла их. Рашель никогда не давала мне советов и инструкций: просто велела что-то делать – и я делала. В этом заключалась лучшая помощь, какую она только могла мне оказать.

Я задумчиво кивнула, мысленно давая ей обещание.

– Отлично. Тогда возьмусь за Коула прямо сейчас, а тебе советую приступить к освоению следующих даров. Диего пока не сможет обучить тебя некромантии – все его силы теперь сосредоточены на мне, – так что отправляйся к Тюльпане. Эта ведьма многое знает, как и ее мать, но доверять ей не стоит.

Рашель развернулась, но я остановила ее, понимая, что вопросов в голове слишком много, а времени, по словам Диего, практически нет:

– Ты знала о Ферн?

Рашель смутилась, и эта пауза все расставила по своим местам.

– О том, что она жива? – уточнила она, оборачиваясь. – Нет.

– А о том, что моя мама родила Марку Сайферу ребенка?

– Да, она упоминала об этом. У меня были лишь догадки, что это может быть как-то связано… – Она поджала губы, со смесью отвращения и тоски оглядывая холл, где когда-то на перилах висела моя задушенная сестра, а вся лестница и полы были залиты родной мне кровью. – Когда Джулиан сделал то, что сделал, не было сомнений, что он не смог бы справиться со всем ковеном в одиночку. У пятнадцатилетнего мальчишки кишка тонка для такого. Он оказался слишком силен… Даже для меня. Я не знала, откуда это, кто за ним стоит. Грешила на Аврору, но… Вечно забываю, что самые безумные догадки зачастую самые правильные.

Она замолчала, на миг призадумавшись и смотря куда-то в окно, по которому барабанил весенний дождь. Стряхнув с себя горькие воспоминания, как гусь воду, она поспешила наверх на поиски Коула, бросив напоследок:

– Не думай о Ферн сейчас. Ты никогда не предскажешь ее следующий шаг, но однажды она переоценит свои силы и просчитается. Лучше сконцентрируйся на развитии – своем и ковена.

Рашель была права, и, проводив ее взглядом, я двинулась в комнату к Тюльпане и занялась тем, чем положено – начала учиться.

И дни потянулись своим чередом. Тюльпана безрадостно восприняла новость, что ей придется помогать мне не только с восемью дарами, но и с принятием себя. Ее ответ звучал примерно как: «Психотерапия не по моей части. Обратись к специалисту». Однако я была благодарна, что она разжевывала мне каждое заклятие, одно за другим. Начинать сразу с исцеления Тюльпана категорически отказалась, мол, так ничего не получится – не зря же оно седьмой дар, а не первый. Коул поддержал ее, поэтому мы начали с ментальности. Уже скоро я перешла от создания иллюзий к внушению мыслей, а после перехода к главе метаморфоза вдруг увидела ночью сон, в котором штурмовала лес в поисках мелкой дичи и карабкалась по деревьям.

– Неосознанное оборотничество, – диагностировала Тюльпана наутро, когда я вошла в ее комнату в изодранной ночной рубашке и с грязью под сломанными ногтями. – Поздравляю с высшей формой второго дара! Осталось только научиться контролировать это. Ты же не хочешь, чтобы Коул однажды проснулся в постели с норкой?

– С норкой?.. Я была норкой? Фух! Я увидела на простыне следы от лапок и подумала, что я какая-то крыса.

– Ах, если бы! – вздохнула Тюльпана разочарованно. – Приведи себя в порядок и приходи. Сегодня займемся Шепчущей главой.

Мы практиковали заклятия Авроры целый день, и в какой-то момент мне показалось, что темнота поднялась дальше по рукам. Мое сердце тревожно билось при взгляде на них, но Тюльпана лишь усмехалась. Она считала, что это в моих силах – признать существование той своей темной части, которая получала от этой извращенной магии удовольствие.

Стараясь относиться к шепчущему колдовству как к разновидности традиционного, я продолжила читать и учить. Чернота в венах никуда не исчезала, но хотя бы остановилась, и руки перестали зудеть. Наконец пришел черед более сложных даров – некромантии. Тюльпана призналась, что до Диего, воскрешающего мертвых, ей далеко, однако преподаватель из нее и здесь вышел толковый. Я не переставала удивляться, как терпеливо и размеренно она объясняет мне вещи, которые она узнавала еще в глубоком детстве. Когда наступила очередь практики и мне пришлось вызывать призраков местного кладбища на окраине Шелберна, ничего, конечно, не получилось. Все, кто нагрянул к нам в ту ночь, – это подвыпивший сторож и бродячий пес, пришедший на запах сырого мяса, которое мы использовали в ритуале.

– Все еще впереди, – приободрила меня Рашель наутро, когда мы, захватив из дома корзинку с пледами и чаем, отправились встречать рассвет на берегу Шамплейн. – Твоя мама рассказывала, что некромантия далась ей в последнюю очередь. Для этого дара нужен… определенный склад характера.

– Как у Диего? – усмехнулась я, делая глоток из термоса. – Легкомысленный и не воспринимающий ничего всерьез?

– Да, вроде того.

Мы долго бродили в предрассветных сумерках и еще несколько часов после того, как взошло солнце. Иногда я брала Рашель за руку, чтобы удостовериться – она настоящая, прямо здесь, рядом со мной. В ответ Рашель лишь улыбалась уголками губ, но смотрела на горизонт с тоской, будто мы уже прощались. Не успела я заговорить об этом, как песок захрустел под чей-то поступью. Рашель оживилась и, сморгнув наваждение, выдернула из-за пояса короткую катану, которая теперь заменяла ей давно утерянный навахон.

– Сдаюсь! – объявил Исаак, поправляя съехавшие очки, когда острие меча уперлось ему в грудь. Волосы у него стояли торчком, и выглядел он сонно и помято.

Рашель недоверчиво сощурилась, но катану не убрала.

– Что ты здесь делаешь?

– Читаю, – ответил он так, будто это было очевидно, и кивнул на исторический роман, зажатый под мышкой. – Точнее, читал, пока не заснул на причале. А когда проснулся, оказалось, что уже утро…

– Ты что, прямо на земле спал?

– Судя по тому, как болит спина, да. Со мной такое случается иногда, не стоит переживать.

– И не думала, – хмыкнула равнодушно Рашель и неохотно убрала меч обратно под жилет, тисненный змеиной чешуей.

Это был первый раз, когда Исаак и Рашель столкнулись лицом к лицу. Он старательно прятался в библиотеке с тех пор, как она поселилась в особняке. Сама же Рашель не упускала возможности напомнить и мне, и всем вокруг о том, какие неприятности Исаак создал для Виктории в свое время. Напряжение, царящее между ними с первой секунды, сделалось бритвенно-острым, когда я беззаботно ляпнула:

– Раз ты выспался, может, пройдешься с нами? Что скажешь, пап?

– «Пап»? – переспросила Рашель, повернувшись ко мне с таким выражением на лице, что я втянула голову в плечи. – А Валентин Эбигнейл, который растил тебя вместе с остальными братьями и сестрами, уже не…

– Так, Рэйчел… то есть Рашель, – влез между нами Исаак. Вероятно, он до сих пор не проснулся, раз позволил себе это. Он тронул Рашель за локоть, что было крайне опрометчиво: глаза у нее вспыхнули, по-кошачьи сузившись. – Давай-ка мы пройдемся с тобой вдвоем и поговорим, а?

Решив, что либо сейчас, либо уже никогда, Рашель вяло кивнула и пошла вместе с Исааком в сторону Шелберна, велев мне возвращаться домой. Их не было порядка двух часов, и они вернулись хмурыми и молчаливыми. Но, как ни странно, после этой прогулки стали общаться, как давние друзья. Однажды я даже застала их на веранде, спорящими о литературе и сортах бурбона. «Вот как решают проблемы адекватные взрослые люди», – невольно подумала я и взяла этот метод на карандаш.

Каждый день я возвращалась в постель без сил, но Коулу было и того хуже. Он мог днями не выходить из тренировочного зала, в который Диего переделал одну из комнат. Теперь вместо книжных шкафов и рояля там стояли манекены, гантели, беговая дорожка и даже стенды с оружием, которое осталось от прошлых атташе ковена. Я частенько пряталась за дверью и подглядывала за их с Рашель тренировками. Распаленная боем и упражнениями, она выглядела безупречно, гибкая и ловкая. В детстве я, просыпаясь спозаранку, всегда находила ее во время разминки, балансирующей на острие своего навахона. Но теперь вместо него она орудовала катаной. Японский меч выглядел безобидно в сравнении с семейной «косой» Гастингсов, однако Рашель и с ним без труда укладывала Коула на лопатки.

– Остановись! Ты убить его хочешь?! – воскликнула я, врываясь в зал и бросаясь к Коулу.

Опустившись рядом, я мягко подняла его лицо, чтобы оценить весь масштаб повреждений. Изо рта змейкой бежала кровь, заливая деревянный паркет, а блеклые глаза полуобморочно закатывались. Метка на его запястье оставалась черной, невзрачной: он прочно отгородился от нашей связи, чтобы я не чувствовала его боли.

– Это спарринг, Одри, – заметила Рашель, ничуть не устав: то ли из-за того, что Коул в сравнении с ней походил на неповоротливого хомячка, то ли потому, что была мертва. – А ты чего ожидала? Что мы здесь в шашки играем?

– Нет, но сейчас ты просто избиваешь его!

Я постоянно вмешивалась в их сражения, поэтому старалась приходить или утром, когда Рашель с Коулом только разогревались, или вечером, когда все должно было вот-вот закончиться. Однако, если я все же приходила днем, смотреть на это было выше моих сил.

– Как ты? – спросила я, когда прохлада мокрого полотенца подействовала и Коул оклемался. – Встать можешь?

Распластавшись на полу после очередного нокаута, он захрипел, приподнимаясь на локтях. Стащив со лба полотенце, Коул нащупал на полу свой навахон и оперся о него, отказавшись от моей помощи.

– Еще раз.

Я опешила, преисполненная возмущением. Ночью, когда он раздевался, на его теле не было и дюйма чистой кожи без кровоподтеков. Лицо и вовсе напоминало один большой синяк: разбитые губы, разбитый нос, заплывший глаз с лиловой обводкой и, кажется, сломанная скула.

– Коул! На тебе места живого нет. Отдохни…

– Еще, – потребовал он и мягко отодвинул меня с дороги, вставая напротив Рашель. – У нас ведь мало времени, так?

Она довольно ухмылялась, сидя на подоконнике и полируя камнем свой меч.

– Уверен, что хочешь этого?

В ответ Коул принял стойку, занеся навахон. Колени у него дрожали. Рашель пожала плечами и встала так же, мотнув головой в сторону двери, чтобы я ушла.

– Слух, охотник, – сказала она, давая Коулу отдышаться и сосредоточиться. – Теперь это твое оружие.

Она бросила камень для полировки в дальний угол комнаты, и он пролетел над головой Коула. Тот дернулся и отвлекся на шум. Рашель воспользовалась этим: в два шага очутившись возле него, она ударила его в солнечное сплетение рукоятью меча, а затем сделала подсечку.

Коул упал, и все повторилось сначала.

– Слушай не то, что происходит вокруг, – продолжила она, нависая сверху, пока Коул кашлял и задыхался. – Слушай только своего врага.

Я отвернулась, не в силах смотреть, и заперла за собой дверь. Ночью мне снова пришлось обрабатывать его спину, руки и лицо обезболивающей мазью. Вырубаясь сразу, как только его голова соприкасалась с подушкой, Коул вставал утром с рассветом и, чмокнув меня в лоб, шел к Рашель, которой не нужен был сон.

Так прошел почти месяц. Все вместе мы встречались лишь за обеденным столом, который по традиции накрывали Сэм и Зои, не занятые ничем, кроме друг друга. Рашель всегда сидела с нами за компанию: ни еда, ни вода ей были не нужны. Чаще всего беседа сводилась к обсуждению наших успехов, и каждый стремился чем-то похвастаться. Когда Морган вынесла чайничек с ее фирменным какао на десерт, настал черед Тюльпаны:

– По-моему, самый талантливый учитель здесь – это я. Кто бы еще смог потянуть невежество Одри? А так она хотя бы наконец-то обрела свою серую шкурку! Да, норка?

– Ох, не начинай, – простонала я, хлопнув себя по лбу, и все рассмеялись, жаждая подробностей.

Коул приободряюще сжал под столом мою руку, улыбаясь сквозь боль: даже легкое движение пальцами давалось ему с трудом. Недавно он начал самостоятельно передвигаться по дому по настоянию Рашель. Сначала встречал лбом каждый угол и дверной косяк, но позже приноровился. Теперь Коул мог самостоятельно отправиться на кухню за добавкой бананового пудинга, а затем так же самостоятельно отведать его, орудуя ложкой. Иногда возникало впечатление, что он снова видит: его руки легко находили мои, и он мог заправить выбившийся локон мне за ухо. Я была преисполнена благодарности к Рашель за это и чувствовала себя абсолютно счастливой, ужиная в кругу своего ковена.

Картину омрачал лишь вид Диего, ухудшающийся с каждым днем, – красноречивое напоминание, что вечно мое счастье не продлится. Его силы уходили, высасывая молодость и здоровье. К концу четвертой недели он стал таким осунувшимся и медлительным, что начал походить на столетнего старика. Синие волосы поблекли, сделавшись серебряными. Я тревожилась за него, но он только продолжал хлебать бодрящее зелье из котелка Зои и твердил:

– Все под контролем, hermana[2].

– Сколько ты еще продержишься? – спросила я осторожно, когда мы шли от озера, гонимые теплым апрельским ветром. За нами следовала Морган, которая успела освоить почти половину моего гримуара: она читала его залпом и с такой же скоростью запоминала.

Диего мялся, не желая отвечать: он знал, что ответ меня расстроит.

– Максимум четыре дня. – Я была не готова к такому короткому сроку, а оттого застыла на месте. Сердце гулко забилось где-то в горле, и я сглотнула. Диего поспешил меня утешить: – Рашель исчезнет не сразу. Просто начнет рассыпаться на части. Когда магии совсем не останется, я отпущу ее дух, и уже тогда… Черт, в моей голове это звучало лучше.

– Спасибо, – шепнула я, – за все, что ты делаешь. Только не понимаю, с чего бы.

– Как с чего? Мы же ковен! Считай это подарком на Остару. К тому же Коул бывает очень вдохновляющим.

Я ухмыльнулась, прекрасно понимая, о чем он говорит.

– Не хочу показаться наглой, но… Когда ты сможешь призвать Рашель снова?

– Ну… Через полгода где-то. – Диего причесал пятерней волосы, отводя глаза. – Это сложный ритуал. Я едва колдовать смогу, когда он истощит меня полностью. К тому же… Одри, ты не сможешь держать подле себя ходячий труп вечно. Это утомляет саму Рашель. Представь себе жизнь в рыцарских доспехах… Вот на что это похоже.

Я обернулась к озеру, понимая, что это значит только одно: скоро мне придется попрощаться с Рашель. Уже навсегда. Это было очевидно с самого начала, но подготовиться я не успела. Наблюдая, как накатывают на берег пенистые волны, ставшие голубыми в ярком солнечном свете, я глубоко вздохнула и почувствовала облегчение. Озеро будто разделяло мою печаль. Где-то там, на его дне, хозяйничала владычица Нимуэ. Зная, что дом под ее защитой, а я – под защитой друзей, как и они под моей, я улыбнулась и взглянула на Морган. Она шелестела страницами книги, которую теперь не выпускала из рук.

– Обалдеть! То есть я тоже могу обернуться любым зверем?! Одри, ты не против, если я одолжу у тебя гримуар еще на один вечер? – робко спросила она, проводя пальцами по сизой обложке.

За время, что она провела здесь, Морган излечилась от своей прошлой жизни. Если первые дни я часто ловила ее за молитвой где-нибудь в пустой оранжерее, теперь она напрочь забыла о религии. Я не знала, хорошо это или плохо, но о самобичевании она забыла тоже: больше я не слышала от нее, что колдовство обречет всех нас на адские муки. А после того как она познакомилась с Рашель и узнала от Диего, что такое Дуат и призыв мертвых, Морган апатично бродила вокруг особняка несколько часов. Видимо, оказалось не просто смириться с тем, что деление загробной жизни на рай и ад – слишком примитивно, чтобы быть правдой.

К началу второй недели Морган стала принаряжаться, а к концу месяца научилась обращаться с утюжком для волос и делать легкий макияж. Сегодня она накрасила губы моей красной помадой. Гардероб Морган тоже заиграл новыми красками: малиновый, желтый, оранжевый и даже те цвета, что называют «ядерными». Теперь Морган выглядела как обычный подросток со смартфоном последней модели и профилем в Инстаграме – он был заполнен снимками Шамплейн и пользовался бешеной популярностью.

– Конечно! Читай, сколько влезет, – ответила я. – А ты взамен расскажешь мне, как умудрилась собрать три тысячи подписчиков за неделю.

Диего присвистнул, и лицо Морган украсил румянец, который почти не сходил в его присутствии.

– Фотография – это хорошо, но лучше тебе заняться тем, что мы изучали вчера. Принеси с чердака маятник из аквамарина. – Он подошел, отбирая у нее книгу, и шутливо щелкнул пальцем по носу. – Поспеши! Я буду ждать на веранде.

Морган часто закивала головой и метеором бросилась к дому. Наблюдая, как задумчиво Диего перебирает страницы моего гримуара, к которому обычно не прикасался, находя обучение по учебникам слишком скучным, я сложила руки на груди:

– Ты ведь понимаешь, что она еще ребенок, правда?

Одна бровь Диего медленно поползла вверх. Его рот скривился, отчего колечко, продетое через губу, вильнуло в сторону.

– На что ты намекаешь? – Диего оскорбленно фыркнул и хлопнул книгой. – Морган всего пятнадцать! Я лишь пытаюсь сделать ее жизнь терпимее и показать, что не нужно из шкуры лезть, чтобы заслужить хорошее обращение и любовь.

– Диего, я говорю не о тебе! – капитулировала я, вскинув руки. – Ты ее наставник, и я знаю, что с твоей стороны в этом нет никакого подтекста. Но вот она. – Я взглянула на дом, в витражных окнах которого мелькнул ярко-розовый кардиган Морган. – Пятнадцатилетние девочки очень влюбчивые, особенно ведьмы. Если она решит, что может рассчитывать на что-то…

– Пока ей не исполнится шестнадцать, не решит. В штате Вермонт это возраст согласия, – ухмыльнулся Диего, но вновь стал серьезным под моим осуждающим взглядом. – Да я издеваюсь! У меня и мыслей таких не было, господи. За кого ты меня принимаешь?! Мне больше ста лет, я слишком стар для нее даже по ведьмовским меркам. Я просто рос в многодетной семье, помнишь? Мне нравится возиться с детьми. Я обещал тебе присмотреть за Морган и научить всему, что она должна знать о магии. То, что я сам за ней не поспеваю, беспокоит меня куда больше, чем твои нездоровые представления о моих фетишах.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла я, поспешив догнать Диего, взбирающегося к особняку вверх по холму.

– Посмотри на темпы, с которыми Морган учится. Где ты видела, чтобы ведьме без опыта давалось семь даров сразу? Даже Верховные на такое не способны. Ей и вчитываться в заклятие не нужно, чтобы понять его природу… Чаще всего она колдует, и вовсе не произнося слов! Этому есть лишь одно объяснение. – Диего выдержал драматическую паузу и поднял лицо к солнцу, щурясь. – Она Эхоидун.

– Царица ведьм? – уточнила я недоверчиво. – Это же просто сказки для маленьких детей.

– Люди ведь верят во второе пришествие Христа, – пожал плечами Диего, доставая портсигар. – А первая Верховная родилась много тысячелетий тому назад. Вдруг пора явиться ее преемнице? Если я прав, мы застали исторический момент… И историческую личность.

– Только на Морган свои байки из склепа не вываливай, – попросила я. – Дай ей свыкнуться с тем, что уже есть. Пока она на моих глазах не сотворит свое первое заклятие как полноценная Верховная – рано о чем-то говорить.

– Да, ты права. – Диего закурил, щелкнув зажигалкой, и выдохнул облако едкого ментолового дыма. – Микаэлл бы ей заинтересовался. Он свято верил, что история Эхоидун реальна. Посвятил столетия изучению этих легенд…

– Микаэлл был твоим другом? – поинтересовалась я, прежде не решаясь завести беседу о бывшем ковене Диего, из которого он сбежал по не известным никому причинам.

– Не совсем… Микаэлл был мне почти отцом.

– Тогда почему ты ушел?

– Чтобы не смотреть, как он умирает, старый дурак.

Я вопросительно нахмурилась, но Диего только покачал головой:

– Микаэллу было почти триста лет, когда он нашел меня, еще зеленого юнца. Спустя годы его магия стала увядать, как и положено, а следующий Верховный не терпел моего присутствия, считал отбросом… Микаэлл мягко попросил меня убраться из ковена, пока преемник не получил полную власть и не убрал меня сам. К тому же Микаэллу претила мысль, что я застану его совсем немощным, а вскоре и мертвым. Смерть от старости казалась ему слишком простой. Мы сильно поссорились из-за этого… Но я все-таки ушел. Не стал отказывать старику в последней воле.

– Не жалеешь?

– Каждый чертов день, – прошептал Диего, и я проследила, как сигарета в его пальцах разлетается в пыль, уничтоженная магией. – Но жизнь продолжается. Микаэлл бы не простил мне, не возьми я Морган под свое крыло. Так что я бы сделал это, даже если бы ты меня и не просила. Можешь не переживать: она в надежных руках. При ней я даже не курю, честное слово!

– Умница, – сказала я, и Диего вновь повеселел. – Если бы ты еще перестал подкатывать к Коулу, было бы вообще замечательно.

– Я любвеобильный, как кролик, и такой же прелестный. Это не в моей власти, – оскалился он в улыбке, запрыгивая на крыльцо дома.

Решив, что пора нам всем заняться своими делами, я обошла дом и прошмыгнула через кухню на второй этаж. Проскочив мимо незапертой спальни Сэма, откуда нараспев доносился голос Зои, я почти позавидовала ей: пока мое обучение взяла на себя Тюльпана, она могла отдохнуть и присматривать за домом вместе с Сэмом и Исааком.

– Привет, Одри.

От этого низкого баритона меня бросило в жар, как и от мелодичной музыки жильных струн. Я оцепенела посреди коридора и медленно повернулась. Гидеон сидел в эркере с гитарой Деборы на коленях, обклеенной стикерами. Я никогда не слышала, чтобы он играл, и удивилась, как ловко двигаются его пальцы. Завершив аккорд, Гидеон покрутил колок и вернул гитару на место под дверью, куда ее, вероятно, выставила Зои во время уборки.

Каждый раз, как Гидеон заезжал проведать Коула, я пряталась так же, как Исаак от Рашель: бежала к озеру, чтобы закопаться в песок, или находила самый пыльный угол дома, где меня никто не мог найти. Однако рано или поздно этот момент должен был настать.

– Нам определенно нужно как-нибудь сыграть дуэтом, – как можно дружелюбнее сказала я, неуверенно подходя ближе и присматриваясь к карманам Гидеона: не торчит ли оттуда кухонный тесак или хворост, на котором он меня сожжет. – Как дела на кленовой фабрике? Слышала, ей угрожали закрытием.

– Все разрешилось. Кто-то из уволенных сотрудников решил отомстить и накатал заявление. Ничем, к счастью, не обоснованное, – сухо ответил он, не глядя на меня. – Слышал, как Коул тренируется. Не стал его отвлекать. Та женщина, что взяла его в ежовые рукавицы… Она нездорово выглядит.

– Да, потому что она мертва. Это…

Гидеон нахмурился и прервал меня, вскинув руку:

– Даже знать не желаю. Если моего брата избивает труп, это еще печальнее.

Я промолчала. Черт, как же он все-таки похож на Коула! Такой же курчавый и высокий, но более массивный и рослый. Светло-зеленые глаза напоминали цветом весеннюю траву, проступающую во дворе дома. Он был так же красив, как Коул, но намного неприступнее его. Поэтому я так удивилась, услышав:

– Спасибо.

– А? За что?

– За то, что Коул жив.

В груди заныло, будто меня ударили под дых. Гидеон смотрел на меня в упор, но в его вечно бесстрастных глазах нельзя было прочитать, издевается он или говорит искренне. Насторожившись, я на всякий случай попятилась.

– Стой, погоди… Коул ведь… Ну… ослеп, – забормотала я, сконфузившись. – Из-за меня. Помнишь? Я думала, ты убьешь меня при встрече.

– Да, я уже сделал это мысленно раз двести, пока ты от меня бегала, так что успел смириться и… кое-что осознал. Брат – это моя семья, Одри. И если он решил, что без тебя эта семья не может быть полноценной, так тому и быть. Коул посчитал, что ты стоишь его благополучия… Его жизни… И я рад, что хотя бы ее ты ему сберегла. Зато, надеюсь, теперь он угомонился и будет в безопасности.

Гидеон сжал кулаки так крепко, что побелели пальцы, и я нахмурилась, отказываясь ему верить. Что-то было не так… Но раньше чем я осознала, что именно, Гидеон вдруг подался вперед и обнял меня. Впрочем, это больше походило на попытку удушения, чем на объятия, да и длилось всего секунду. Я бы решила, что мне показалось, если бы не пунцовые щеки Гидеона, который сразу бросился вниз по лестнице.

– Что это сейчас было? – прошептала я, когда осталась в коридоре одна.

Поборов смятение, я продолжила свой путь в тренировочный зал. Оттуда доносились звуки боя: лязг мечей, хриплые ругательства и грохот поражений. Не вызывало сомнений, кто именно из двоих падает.

Но сегодня меня ждал приятный сюрприз.

– Уже лучше, охотник. Возможно, через пару лет ты будешь достоин защищать Верховную, ну а пока…

Я тихонько толкнула дверь, заглядывая внутрь. Оказывается, в этом грохоте был виноват вовсе не Коул, а манекены и тренажеры, которые они с Рашель сносили во время схватки. Как бы она ни пыталась повалить его или вывести из строя – в этот раз у нее ничего не получалось. Коул обтекал ее и отражал любую атаку. Когда мне начинило казаться, что катана Рашель вот-вот чиркнет его по уху или носу, Коул выставлял блок. Его глаза не двигались, глядя в одну точку, иногда он и вовсе закрывал их. С каждым днем кости Рашель дряхлели, но поступь ее оставалась грациозной и беззвучной. И все же теперь она не могла застать Коула врасплох.

– Хорошо, очень хорошо, – похвалила Рашель не то его, не то себя, с довольным видом опуская клинок и поднимая манекены. – Защищаться ты научился. Теперь самое время научиться атаковать. Попробуй меня ранить.

Коул пригибался к полу, переводя дыхание, но вызов Рашель принял бодро. Майка липла к его спине и груди, а волосы вились на лбу и висках. Мышцы стали рельефными, очерченными. За последний месяц он начал стремительно набирать массу: Рашель вплотную занялась его диетой, ежедневно скармливая ему килограммы белка. Если бы Коул провел так еще полгода, то догнал бы Гидеона.

Он размял плечи и принял стойку – был его черед наступать. Коул делал это и раньше, но каждый раз получал новый тумак и отлетал к противоположной стене. Однако за месяц он успел многому научиться у Рашель, и пусть защита давалась ему лучше, в нападении он тоже преуспел.

Я затаила дыхание, наблюдая, как Коул танцует вокруг нее, пытаясь перехватить в нужной точке и выбить клинок. Рашель уходила от его навахона, точно игривый ветер, и улыбалась, не забывая подтрунивать. Иногда она замолкала, чтобы Коул потерял ее в пространстве, и тот начинал метаться по комнате, пытаясь уловить ее присутствие.

– Инстинкты, охотник, – напомнила Рашель, обходя его по кругу. – Они остаются даже тогда, когда слух пропадает. Положись на них.

Она обернулась на инвентарь, и ее губы скривились в хитрой улыбке. Прыгнув на один из манекенов, она повалила его, и тот утянул за собой остальное: все ростовые куклы, шесты и стенды попадали, грохоча, оглушая Коула и дезориентируя.

И в этот момент Рашель, вскинув клинок, подкралась к нему со спины.

Коул замер, не шевелясь, словно и не пытался обнаружить ее присутствие. В самый последний миг, когда она приблизилась к нему настолько, что ее дыхание всколыхнуло волосы на его затылке, Коул отпрянул вбок и увернулся от меча, подняв свой.

Чирк!

Рашель повернулась к Коулу и растерянно потерла рассеченную щеку. Кровь почти не шла из пореза: в теле Рашель ее было слишком мало. И все же пальцы слиплись в красной вязкой субстанции, когда она размазала ее по лицу и поднесла к глазам, чтобы убедиться.

– Хм, – задумчиво изрекла она, возвращая катану в ножны. – Продолжим завтра.

Коул сложил навахон и плюхнулся на пол. Впервые после тренировки на нем не осталось ни царапины. Стоило мне подойти поближе, как он улыбнулся, поворачивая голову в сторону двери.

– Предупреждаю, от меня сейчас пахнет далеко не карамелью.

Я хихикнула, садясь рядом.

– Как ты узнал, что это я?

– Тебя сложно не почувствовать.

– Тоже Рашель научила?

– Нет, я всегда это умел.

Я улыбнулась, наклоняясь к его лицу и целуя в губы, пока Рашель складывала инвентарь и приводила в порядок растрепанные волосы. Я сделала вид, что не заметила, как она спрятала вылезший клок себе в карман: похоже, прогноз Диего сбывался.

– Оставлю вас наедине, голубки, – сказала она, проходя мимо.

Мне показалось бестактным спрашивать, чем она будет заниматься остаток вечера, ведь я и так знала ответ. Я постоянно находила ее в кабинете матери, куда до сих пор не решалась подняться сама. Она сидела там, за ее письменным столом, и разглядывала вещи: чернильницу, сложенный стопкой пергамент, архив со свитками, барный глобус. Изучала каждую деталь, вбирая ее в себя, как ценное воспоминание. Должно быть, Рашель скучала по тем временам, когда этот дом был полон ведьм и в каждой комнате слышался смех, заклинания или семейная ругань. А возможно, Рашель скучала по самой Виктории, и ей не терпелось снова умереть, чтобы наконец-то встретиться с ней.

Я услышала голос Сэма, раздавшийся в коридоре: он снова пытался уболтать Рашель научить и его парочке приемов, которые помогли бы ему получить повышение на службе. Коул хохотнул в сжатый кулак, подслушивая вместе со мной. Так мы пролежали по меньшей мере час, наслаждаясь объятиями и праздной болтовней. За последние недели у нас почти не находилось времени на это. Я не помнила, когда руки Коулу бродили по моему телу вот так, как делали это сейчас… Мы снова принадлежали только друг другу.

– Я все-таки хотел бы сначала принять душ, – попросил он, когда я уже потянула шнурок на его спортивных штанах. Дотошная чистоплотность одержала верх над вожделением.

Я разочарованно выдохнула, застегивая бюстгальтер.

– Ладно. Я подожду.

Коул чмокнул меня в нос и вышел, захватив с собой полотенце и чистую одежду. Я полежала еще немного на полу, остывая, после чего поднялась и побрела следом. Сначала у меня возникла идея присоединиться к Коулу и поощрить за успехи в ремесле атташе, но внимание привлек натужный скрип дверных петель. Так звучала лишь одна комната в доме, куда заходили реже всего, и я лишний раз убедилась, что знаю Рашель как облупленную.

Ее пение текло по этажу, и я невольно заслушалась. Хотя ее голос уже не был мелодичным перезвоном, искореженный смертью так же, как и ее тело, он по-прежнему ласкал слух. Неудивительно, что мама когда-то создала в его честь чары-оберег и назвала их «Песнь синицы».

– Почему ты не практикуешься здесь? – спросила Рашель, когда я, сделав над собой усилие, поднялась на чердак. Рашель расхаживала по кабинету, изучая книги в толстых кожаных переплетах. – Ты Верховная. Это место отныне твое, как и ковен.

Я запнулась в нерешительности. Войти в кабинет и сделать его своим означало полностью принять ответственность. Всю. Целиком. И пускай я давно приняла ее, но кабинет был той последней вещью, избегая которую я тешила себя иллюзией, будто являюсь обычной молодой ведьмой, еще не познавшей истинную магию.

Рашель наградила меня многозначительным взглядом, словно я сказала это вслух, и отложила книгу, давая понять, что время пришло.

Обведя пальцами дверной проем, на котором были вырезаны наши с Джулианом защитные ставы, когда мы только практиковались в рунологии, я набрала в легкие побольше воздуха и переступила порог.

– Молодец, – сказала Рашель, беря меня за руку и подводя к столу. – А теперь давай разберем вещи Виктории и посмотрим, что тебе может из этого пригодиться.

– Так ты этим здесь занималась все это время? – спросила я, следуя ее примеру и открывая шкафы. – Разгребала барахло?

– Ага. Твоя мать была исследователем, как и Исаак. Но если он изучал науку, то Виви – магию. За свою долгую жизнь она насобирала коллекцию артефактов. Не удивлюсь, если мы обнаружим здесь лампу с джинном.

– Было бы неплохо, – усмехнулась я и принялась убираться, откладывая в сторону то, что могло пригодиться нам в каком-нибудь ритуале.

Перья, окуляры, скрижали, кадильницы, ароматизированная смола…

– О чем ты говорила с папой? – спросила я, и от последнего слова Рашель поморщилась, будто съела кислый лимон. – Он был сам не свой с тех пор, как ты появилась. Видимо, вы и при жизни мамы не очень дружили…

– Я отгоняла его от Виктории, как могла, – призналась Рашель, крутя перед лицом хрустальный шар, покрывшийся матовыми пятнами от старости. – Но тогда на берегу он извинился и… заплакал. Раньше мы никогда не говорили с ним вот так, по душам. Я всегда считала Исаака слабаком, но теперь, кажется, поняла, что Виви нашла в нем. Он человек… В лучшем смысле этого слова. Мы оба были готовы пожертвовать ради счастья Виви всем, что имели. Увы, мы не выбираем, кого любить и кто сможет полюбить нас в ответ. – Рашель осеклась и поджала губы. Вероятно, эта тема была все еще слишком болезненной. – Однако что было, то прошло. Сейчас Исаак нужен тебе, и я рада, что он здесь. Лучше иметь хоть каких-то родителей рядом, чем не иметь вообще.

Спорить с этим я не могла. Отложив в сторону ежедневник матери с рецептами овощных пирогов и зелий, я едва слышно призналась:

– Ты тоже мой родитель.

Рашель оторвалась от позолоченных украшений, сложенных в деревянную шкатулку (половина из которых была проклята), и взглянула на меня. Ее кожа уже посерела местами и стала похожа на губку, пойдя пузырями и кратерами, но я прижалась к ней, едва сдерживая всхлипы.

– Ты выросла в прекрасную сильную ведьму, Одри. Вновь увидеть тебя и сказать это лично было пределом моих мечтаний, – мягко произнесла она, приподняв мое лицо за подбородок.

– Я понимаю, просто…

Слишком мало времени вместе. Слишком много вещей, которые мы не успели наверстать. Съездить в город, пройтись по магазинам, купить замену моему красному шарфику из Праги, испорченному ритуалом Диего; съесть хот-доги в Центральном парке на Черч-стрит, отпраздновать вместе грядущий Белтейн и, наконец, подружить Рашель с Коулом, чтобы она перестала звать его атташе-недоучкой.

Вот то малое, что мы должны были сделать, но исполниться чему было не суждено.

– Одри, надо поговорить! Это срочно!

Я взглянула на Зои, ворвавшуюся в кабинет. Запыхавшаяся, со следами белого порошка на лице, она взирала на меня распахнутыми глазами, светящимися желтым, как два солнца. Что-то сильно напугало ее, но поделиться своими страхами она не успела: ее опередил звук горна.

Он сотряс ночь и всю округу, доносясь откуда-то снаружи, вероятно с озера. Стены дома завибрировали, и вместе с ними задрожал и мой золотой браслет на запястье – гримы не на шутку встревожились. Что-то неуловимо менялось, и во мне разлился ледяной ужас в предчувствии беды. Я вдруг ощутила себя такой…

Уязвимой.

– Черт, – выдохнула Зои, прильнув к витражному окну, за которым ничего не было видно. – Опоздала!

– Что именно ты видела, Зои?!

Она смотрела куда-то вдаль, не отвечая, и лишь когда я встряхнула ее за плечи, Зои нервно хихикнула. Горн не смолкал, но гораздо громче для меня прозвучали ее слова:

– У нас гости.

Рашель одним движением вытянула из-за пояса короткий клинок, который у нее всегда был наготове.

– За мной, – скомандовала она.

Мы вылетели из кабинета и сбежали вниз по крутой лестнице. Повсюду хлопали двери: остальные выбегали из своих комнат. Показались даже полусонная Тюльпана и Коул, который наспех вытирался полотенцем. С его волос капала вода, а лицо блестело глянцем.

– Что это было? – спросил он напряженно, когда все собрались.

Сэм схватил Зои за руку, будто мог защитить от того, что надвигалось на нас. Диего тоже вцепился в Морган, а Гидеон – в Коула, который даже не успел удивиться присутствию брата. Но в его руке уже лежал разложенный навахон.

– Никогда не слышала этот звук, – призналась я, вслушиваясь в низкий тембр горна, который не собирался затихать. Этот звук будто ворвался в наш мир из древних скандинавских баллад – предвестник неминуемого, призывающий к битве.

Рашель отодвинула занавески, за которыми хлопали крыльями перепуганные птицы, и я невольно вспомнила день, когда потеряла ее.

– Да, не слышала, потому что на особняк Шамплейн еще никогда не нападали, – произнесла Рашель, жестом веля всем отойти в глубь зала, подальше от двери. – Это клич Нимуэ. Приготовьтесь: кто-то прорвал ее оборону и идет сюда.

VI

Клятвопреступник

Я очнулась от ужасных раздумий в тот миг, когда ураган выбил окна.

Они распахнулись под натиском стихии, многие сорвались с петель, загрохотали и разбились вдребезги. Свет замигал, и темное небо вдалеке спицей пронзила молния. Шторы колыхались, принимая формы человеческих силуэтов, а под нашими ногами хрустело стекло, пока мы группировались в центре гостиной, хватая оружие и пытаясь подготовиться к столкновению, которого было не избежать.

– Разве эта ваша Нимуэ не всемогущий водяной дух, который когда-то потопил самого Мерлина? – спросил Гидеон, нацелив на дверь ружье, которое вытащил неизвестно откуда, как фокусник кролика из шляпы. – Кому по силам победить такую, как она?

– А ты сам как думаешь? – огрызнулся Коул в ответ, и отблески молнии заплясали на зеркальном лезвии его навахона. С вьющейся челки капала вода, пятнами расползаясь по белой майке. – Стоп… Гидеон?! Что ты здесь вообще забыл?

Тот замялся, но так и не удосужился ответить. От ветра хрустальная люстра раскачивалась над нашими головами, как маятник. Щелкнув пальцем по своему золотому браслету, чтобы тот перестал вибрировать и привлекать к себе внимание, я обернулась к Зои:

– Так что именно ты видела?

Она стояла за спиной взъерошенного Сэма, но вовсе не потому, что боялась и пряталась, а потому что не могла двигаться, скованная видениями. Еще никогда я не видела, чтобы Зои уходила в транс так глубоко: порошок блестел на оливковой коже, а янтарные глаза светились.

– Верховная идет, – прошептала Зои голосом, похожим на первые звуки шторма, который зарождался на улице. – Верховная всего, чего коснется. Так она считает. Ферн. – Я была готова услышать это имя, но не то, что последовало за ним. – В этот раз она не одна. Мужчина – наследник традиции, духи которой отвергают его имя. Пришел отплатить долг и забрать ее. – Зои подняла руку, сжимающую потрескавшийся череп Мари Лаво. – И еще двое. Я их не знаю… Девушка и юноша. Эмиральда и Хоакин. Она – воплощение пустыни и жажды. Он – дикость тропического леса. Подождите… Есть еще кто-то… Держится поодаль, в тени. Кажется, пришел не с ними. Моложе, красивее, яростнее… И безумнее. О Боже… Что с ним не так?

Дыхание у меня перехватило. Я резко подалась к Зои, но Сэм остался стоять между нами, слишком напряженный, чтобы подпустить к ней хоть кого-то, даже меня.

– У него глаза, как у меня? – спросила я Зои, пристав на носочки и выглядывая через плечо Сэма.

Зои, не моргая, застыла с черепом в руке… и кивнула.

– «Это неправильно, – сказала она не своим голосом. – Быть вдали от той, с кем ты делил утробу матери и любимые игрушки».

Джулиан.

– Но это невозможно…

Я поднесла к глазам ладонь: ее рассекал бледный шрам, оставшийся в память о нашей с Джулианом клятве свидеться вновь спустя год, на Самайн. Он не ныл и не кровоточил. По крайней мере пока.

– Черт! А я ведь после той стычки в Кливленде зарекся, что больше никаких магических драк, – выругался Сэм, и за этим последовала череда брани, от которой, кажется, завяли цветы на кухне. Одетый лишь в «боксеры» и черную футболку, босой, он перезарядил полицейский «глок», который смотрелся крайне нелепо сейчас. – Меня снова уберут первым, да?

– Да, – хмыкнул Коул, сместив его плечом с первой линии. – Поэтому держись за нами.

– Еще чего! Я еще только за калеками не прятался, – фыркнул Сэм без обиняков.

Коул скривился и вперил слепой взгляд в дубовую дверь, которая не поддавалась ни рьяному ветру, ни звуку горна, сотрясающему близлежащие городки. Особняк несколько веков служил неприступной крепостью и должен был прослужить еще столько же. Даже малое сомнение в этом оскорбляло память моих предков: десятки ведьм Шамплейн ткали защиту этого дома, как из пряжи. Нить за нитью они окутывали его, делая недостижимым для злых сил и тех, кто хотел причинить нам вред. Каждая ведьма могла чувствовать себя здесь в безопасности. Однако… «Ничто не вечно», – любила повторять мама. Неужели наш ковен тоже?

– Я не смогу сражаться, Одри, – предупредил меня Диего, когда нас едва не смело порывом ветра, бушующего в доме, как на открытом холме. Он принес с собой запах могильной земли и гниющих листьев. Диего пригибался к полу, обессилевший. – Либо я удерживаю Рашель в этом мире, либо сражаюсь. Третьего не дано.

– Я – лучшее, что вы можете противопоставить Ферн на поле боя, – заявила Рашель самоуверенно, выставив катану. – Но ты не должен рисковать собой или кем-то другим, Диего. Если почувствуешь, что давление слишком велико, – отпускай.

Он кивнул, а я, не готовая мириться с таким поворотом событий, уставилась на Рашель. Но она уже отвернулась к лестнице, не заметив этого, и принялась раздавать указания:

– Диего, Морган, вы идете на чердак. Запритесь в кабинете Виктории. Ваше прямое участие не требуется. Задача Диего – поддерживать мои силы, а ты, милая, – она взглянула на Морган, растерянно прижимающую к себе гримуар, и при виде ее оленьих глаз жесткое лицо Рашель смягчилось, – отыщи в книге лучшее защитное заклинание и постарайся восстановить защиту дома, но только не высовывайся, поняла?

Девочка кивнула, и тяжелая рука Диего в агатовых перстнях легла ей на плечо. Вымученно улыбнувшись, он подтолкнул Морган к лестнице и поспешил следом.

– Зои, – Рашель обернулась к ней, все еще пребывающей в магической прострации: зрачки ее бегали, будто она лихорадочно листала альбом с картинками. – Следи за ними. Говори мне все, что видишь. А ты, Сэм, считай себя ее личным атташе.

Сэм снял «глок» с предохранителя, демонстрируя свою готовность, и пришел черед Гидеона с Коулом:

– А вы, мальчики, не должны отходить от Одри ни на шаг. Цель того, кто явился сюда, – наша Верховная. Если Джулиан тоже здесь, он доберется до Одри любой ценой. Вы должны быть начеку и… Гидеон, ты слушаешь?

Тот смотрел куда-то сквозь Рашель, погруженный в свои мысли, но пришел в чувство от толчка Коула под ребра.

– Да-да, я готов.

– Отлично. Запомните вот что…

Слова Рашель растворились в белом шуме. Всем моим вниманием завладела маленькая полупрозрачная фигурка мальчика. Он стоял на ступеньках лестницы и обнимал медвежонка с пуговицей вместо одного глаза.

«Одри!» – позвал он.

Я развернулась, застыв напротив него, и часто-часто заморгала, пытаясь прогнать наваждение.

«Одри, я замерз, – проныл мальчик, сильнее прижимая к себе медведя. – Закрой окна, пожалуйста».

Волнистые пшеничные волосы, выгоревшие на солнце тем знойным летом, что предшествовало его смерти. Сердцевидное личико, синяя пижама с пестрыми лягушками и, главное, фамильные серые глаза, которые говорили все о нашем происхождении, избавляя от необходимости представляться.

Не узнать в призраке моего младшего брата Ноа было невозможно.

– Одри?.. Что-то не так?

Рашель проследила за моим взглядом, но, как и ожидалось, ничего на лестнице не увидела.

Я глубоко вздохнула, провожая глазами пятилетнего малыша. Взбегая по ступенькам, непомерно высоким, он то и дело спотыкался, как и при жизни. С трудом заставив себя отвернуться, я натолкнулась на выражение непонимания, застывшее на лицах друзей.

– Ну? – вздернула бровь Тюльпана, показывая, что они все ждут только меня.

Но был кое-кто, кто ждал меня гораздо сильнее.

– Мне надо закрыть окна в доме.

– Чего? – хором отреагировали Гидеон, Коул, Рашель и Тюльпана.

Ох, это будет непросто.

– Ты ведь сказала, я ваша Верховная, – напомнила я Рашель, и, судя по тому, как сморщился ее нос, ей не понравилось, как ловко я обратила ее слова против нее же. – Я знаю, что надо делать, и сейчас мне нужно наверх… Просто поверьте мне. Все в норме, Рашель.

Удивительно, но впервые этих слов хватило, чтобы подозрение и смятение в ее глазах улеглись. Она сдержанно кивнула и, хотя по-прежнему не понимала моих планов, бросила взгляд на Коула с Гидеоном.

– Они все равно должны пойти с тобой. Это не обсуждается.

– Хорошо, пусть так.

– Я тоже могу пойти, – вдруг подал голос Исаак, высунувшись из-за колонны: в густой темноте были видны лишь его очки. Они отсвечивали, мешая увидеть, напуган он или полон решимости. Но судя по тому, как Исаак сжал в руке до дрожи знакомый титановый циферблат, это была все-таки решимость. Я почувствовала ужас при виде проклятых часов, прежде спрятанных в шкатулке в моей спальне. После инцидента в Кливленде трещина на них расползлась еще больше: они явно были сломаны, а оттого становились еще опаснее. – Я могу пригодиться вам, если…

– Если что? – огрызнулась Рашель, и Исаак сник под ее холодным взглядом. – Наденешь проклятые часы и впустишь в свое тело диббука? Ты в своем уме?! Не хватало нам еще с тобой бороться!

– Я могу подчинить демона! В прошлый раз у меня почти получилось…

– В прошлый раз Коул отрезал тебе руку, – напомнила Рашель сухо и выхватила у него часы. – Нет. Это исключено. Ступай к Диего и Морган – им может потребоваться даже твоя помощь.

Исаак насупился от мимолетного, но очень обидного «даже» и скомканно извинился передо мной, прежде чем неохотно выполнить поручение Рашель и уйти.

– Эй, а я? – воскликнула Тюльпана, подняв руку. – Обо мне все забыли? Я вообще-то тоже часть ковена!

– Надо же! С каких пор ты стала считать себя его частью? – ощетинилась Рашель. – Мне на той стороне открывался прекрасный вид на все твои жалкие попытки свергнуть Аврору. Не думай, что я отпущу тебя защищать Одри. Будешь здесь со мной встречать Ферн и защищать сердце Шамплейн.

– Ты что, мне не доверяешь?

– Какая проницательность!

Тюльпана закатила глаза так, что на миг я увидела лишь белки ее глаз. А тем временем мороз распростер свои липкие лапки вдоль моего позвоночника, подобравшись к затылку, когда вновь раздался детский зов:

«Одри, ты идешь?»

– Вот, – сказала я, сняв с себя золотой браслет и застегнув его на запястье Рашель быстрым движением. – Они тебе помогут.

Тьма, откликнувшись на призыв, заструилась по драгоценному металлу и расползлась в стороны, принимая форму трех демонических котов. Рашель, незнакомая с гримами лично, поморщилась, когда они невесомо взобрались по ее спине. Их красные глаза горели жаждой и голодом – все как всегда. Вот только оскаленные слюнявые морды выглядели особенно недовольными.

– Мы выбирали тебя, а не ее! – возмутился Эго.

– Мы не дрессированная домашняя кошка, чтобы нами помыкать, – подхватил Спор.

– И ты нас забыла покормить, – напомнил Блуд. – Снова.

Я устало вздохнула, и Рашель брезгливо стряхнула с себя котов, судорожно пытаясь снять браслет.

– Знаешь, это вовсе не обязательно. Не думаю, что от полудохлых кошаков будет существенная польза, – пробормотала она, боязливо косясь на них, и гримы оскорбленно распушили связанные хвосты.

– Что?! Ты в нас сомневаешься? – мяукнул Эго, вскочив на тумбу с торшером так резво, что двое других котов болезненно застонали, вынужденные последовать за ним. – Мы стоим целого войска македонских аргираспидов![3] И мы докажем тебе это!

Я не поняла, что это было – ловкая манипуляция Рашель, благодаря которой она заставила гримов повиноваться ей, или же чистая случайность. Похоже, даже шеду счел Рашель достойным конкурентом: впервые чья-то неприязнь разожгла в них не приступ лени, а чувство соперничества.

Решив, что это к лучшему, я двинулась к лестнице.

– Значит, этим вы занимаетесь на досуге? – хмыкнул Гидеон мрачно, свесившись через перила и взглянув на Тюльпану, которая принялась рассыпать морскую соль перед входом в дом и шептать заклятия на немецком. – Мусорите и деретесь с другими ведьмами?

– Ой, помолчи! – отмахнулся от него Коул. Он бодро вышагивал по ступеням, причем самостоятельно, отпихивая локтем Гидеона, когда тот пытался придержать его. – Я вообще не понимаю, что ты здесь делаешь. Ты ведь не звонил мне и не говорил, что собираешься приехать…

– Я заскочил по дороге. С кленовой фабрики ехал…

– Разве она не в Уэстфорде? Это же в ста милях от…

Передернувшись и осознав, что сейчас точно не время для разборок между братьями, я остановилась и вклинилась между ними.

– Закройте все окна на третьем этаже, – указала я вверх. – А я закрою на втором.

– Рашель ведь сказала ни в коем случае не оставлять тебя без присмотра, – запротестовал Коул.

– Чего тебе вообще приспичило закрывать эти окна? – подхватил Гидеон, передернув затвор ружья.

– Так надо. Это для… заклятия-оберега, – соврала я. – Все должно быть… эм… герметично, чтобы магия наружу не вышла.

Одна бровь Коула поползла вверх. Но спорить он не стал: то ли чтобы не разделяться с братом, который уже спешил на третий этаж, то ли из верности мне и моим решениям.

– Будь осторожна, – только прошептал Коул, прекрасно сознавая подвох, но зная, что он не в силах ни на что повлиять. Наши пальцы сплелись, и от щемящей любви к нему его кожа, шероховатая и испещренная ссадинами, казалась мне нежнее шелка. – Обещай не делать глупостей. Ты их очень любишь, я знаю, но давай подыщем тебе другое хобби.

Я нервно хихикнула, с трудом игнорируя топот детских босых ног. Коул не мог видеть моего младшего брата, но будто ощущал чье-то присутствие, нервно дергая плечом, когда Ноа подходил к нам слишком близко.

Обхватив руками разбитые щеки Коула, заживающие после тренировок медленнее, чем мне бы того хотелось, я выдавила улыбку, которую он не увидел.

– Возвращайтесь как можно быстрее, – прошептала я Коулу, запечатлев на его губах короткий поцелуй. – И делайте это как можно тише.

Коул резко переменился в лице и уже было открыл рот, но я приложила к нему палец. Тогда он, немного поколебавшись, отступил, сделавшись сосредоточенным и собранным, как никогда раньше.

– Да будет так, моя Верховная.

Убедившись, что Коул последовал за Гидеоном наверх, я пригладила рукой растрепанные волосы и двинулась следом за призраком прошлого навстречу еще одному.

«Одри, ты ведь почитаешь мне перед сном? – спросил Ноа, сонно зевая, будто утомился от полуночных гуляний с мишкой наперевес. – В прошлый раз мы не дочитали, чем кончилась история Короля-лягушонка».

Во рту осел медный соленый привкус. Я не сразу поняла, что таковы на вкус слезы, которые приходилось душить и сглатывать.

«Идем! Быстрее! Пока монстр снова из-под кровати не вылез», – взвизгнул Ноа, скрываясь за углом.

Я прекрасно помнила этот день. Гроза, такая же сильная, как и сегодняшняя, подпалила орешник на заднем дворе, а вместе с тем сожгла и любимые качели Ноа. Он проснулся от очередного небесного взрыва и вбежал на кухню к гувернанткам в той самой пижаме. Позже она запачкалась кровью, брызнувшей от удара об угол маминого алтаря… Но это было позже. А в тот день я успокаивала его – лелеяла на руках, как собственного ребенка, пока Виктория была в отъезде по делам ковена. Ноа так сильно замерз – не столько от непогоды, сколько от страха, – что мне пришлось еще два часа отпаивать его какао и читать сказки.

«Сюда!»

Я пересекла узкий коридор и подошла вплотную к двери в детскую комнату, из-за которой лился мягкий зернистый свет от музыкального ночника. Мелодия давно заглохла, и ночник лишь жалобно скрипел, освещая отпечатки ладоней и желтой краски на стенах – Ноа обожал разрисовывать обои. В его спальне все осталось нетронутым: узкая постелька в форме лодки, заправленная голубым велюровым одеялом; под занавесками восседали игрушки и оловянные солдатики, сторожащие подоконник. Зои прибиралась здесь сама, чтобы я не видела и не вспоминала, каким крохотным и невинным был мой младший брат, которого смерть все равно не пощадила.

Воздух в комнате стоял влажный, пропитанный озоном. Я медленно прошла к распахнутому окну и налегла на неподатливую ручку. Раскат грома, последовавший за ослепительной вспышкой, прокатился по всему Шамплейн.

Призрак малыша, наблюдающий за мной с порога комнаты, удовлетворенно кивнул, когда окно закрылось. Ноа не отбрасывал тень и пропускал свет сквозь себя. Он улыбнулся мне и сел на ковер с росписью железных дорог, раскрывая перед собой книгу про Короля-лягушонка, настоящую, в твердом бархатном переплете.

«Ну что, начнем?»

Я оторвала взгляд от черно-белых картинок на страницах и медленно наклонилась к Ноа. Мои пальцы прошли сквозь его прелестную светловолосую голову, развеивая не призрака, но иллюзию.

– Одно из моих любимых воспоминаний, – прошептала я. – Зачем так жестоко, Джулиан?

Дверь скрипнула, и от нее отделился длинный силуэт. Свечение ночника затанцевало на прекрасном, но безразличном лице.

– Прости, – сказал Джулиан, словно бы и впрямь сожалея. – Поддался ностальгии.

Я думала, что готова к этой встрече, что, столкнувшись с Джулианом лицом к лицу, смогу выстоять под его масленым взглядом, алчно пожирающим мои губы, на которые он смотрел чаще всего. К этому моменту я должна была стать полноценной Верховной ведьмой, освоив все восемь даров, а за окном должна была стоять поздняя осень, украшенная хеллоуинскими костюмами гудящей ребятни. Но я все еще не была такой Верховной, и для осени было слишком рано.

– Как? – только спросила я, перебирая в голове все условия нашего договора, который не мог допустить таких чудовищных нарушений.

И все же Джулиан стоял передо мной во плоти – живой, невредимый и даже не стонущий от боли из-за такого мизерного расстояния между нами. А ведь именно он нарушал клятву – его страдания должны бы быть адскими!

В ответ он поднял правую ладонь, которую, как и мою, должен был украшать ритуальный шрам. Но его там не было. Как, впрочем, и ладони.

На месте запястья виднелся безобразный стык кожи с металлом, а ладонь заменял изящный протез из стерлингового серебра, инкрустированного белыми опалами. Они скорее были украшением, чем выполняли какую-то практическую функцию. Весил такой протез, похоже, нехило – приложись им по затылку, и жертва уже не встанет.

– Ты отрезал себе руку? – ахнула я, попятившись.

Он улыбнулся, и улыбка эта больше походила на оскал гончей – предвкушающая, болезненная. Хотелось бежать со всех ног при виде нее. А когда Джулиан шагнул ко мне, я едва совладала с желанием выпрыгнуть в окно.

Крутящийся ночник замер, и блики застыли на прекрасном лице Джулиана, уродуя и извращая его черты. Красота была дана ему с лихвой, как компенсация за то, что не была дана человечность.

– Посмотри! Это все ради тебя, – произнес он с благоговейной дрожью в голосе и подставил протез под струи света, плавно сгибая и разгибая пальцы, чтобы продемонстрировать всю гениальность его «решения». – Лучше, чем настоящая рука. Ферн постаралась на славу! Нашему отцу можно было бы такую же сделать. Слышал, он тоже без руки остался… Иронично, не находишь? Я имел возможность пару раз понаблюдать за ним. Такой смешной! Как мать вообще умудрилась лечь с ним в постель?

Я тряхнула головой, не позволяя праздной болтовне Джулиана запутать меня.

– Как?! – повторила я настойчиво, глядя ему в глаза: они горели в темноте, зараженные безумием.

На лбу Джулиана выступила вена – он тщательно обдумывал свой ответ, прежде чем сказать:

– Рука сильно кровоточила каждый раз, как я пытался увидеть тебя…

– Да, так и должно быть! Потому что мы повязаны договором, Джулиан. А ты его нарушил!

– К черту договор! – заорал он и импульсивно подался ко мне, но притормозил, заметив, как я выставила вперед руки, готовая обороняться. – Я скучал по тебе, Одри… Я не мог спать, есть, думать, лишенный даже права подсмотреть за твоей жизнью. Это неправильно – быть вдали от той, с кем ты делил утробу матери и любимые игрушки… Отрезать руку – малая плата за возможность снова тебя коснуться. Вот что ты делаешь со мной, сестра. Вот насколько я тебя люблю. Разве не все женщины мечтают иметь такую власть над мужчинами?

– Тебе лечиться надо, – сглотнула я.

Джулиан ухмыльнулся:

– А по-моему, это романтично. Мне, к сведению, руку пришлось по старинке рубить. Ферн долго протестовала…

– Не думала, что когда-нибудь скажу это, но Ферн явно благоразумнее тебя. Ты перешел все границы, Джулиан. – Он фыркнул, но я упрямо продолжила, ткнув пальцем в свою раскрытую ладонь: – Видишь это? Мой шрам все еще здесь. Клятва действует, и тебя ждет расплата. Думаешь, избавился от метки – разрушил свою часть договора? Магия не так работает!

– Ты вздумала учить меня правилам магии?! – вспыхнул он, надвигаясь грозовой тучей. Комната Ноа была достаточно большой, чтобы лавировать среди вещей и держаться от него на расстоянии, но слишком маленькой, чтобы сбежать или спрятаться. – Я и без тебя все знаю! Это просто… временное решение. На одну ночь. Потом я придумаю что-нибудь еще или… Или прикую себя цепями к батарее, чтобы дожить до Самайна и не сойти с ума от тоски.

Обычно смех разряжает обстановку, но только не смех Джулиана. Я прижалась спиной к стене и отползла в сторону, стараясь не пялиться на раскрытую дверь, за которой уже притаились две тени.

– Где сейчас Ферн? – спросила я и, наступив своему страху на горло, шагнула к Джулиану. Этот жест доверия он воспринял так радушно, что не заметил за своей спиной Коула, который раскрыл навахон одним движением.

– Атакует с берега.

– А твоя роль…

– На подхвате. Она не знает, что я уже в доме. Впрочем, не думаю, что для нее это станет сюрпризом. Она в курсе, какую слабость я питаю к тебе и что я не смог бы устоять перед соблазном увидеть тебя прежде, чем все закончится, – промурлыкал Джулиан таким влюбленным голосом, будто мы были на свидании.

Он подошел совсем близко, и я податливо его подпустила, давая время Коулу и себе. Даже когда Джулс мягко взял мои руки и поднес к губам, целуя каждый палец, я не отпрянула от него в отвращении, как бы ни желала этого.

– Прежде чем все закончится? – спросила я, сдерживаясь, чтобы не закричать от его ласки и противного ощущения холодного протеза. – Зачем именно пришла Ферн?

– Чтобы напомнить о себе… И чтобы забрать свое, конечно. Я здесь с той же целью.

Джулиан нагнулся и взял меня за подбородок, приближая к своему лицу. Пепельно-русые волосы защекотали мне лоб. Прежде чем наши губы встретились и меня бы стошнило, со свистом взмахнул навахон.

Коул подкрался совсем бесшумно и занес клинок над головой Джулиана. Еще секунда – и он бы отделил ее от шеи, но брат повернулся в последний момент и выставил перед собой серебряную ладонь. Глаза его хищно сузились.

– Быстро, охотник, но недостаточно.

Навахон заискрил при столкновении с протезом. Джулиан сомкнул на лезвии металлические пальцы и дернул его на себя. Зарычав, Коул вырвался и занес навахон снова. Удивленный такой наглостью, Джулиан выставил магический щит, но тот не выстоял: Коул рассек его так же легко, как воздух.

– Хм, когда мы встречались в прошлый раз, этого меча у тебя не было, – заметил он, отскочив за книжный шкаф и разглядывая издалека сверкающий навахон. – Закаленный… Рукоять из палисандра и знак Шивы. Однажды я уже сломал такой, а потом и шею той, что его носила. Тебе крупно повезло, охотник. Твое оружие так же неуязвимо для магии, как и ты, но нестрашно: я справлюсь с тобой и без нее.

Коул молчал, обратившись в слух. Заходили желваки и заскрежетала челюсть, будто у него на зубах был песок. Он смотрел в пол, но зеркально отражал каждое движение Джулиана: тот двигался назад – Коул вперед, тот вправо – Коул влево.

Я метнула панический взгляд на дверь. Где же, черт возьми, Гидеон?!

– Будем считать твой навахон форой. Ты ведь теперь у нас калека, биться с тобой унизительно. То, что Одри до сих пор не выгнала тебя, говорит лишь о ее добром сердце. В детстве она тоже таскала домой ворон с подвернутыми лапками, – подразнил его Джулиан, но ни один мускул на лице Коула не дрогнул. Еще в тот миг, когда прозвучал горн Нимуэ, он утратил свою дурачливость, уступчивость и милосердие – теперь передо мной стоял охотник на ведьм, а не человек. – Хочешь реванш?

– Реванш, – ответил Коул бесцветным голосом и занял позицию, такую же, как на тренировках Рашель.

Во всем доме будто остались только мы втроем, но и я была здесь лишней.

– В сторону, Одри! – приказали они оба, и я успела вовремя пригнуться, когда навахон Коула разрезал картину над моей головой, не поспевая за скоростью Джулиана.

Это была вовсе не битва, а дуэль. Джулиан и Коул сошлись в поединке не для того, чтобы положить конец войне за Верховенство, а чтобы каждый смог доказать свое превосходство. В их сражении было столько же личного, сколько и в моем противостоянии Ферн: они должны были завершить начатое любой ценой.

Коул стоял в центре комнаты, прижимая к плечу лезвие навахона и склонив голову, чтобы слышать пространство вокруг. Перехватив серебряную руку Джулиана, целящуюся ему в лицо, Коул ударил его рукоятью меча в живот и швырнул в стену.

– Слух… – догадался мой брат в какой-то момент, переводя дыхание, и его разбитые губы тронула недобрая усмешка. – Вот как ты это делаешь. Интересно.

Я не сразу поняла, что он задумал, но когда Джулиан плавно подошел к книжному шкафу и приложил к нему ладонь… Вся комната вдруг завибрировала, загудела, исторгая почти человеческий крик, будто ожили пережитые здесь трагедии. Я покачнулась, оглушенная не меньше чем Коул, лишенный своего последнего преимущества.

По крайней мере так считал Джулиан. Он прошептал заклятие, и серебряные пальцы его протеза сплелись вместе, образуя тонкий изгиб мизерикорда.

Крик застыл у меня в горле, но еще никогда Коул не выглядел таким спокойным – умиротворение и решимость наполняли его, как сосуд, меняя и направляя. Обхватив обеими ладонями навахон, он выпрямился, прижал его к груди и глубоко выдохнул, прежде чем обернуться и встретить серебряный клинок Джулиана.

Раздался металлический звон, и выстрелил сноп искр. Не ожидая отпора, брат ушел в глухую защиту, позволив Коулу перехватить инициативу боя. Удар за ударом тот принялся оттеснять колдуна к стене, продолжая полосовать выставленный протез.

Поняв, что его маневр с шумом не сработал, Джулиан ловко ушел с линии атаки, но Коул развернулся и пнул его коленом в живот. Очередной взмах лезвия очертил скулу Джулиана, прорезая до кости.

– Как так получилось, что, ослепнув, ты стал драться лучше прежнего? – спросил Джулан, кашляя и растирая солнечное сплетение.

Коул отряхнул навахон от крови и расправил плечи. Ему тоже изрядно досталось: челка слиплась, дыхание было хриплым из-за разбитого носа, а щеки алели, выдавая усталость.

– У меня был хороший учитель, – ответил Коул, вытерев тыльной стороной ладони испачканное лицо. – Кстати, ты ее убил.

Джулиан удивленно приоткрыл рот. Не тратя драгоценные секунды, Коул рванул вперед, а я скрестила пальцы и потянулась к ним обоим.

– Contritum…

Но едва Джулиан поморщился от моих чар, как что-то вытолкнуло меня из комнаты и из реальности.

Особняк был таким огромным, что, находясь в одном его конце, можно было не знать, что происходит в другом. Передо мной пронеслись витражные окна: в них четверо моих друзей отбивались снаружи от двух неизвестных колдунов и их подручных, напоминающих гибридов склизких жаб и клыкастых горных львов. Под ногами Сэма вилась дымка, втягиваясь в его кожу и превращая обычного полицейского в мантикору с горящими рубиновыми глазами и ядовитым скорпионьим хвостом. Через него перепрыгнула Рашель, вонзая катану в одно из существ. Зои не двигалась, но двигались ее губы: вероятно, она предсказывала движение каждого, кто пытался подступить к ним слишком близко и прорваться внутрь дома. В ее руке лежал череп Мари Лаво: из него исходило сияние, как от лампы, и на миг мне почудилось, будто его зияющие глазницы смотрят на меня. Вокруг двигалась Тюльпана: я никогда не видела, чтобы кто-то так ловко управлялся с четырьмя элементами стихий одновременно.

Потом все вокруг вновь закрутилось, как в калейдоскопе. Рывок…

Хруст замерзшей травы и гальки под ногами. Вихрь ветра, пробравшегося под одежду. Где-то неподалеку шумел прибой. Запах рома и кубинского табака смешался с ароматом хвои. Вспышка молнии осветила вермонтский лес, над которым низко висели чернильные тучи, заслоняя звезды.

Меня оглушило громом, и голова загудела. Я завертелась на месте, вглядываясь в темноту и различая лишь очертания деревьев, выстроившихся вокруг кольцом. Сложно было сказать, в какой стороне находится дом, ведь я очутилась в глубине леса.

– Какого черта?..

– Ничего личного, голубка, – сказал Рафаэль, выйдя из тени. Он держал в руках плетеную куклу вуду с прядью моих волос, из головы которой торчала швейная игла. Когда его палец надавил на игольное ушко, мои виски пронзило болью. – Как ты знаешь, я бизнесмен. А честный бизнесмен обязан возвращать свои долги, чтобы поддерживать репутацию.

Я жадно хватала ртом воздух и развернулась, надеясь скрыться в лесу, но уже на втором шаге почувствовала, что обездвижена. Перевязав ноги куклы шерстяной нитью, Рафаэль занялся ее руками – мои запястья тут же скрестились вместе, связанные тоже. Черная кожа Верховного колдуна Вуду блестела от испарины, а жакет был изрядно потрепан: на фиолетовом жаккарде виднелось несколько дыр от пуль. Очевидно, Рафаэлю успело достаться от Сэма, пока он пытался телепортировать меня из дома.

– Идиот, – выдавила я, хотя язык с трудом ворочался во рту. – Ферн тебя использует…

– Это был честный обмен: она мне – ритуал, дающий больше силы, чем у Зои, чтобы Мари Лаво избрала преемником меня. Я ей – любую услугу в любое время, когда она попросит. Ферн призвала меня сегодня – значит, пришло время вернуть должок. Как я и сказал: ничего личного, Одри.

Я втянула воздух сквозь стиснутые зубы и улыбнулась из последних сил.

– Без проблем, Рафаэль. Ничего личного.

Я закрыла глаза, как учила Тюльпана, и отпустила себя. Зачесались десны, и ребра вывернулись наизнанку. Обнажились животные инстинкты. К счастью, наши уроки прошли не зря.

Кукла вуду в руках Рафаэля вдруг утратила силу – та, к кому она была привязана, перестала существовать.

– Ох, Самеди, – вскрикнул Рафаэль, когда ему в лицо бросилась оскалившаяся норка.

Когтистые лапки ожесточенно драли его одежду и лицо, раздирая плоть и ткань. Я вгрызалась в любое место, до которого могла добраться. Неуловимая и проворная – пожалуй, именно эти качества были присущи мне в жизни, а потому воплотились в серой шкуре. Я действовала инстинктивно, так, будто всегда жила в лесу и каждый день боролась с хищниками в десять раза крупнее меня. Я успела приноровиться хлестать Рафаэля хвостом, прежде чем мне все же удалось вырвать у него куклу и разгрызть ее пополам.

– А ты хитра. Лисица подошла бы тебе больше, – усмехнулся Рафаэль, слизывая кровь с прокушенного пальца, когда я, перевоплотившись обратно, поправила смятую одежду и демонстративно растоптала куклу сапогом. Было так холодно, а в меху так тепло, что я с трудом заставила себя его сбросить. – В прошлую нашу встречу даров у тебя было поменьше.

– А у тебя совести было побольше! – ответила я раздраженно. – Влез в политику чужого ковена и помогаешь двум психопатам прыгать на балансе космоса, как на батуте. Почему все так одержимы этим гребаным Верховенством?!

– Тебе не понять, – оборвал меня Рафаэль, вытаскивая из-под полы пиджака еще один вуду-атрибут – колокольчик Grans Bwa, призывающий лесных духов. – Ты золотая девочка! Твое Верховенство незыблемо согласно традициям вашего ковена, а нам, в Вуду, приходится бороться, чтобы урвать самый лакомый кусок. Мне все равно, что Ферн хочет сделать с тобой и Шамплейн. Я здесь только для того, чтобы…

– Вернуть должок, да-да, я поняла, – закатила глаза я.

Рафаэль рассмеялся. И я покрылась мурашками, но ни он, ни холод не были тому виной. Кто-то задышал мне в затылок, когда Рафаэль потряс своим деревянным колокольчиком и вдруг начал таять в воздухе.

– Выдохни, ma chérie[4]. Мой долг уплачен. Дальше тобой займутся мои добрые друзья. А мне пора навестить сестренку…

Эти «добрые друзья» Рафаэля, которые явились на его звон, оказались не чем иным, как болотными или блуждающими огнями. Они вспыхнули по периметру опушки, словно пламя свечей, хаотично рассредоточившись по ивовым ветвям. Я знала, что они обитают в лесах Шамплейн, но никогда не видела их так близко. Играя сахарными сине-зелеными оттенками, они выглядели безобидно, но я прекрасно помнила легенды: в древности болотные огни принимали за неупокоенные души утопленников, и не зря. Сойдешь за ними с дороги – утонешь тоже.

– Трус! – закричала я в пустоту, швырнув камень в туманную дымку с запахом горького чили, которая осталась вместо Рафаэля.

Он исчез, бросив меня и не оставив иного выбора, кроме как следовать тропой из злополучных огней. И я последовала.

Лес, который еще минуту назад казался непроходимой стеной, расступился. За смородиновыми порослями пролегала дорожка из мелкого гравия. Болотные огни, колышущиеся и мерцающие, облепили ее, затухая за миг до того, как я бы наступила на них. Вокруг не было ни намека на человеческое присутствие: только шуршание влажных листьев и плач грома в небе, которое никак не могло разразиться дождем. Пришлось обнять себя руками, чтобы защититься от колючего ветра, пытающегося выдуть из меня душу.

– Хорошо вам, – буркнула я себе под нос и попыталась пнуть огонек носком сапога, но не вышло. – Вы хотя бы не мерзнете.

«Ты тоже не будешь мерзнуть, если умрешь».

Голос, как колокольчик Рафаэля – чистый и звонкий, но не предвещающий ничего хорошего. Я не поняла, что это было – констатация факта или угроза, – но на всякий случай пинать огни перестала.

Когда мне начало казаться, что дорога тянется бесконечно, а лицо заныло от хлестких ударов веток, впереди показался обрыв. Последний зеленый огонек растаял, попрощавшись со мной, смеясь, и я погрузилась в темноту, смягченную бликами озера, которое отражало вспышки грозы.

– Красивый вид, правда? – спросила Ферн, созерцая вид на утесы и Шамплейн. С такой высоты озеро казалось необъятным морем. – Извини за этот цирк. Вокруг тебя нынче столько ведьм и защитников развелось, что и пяти минут спокойной беседы не выкрасть. Вот и пришлось вместо этого красть тебя.

Она щелчком пальцев зажгла болотные огни, и они выстроились за ней шеренгой. Вокруг стало светло, как днем, и почти уютно, будто бы мы с Ферн пришли сюда на пикник.

Одетая в бордовую толстовку свободного кроя и спортивные кроссовки, она выглядела так же буднично, как и вела себя. Будто не имела к нападению на мой ковен никакого отношения. Белокурые волосы с медовым оттенком венком оплетали ее голову, а губы напоминали клубничный мармелад – пухлые и красные. Впервые я видела участки ее кожи, обычно прикрытые одеждой: из-под коротких штанов выглядывали худые лодыжки, изрубцованные полукруглыми знаками, похожими на спилы дерева. Я сглотнула.

– Присядешь? – спросила она, похлопав по месту рядом с собой на упавшем стволе ивы, что служила ей скамьей.

От этой фамильярности меня затопило волной удушливого гнева.

– Одри, – взмолилась она, наблюдая, как я, не колеблясь ни секунды, начинаю шептать одно из старых заклятий Авроры. – Я пришла не драться.

Ферн не выглядела удивленной, когда я выставила вперед руки и наложила пальцы друг на друга, заключая ее в воображаемую клетку. Гнев за все, что произошло со мной, с Коулом и моей семьей, требовал выхода, пробуждая тьму, которая хотела излиться. Но едва я успела договорить первые строки заклятия, как кто-то перекрыл мне доступ к кислороду и к колдовству.

– Тш-ш, – дыхание Гидеона обожгло ухо, когда его руки подхватили меня и бескомпромиссно сжали: я оказалась в плену его врожденной невосприимчивости к магии, и заклятие оборвалось. – Успокойся.

Его пальцы надавили мне на гортань, но несильно – позволяя дышать, но мешая сделать что-либо еще. Я почувствовала себя такой беспомощной и жалкой, но вовсе не из-за насмешливого взгляда Ферн, а из-за предательства. Во рту словно разлилась кислота: оказывается, предательство на вкус как прокисший лимон.

– Что ты делаешь? – прошептала я, скосив глаза на странное металлическое копье, которым Гидеон прижал мои руки к телу, не давая вырваться.

Рукав его черной кофты задрался почти до локтя. Свежая метка, с издевкой начертанная в том же месте, где метка Коула, светилась оранжевым.

– Господи… Что же ты натворил, Гидеон?

На этот вопрос, как и на предыдущий, он не ответил. Только дождался, когда львиная доля напряжения уйдет из моего тела, чтобы немного ослабить хватку.

– Это ты расправился с Нимуэ и открыл для Ферн проход в Шамплейн, – прошептала я, не поворачивая головы и чувствуя теплую гладкую щеку Гидеона, которой он прижался к моей. Все начало вставать на свои места. – В доме, когда ты рассыпался передо мной в благодарностях за жизнь Коула… Когда обнял…

– Мне просто нужно было срезать у тебя клок волос.

Голос Гидеона надломился – и это было единственное, что убеждало меня в его неравнодушии ко мне и к происходящему. Он стоял, как мраморная статуя, и был таким же мраморным внутри. Бесчувственный. Все это время.

Будь у меня свободны руки, я бы дотянулась до волос и наверняка бы обнаружила, что одна из прядей на затылке короче остальных. Теперь она красовалась на растоптанной кукле вуду.

– Как ты уговорила его предать нас? – спросила я, сглотнув и почувствовав на горле жесткие пальцы Гидеона.

Ферн вскинула брови и захохотала, схватившись за сердце.

– Гидеон никого не предавал – он просто сделал разумный выбор. Я гарантирую его брату безопасность и позволю дожить до благородной седины, а тебе – что мы решим все разногласия цивилизованным путем, без кровопролития. Ни один волосок не упадет с твоей головы или головы Коула, пока Гидеон служит мне. По-моему, это взаимовыгодные условия, тебе так не кажется?

Я осторожно повернула голову. В весенних глазах Гидеона играла зелень леса, объятого ночью и грозой. Он не смотрел на меня, устремив взгляд куда-то в даль от Ферн и всего мира. Просто делал, что должен, как и все, в чьих жилах текла кровь Гастингсов.

Убедившись, что я не собираюсь бежать, он отошел и встал рядом с Ферн, оперевшись на свое копье, по которому, до самого острия, вилась ковка из виноградных лоз. Это оружие не принадлежало моему дому, но наверняка было подарком Ферн.

– Итак, – начала она, сложив руки на точеных коленях. – Нам давно пора обсудить кое-какой вопрос. Предлагаю заключить официальное перемирие. Ты ведь хочешь спокойно дожить до осени и чтобы твоему ковену ничего не угрожало? Если да, то у меня есть три условия. Первое, – Ферн загнула палец с длинным ногтем, покрытым черным лаком. – Верни мне Вестники даров, когда настанет день Самайна. Я разрешаю тебе носить жемчуг, пока не освоишь все восемь даров, но потом он мой. Второе, – она загнула следующий палец. – Передай верховенство над Шамплейн Джулиану, когда истечет срок вашего договора, и не паясничай. Третье. – Она произнесла последнее условие: – Спаси этого несносного олуха от Коула и оставь в живых. На это у тебя, кстати, очень мало времени.

Я вздрогнула и обернулась на лес: где-то там я бросила Коула на произвол судьбы. Или я бросила Джулиана? Губы у Ферн нервно подрагивали: неужто наш брат и впрямь на грани поражения?

Эта мысль развеселила меня, и, заметив это, Ферн уточнила:

– Ты все поняла, Одри?

Я покачала головой, но вовсе не потому, что чего-то не понимала.

– С чего ты решила, что меня интересует перемирие? Может быть, сегодня как раз мой шанс покончить с тобой раз и навсегда?

– Хм, ты правда так считаешь?

Ферн склонила голову набок и переглянулась с Гидеоном, но его лицо осталось безразличным. Тогда она встала и, оказавшись напротив меня, очертила в воздухе круг. Следуя за ее пальцем, появились контуры зеркала. Сначала я увидела в нем свое отражение – посеревшее, с глубокими тенями под глазами и отпечатком скорби лицо, – а затем отражение того, что происходило возле дома, на берегу Шамплейн.

Странных существ, призванных смуглым колдуном с длинной косой черных волос, стало значительно меньше. Зои окружила их и незнакомую мне блондинку с рисунком роз на лице огнем, пытаясь прогнать с территории, как прожорливую саранчу. Однако Сэм, пережив вторжение гримов в свое тело, уже лежал, уткнувшись носом в землю. Тюльпаны нигде не было видно, а Рашель…

– Нет! – выдохнула я.

Она рассыпалась на части, как и предсказывал Диего. Медные волосы сделались белыми, руки – дряхлыми и сухими. Рашель таяла на глазах, но продолжала метаться между двумя колдунами, сбивая с ног то одного, то другого. В водовороте их битвы было сложно разглядеть детали, и я прилипла к волшебному зеркалу.

– Сколько бы новых ведьм ты ни нашла, у тебя нет шансов на победу, – сказала Ферн, и зеркало растаяло в моих руках. Я едва не застонала от разочарования, пытаясь поймать видение пальцами. – К тому же жизнь Гидеона теперь в моей власти… Я привнесла в его клятву атташе пару авторских штрихов. Мы с тобой роднее некуда, правда, милый?

Она ухмыльнулась, потянувшись и обхватив черными коготками его волевой подбородок. Гидеон отвернулся, скрестив руки на груди, будто ему не было никакого дела до всего этого. Будто он не был виноват.

На миг мне показалось, что его холодность задела Ферн. Но только на миг.

– Так ты согласна? – спросила она. Стиснув ремешки своего платья, я выдавила кивок. – Славно! Значит, теперь мы можем…

– Отправить тебя в ад, белобрысая дрянь!

Гидеон вскинул копье, мгновенно закрывая Ферн от Тюльпаны, вышедшей к нам из леса. Ее руки, сжимающие часовой компас, были исцарапаны репейниками, а из носа текла кровь. Обмакнув в ней пальцы, она выставила перед собой руки, как пыталась сделать я, чтобы заключить Ферн в клетку из магии Шепота.

– Здравствуй, – спокойно улыбнулась ей Ферн, не обращая на попытки колдовства никакого внимания. – Вижу, ты влилась в новый коллектив. Но, если хочешь, в моем ковене еще есть свободное местечко…

– Проваливай! – рыкнула Тюльпана, выступая вперед, на что Ферн скривилась и вскочила на поваленное дерево, опираясь на галантно протянутую руку Гидеона.

Ферн только пожала плечами и тряхнула головой, распуская идеально заплетенный колосок. Волосы распушились на ветру.

– Это я и собиралась делать. Мы с Одри уже закончили. Кстати, пока не забыла… Если хочешь освоить все дары в срок, советую не пропускать мастер-класс.

– Что? – заморгала я. – Какой еще мастер-класс?

– Я свяжусь с тобой, – пояснила она равнодушно. – Чуть позже, когда придет время. И помогу стать сильнее. Заметь, это мой безвозмездный дар. Не хочешь – не приходи. Кому от этого будет хуже? Только учти: если Джулиан умрет, нашему перемирию конец и я сотру тебя в порошок. Тик-так!

Она повисла на локте Гидеона и притянула его к себе, будто желая поцеловать, но тот снова вырвался. Воткнув копье в землю, он сурово взглянул на Ферн.

– Ты обещала мне, – напомнил он угрожающим тоном.

– И я сдержу обещание, Гидеон. Это случится сегодня. Я уже подготовила почву. Наш цветочек проклюнется.

Гидеон замялся, не зная, верить ей или нет, но нетерпеливый стон Ферн убедил его. Заключив ее руку в свою и поддавшись заклятию телепортации, он наконец обернулся. Наши глаза встретились, и в его взгляде не было никакого раскаяния – лишь смирение.

Где-то под скалой дрожало взволнованное озеро, а здесь дрожала я.

– Почему я должна шарахаться по всему лесу, чтоб найти Ваше Величество?! Что это вообще было? – спросила Тюльпана, вытираясь рукавом кофты. – Почему Гидеон ушел с ней?! Неужели… Ох, твою мать.

Тюльпана соображала куда быстрее меня – смекалки ей было не занимать. Она резко помрачнела.

– Не говори Коулу. Только не сейчас, – сказала она, хватая меня за платье. – Бежим скорее! А то пропустим все веселье.

Я вздохнула и последовала за Тюльпаной через лес. Блуждающие огни медленно растаяли за нашими спинами. Я несколько раз споткнулась и разбила ноги о камни, не помня себя от усталости. Истощение было не физическим, а моральным.

Вскоре показался особняк. Он возвышался над лесом, как горный пик. Оказалось, Рафаэль перенес меня не так уж далеко – пара миль за Шелберн, не больше. Вид синей черепицы, выглядывающей из-за верхушек сосен, будто открыл во мне второе дыхание. Я обогнала Тюльпану и рванула к крыльцу, но стоило мне вскочить на лестницу, как витражные окна выбило чьей-то магией. Стекло посыпалось дождем, и я закрылась руками, увидев сквозь просветы в пальцах две фигуры, вывалившиеся через дверь. Один покатился по ступенькам, надрывно кряхтя.

Это был Джулиан. Он перекатился на живот и попытался встать, залитый собственной кровью. Серебряной руки больше не было – из обрубка хлестала темно-бордовая кровь. Коул швырнул вырванный протез, и тот со звоном покатился вниз.

Хромая и держа навахон навесу, Коул спустился, но направился не ко мне, а к Джулиану.

Он уже встал на колени и поднял голову, глядя на его приближение из-под опущенных ресниц. Оцепенев, я любовалась этим зрелищем: полуразрушенный особняк Шамплейн и охотник, готовый последовать зову крови и свершить суд над колдуном. Но смерть стала бы для Джулиана избавлением, а не возмездием.

Поэтому, опередив Коула, я подскочила к брату и хорошенько приложила его кулаком по лицу. Одного удара хватило, чтобы он снова опрокинулся на спину.

– Вот об этом я и говорила, – прошипела я, не без наслаждения наблюдая, как рот Джулиана наполняется пузырящейся кровью. Ее собралось так много, что она перелилась через нижнюю губу и побежала вниз, заливая рубашку. – Знаешь, почему ты так ослабел? Никто не может нарушить клятву без последствий. Ты начал умирать в тот миг, как встретился со мной сегодня.

Он вздохнул с булькающим хрипом, но нашел в себе силы сесть. Коул остановился поодаль, давая мне возможность спросить:

– Это правда стоило того? Убийство всей нашей семьи.

Джулиан облизал губы, рябиновые, как в тот день, когда он истребил весь наш род. Прошло несколько минут, за которые я успела потерять надежду услышать ответ, когда они все-таки разомкнулись и прошептали:

– Я не убивал.

Из меня вырвался предательский смешок. Тюльпана встревоженно нахмурилась, но вмешиваться не стала.

– Джулиан, если ты сейчас скажешь что-то в голливудском стиле вроде «я освободил их», я точно сломаю тебе челюсть.

Его глаза закатились, и он низвергнул из себя кровавую рвоту: его внутренности разъедало заклятие, напоминая, что ему нельзя находиться рядом со мной.

– Я не убивал! – повторил он, почти сорвавшись на крик, когда преодолел тошноту. – Я бы все вернул… для тебя… предусмотрел…

– О чем ты? – подала голос Тюльпана, подходя ближе.

– Души… – продолжил Джулиан с надрывом, и Коулу пришлось несколько раз встряхнуть его за плечи, чтобы он очухался и договорил до конца: – Их души в Вестниках. Я провел ритуал Ферн до того, как убил… Она научила. Снял с тебя ожерелье, когда ты заснула, а потом надел обратно. Наша семья в безопасности, милая сестренка. Я люблю их… Как и тебя. Это было условием нашей с Ферн сделки. Чтобы они не мешались… Но мы снова будем вместе, когда настанет время! Я все предусмотрел…

Невзирая на то что мы стояли под открытым небом, дышать сделалось нечем. Я схватилась за ребра, впилась в них ногтями, раздирая ткань платья и давясь хохотом, который эхом разносился по округе, сливаясь с раскатами грома.

Больно и смешно – именно так это было.

– Ну что ты за дурень, – выдавила я сквозь смех. Джулиан смотрел на меня в упор, и его взгляд был таким по-детски невинным, будто он и впрямь верил в то, что говорил. Неужели верил?.. – Ритуал Sibstitisyon переносит только магию, Джулиан! Ни одно заклятие не способно сохранить душу без плоти. Ферн манипулировала тобой. Она солгала тебе, чтобы уничтожить твоими руками все, что было дорого Виктории. А ты, как Ноа, повелся на красивую сказку.

Для Джулиана это действительно стало открытием. Точнее – ударом. Сначала он замотал головой, отказываясь верить в услышанное, затем засмеялся, а после, вновь подавившись кровавым кашлем, склонился к земле и… Заплакал?

– У него не все дома, – подытожила Тюльпана, брезгливо оглядывая моего чокнутого брата-близнеца. – Коул, пора избавить бедняжку от шизофрении и фантазий об инцесте. Приступай!

– Стой! – воскликнула я, и Коул осекся: лезвие занесенного навахона чиркнуло Джулиана по затылку, застыв в сантиметре над его головой.

– Чего мы ждем?! – взъелась Тюльпана, топнув ногой. – Только не говори, что хочешь сделать его нашим пленником, заковать в подвале, как моя мать любит делать…

– Нет, мы его отпустим.

Пораженный, Коул отошел от Джулиана и оперся о перила, всем своим видом требуя объяснений. Тюльпана расхохоталась, как я минуту назад – истерично.

– Зачем? – спросил Коул непонимающе. Его ногти, под которые забилась грязь и щепки, вцепились в рукоять навахона мертвой хваткой. – Он ведь убил твой ковен, Одри. Он сделал столько ужасных и омерзительных вещей с тобой и другими людьми, а ты хочешь просто… Отпустить его? Джулиан заслуживает смерти. Ты и сама хочешь, чтобы он умер.

– Хочу, – согласилась я, поднимаясь по лестнице. Джулиан вздрогнул и задрожал, когда я прошла мимо, задев его развевающимся подолом платья. Накрыв руку Коула своей, я заставила его опустить меч и поднять на меня белые глаза. – Но так надо. Я пообещала Ферн. Тем более теперь он знает правду. Если сможет подняться сам и не сдохнет по дороге – пусть идет.

Коул протестующе замычал, но, как всегда, сопротивлялся лишь пару несчастных секунд.

Вместе мы спустились с крыльца, обойдя Джулиана, раскачивающегося взад-вперед, и направились к берегу озера. Тюльпана пробормотала что-то неприличное в наш адрес, но двинулась следом.

– Нужно найти Зои, Сэма и Рашель, – сказала я, озираясь вокруг и ища их глазами.

– Да, и Гидеона тоже. Я не видел его с того момента, как мы пошли закрывать окна.

Я посмотрела на Коула, едва волочащего ноги, но отказавшегося присесть возле дерева и подождать нас на вершине холма. Он уверенно шел вперед, прислушиваясь, надеясь уловить присутствие брата. Как же сказать ему, что поиски эти тщетны?

– Насчет Рашель, кстати… – начала Тюльпана издалека, нервно заламывая пальцы, но громогласный крик прервал ее:

– Одри! Быстрее!

Исаак махал руками, привлекая внимание. Если бы не первые лучи рассвета, окрасившие небо в красный (боже, сколько же длилась эта вакханалия?!), до него было бы не добраться вслепую. Он стоял на прогнившем пирсе, наполовину затопленном водой. Она заливалась Исааку в ботинки, но отец был слишком напуган, чтобы заметить это.

– Она там! – закричал Исаак, тыча пальцем в бурлящую глубину, когда мы бегом пересекли берег. Темно-серое озеро кипело, как суп. – Морган! Сказала, что должна освободить Нимуэ, что слышит зов… Она так и не всплыла! Диего нырнул за ней.

– А где остальные? – спросила Тюльпана.

Исаак пробормотал, рисуя пальцами круги по водной глади:

– Не знаю. – Он поправил разбитые очки с искореженной дужкой, которые теперь сползали с носа, и виновато взглянул на меня: – Прости. Все случилось так быстро… Морган листала книгу и вдруг завизжала. Кажется, она нашла что-то, а потом побежала сюда и… Диего не успел ее перехватить. Прыткая девочка! Куда же они подевались?!

Не давая себе времени на раздумья, я принялась расстегивать сапоги.

– Одри, – напряженно позвал меня Коул, подхватив под локоть. – Что ты делаешь?!

– Самое время проверить, правдивы ли легенды о моем рождении, – ответила я, расшнуровывая тесное платье и подвязывая подол. – Я ведь родилась в этом озере. Могу ли я утонуть в нем? Если нет, ты будешь должен мне две коробочки китайской лапши.

– Одри!

Поджатые губы Коула подсказали мне, что этой идеей он крайне недоволен. Однако я продолжила раздеваться и, затянув волосы резинкой, набрала в легкие побольше воздуха.

– Не торопись.

Зои остановила меня в последний момент, когда одна моя нога уже висела над зеркальной пропастью, а кожа ощущала прохладу воды. Ее лицо было скрыто маской из песка и крови, а янтарные глаза наконец-то выглядели живыми и осознанными. Я притянула Зои к себе, обнимая. Она запищала, хватаясь за бок, но выдавила улыбку.

– Морган…

– Да, – прервала меня она, вглядевшись в озеро. – У тебя еще будет время доказать Коулу феномен своего появления на свет. А пока… дай судьбе разобраться.

Зои выглядела спокойно и уверенно, прижимаясь к помятому Сэму. Тот походил на побитого пса: окровавленное ухо, торчащие рыжие волосы, фиолетовые разводы на лице, будто у него в руках взорвалась гелевая ручка.

Все были в сборе и целы, кроме одного человека…

– Мне жаль, – сказал Сэм, но я уже знала, что услышу, когда он вложил мне в руку золотой браслет, который должен был быть на запястье Рашель. – Никогда не видел, чтобы кто-то так дрался. Она почти уделала тех двоих… Но… вдруг начала рассыпаться в порошок, а затем просто… Пуф! – Сэм изобразил руками взрыв, и Зои шикнула на него.

Его бессвязные слова сочувствия, описания того, как с Рашель слезала кожа дюйм за дюймом, прежде чем начали отваливаться конечности, – я не слышала всего этого из-за звона в ушах. «Рашель и так была уже мертва, – твердила я себе. – Никто не способен умереть дважды. Она просто ушла, как и предупреждал Диего».

Я была готова к этому. Разве не так?

Нет, черт возьми, не была!

– Иди сюда, – шепнул Коул, привлекая меня к себе.

Ему не нужны были глаза, чтобы узреть мою боль. От Коула веяло мускусом и сталью, и я забылась, окутанная этим резким запахом – так пахли его победа и мое поражение. Я все еще видела Рашель, ее медные волосы и спокойную улыбку, когда она молча слушала, как я играю на скрипке по вечерам. Я делала это так редко за прошедший месяц… А хотела бы играть для Рашель всю жизнь. Видеть гордость в ее глазах и дарить ей чувство безопасности, которое она столько лет дарила мне.

Вместо этого я даже не успела с ней попрощаться. Опять.

– Смотрите!

Тюльпана бесцеремонно толкнула меня в плечо, вырывая из траура. Я протерла глаза и, спрятав в карман браслет, взглянула на поверхность озера Шамплейн.

Сначала из воды показалась синеволосая макушка, затем – руки в тяжелых перстнях и ритуальных татуировках, доходящих до шеи и закрывающих ее воротником. Диего греб к берегу на последнем издыхании, таща за собой что-то тяжелое. Когда силы иссякли, он прошептал заклятие, и вода вытолкнула его, сделавшись желеобразной. Диего вывалился на берег к нашим ногам, но поднялся и подтащил Морган, укладывая ее к себе на колени. Ее было не узнать в этом озябшем, съежившемся существе, которое он прижимал к груди, пытаясь растереть и согреть, чтобы вернуть фарфоровой коже румянец.

– Морган!

Я спрыгнула с пирса, и мои ноги увязли в песке. Морган лежала обмякшая, с запрокинутой назад головой. Ее губы были совсем лиловыми. Диего тряс ее, ворочал с боку на бок, пытаясь выжать из легких воду и заставить вдохнуть.

– Давай же, ну…

Мы обступили его полукругом, но никто не решался помочь. Диего и не принял бы чужую помощь: навис над Морган, ожесточенно давя на ее грудную клетку и что-то шепча. Камни на его кольцах светились, как и солнце, медленно наполняя темное небо и серое озеро расплавленным золотом.

– Tonto, qué estabas pensando[5], – прорычал Диего, сложив руки поверх ее шеи и изобразив непонятный мне знак. – Spirant!

Морган издала крякающий звук, перевернулась на живот, откашливая воду. Волосы облепили ее лицо, такое бледное, что на нем исчезли веснушки.

– Gracias a Dios![6] – воскликнул Диего облегченно. – Ты чуть не поставила крест на моей карьере наставника. А я чуть не наделал в штаны!

– Последнее можно было не говорить, – колко подметила Тюльпана и вдруг перестала быть похожа на себя, присев рядом с Морган и проявив недюжинную по ее меркам заботу: – Ты как?

Все смотрели на Морган, затаив дыхание, но она не сводила взора с одного человека, и это был вовсе не Диего.

По берегу прокатилась волна силы – мое тело будто обнял теплый морской бриз. Она замела следы наших ног на песке, достигла самого особняка Шамплейн и, погасив свет в окнах, разогнала грозу, которая дымилась в небе. Озеро забурлило, и его гладь поднялась на дыбы. Где-то вдалеке сверкнул жемчуг, оплетающий красную фетровую шляпку, и я поняла, что Нимуэ в порядке. Контроль над Шамплейн и защита нашего дома были восстановлены.

– Коул?.. Коул!

А затем Коул упал.

Я не успела понять, что именно произошло. Морган лежала на руках Диего неподвижно, и ее светлые глаза с зелеными прожилками вбирали лучи новорожденного рассвета. Она смотрела мне через плечо, и их с Коулом взгляды случайно пересеклись: ее – пронзительный, его – задернутый бельмом. Сэм подскочил первым и принялся судорожно осматривать Коула, опасаясь, что повреждения, нанесенные Джулианом, оказались серьезнее, чем мы думали. Но кроме парочки сломанных костей и синяков, ничего не было.

– Коул! – испуганно выдохнула я, падая на песок и теребя его за плечо, чтобы пробудить от того, что вовсе не было сном или обмороком.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем его глаза открылись. Бельмо исчезло, пропуская тепло, льющееся из карих радужек. Коул заморгал и медленно сфокусировал взгляд на моем лице.

– Одри?

VII

Вестники и ветер

Кукурузное поле шелестело, как море, пока вороны каркали в вышине, гонимые ветром и лаем сторожевого пса. Тот совсем утратил покой, метался на цепи и пугал лошадей, громко ржущих в конюшне. Или их пугало совсем не это? Что-то надвигалось, и никто не чуял приближение тьмы лучше, чем звери.

– Ты чего разошелся, Бакс?

Мозолистые руки, еще недавно мастерящие ножки для нового стула, легли на пятнистую холку скулящего пса. Тот подался к хозяину, ластясь и одновременно скалясь в сторону леса, откуда виднелся шпиль белокаменной церкви.

Гидеон отряхнул штанину от шерсти и вгляделся в тени, пляшущие в утробе сумрака. Его зеленые глаза подозрительно сузились, и зудящее желание поскорее укрыться в доме накрыло с головой. Древний зов, которому повиновались предки, пробудился. Инстинкт, велящий немедленно схватить оружие и быть начеку.

– Идем-ка со мной, малыш.

Гидеон быстро отстегнул массивную цепь, схватил Бакса за ошейник, не давая сорваться в лес, и увел его в дом.

По черепице забарабанил дождь. Почему-то каждый раз, как неподалеку шастала ведьма с недобрыми намерениями, на улице портилась погода. За свою жизнь Гидеон не раз подмечал эту закономерность, поэтому ничуть не удивился, когда ясный март вдруг превратился в гнусный октябрь. Только достал из кладовой предусмотрительно заряженное гладкоствольное ружье и встал напротив двери.

Бакс зарычал и выступил вперед, чтобы защитить хозяина, но Гидеон запер его на кухне, понимая, что тот будет лишь мешаться под ногами. Меньше всего Гидеон хотел, чтобы пес пострадал вместо него.

– Ты правда думаешь, что я не чую тебя? – спросил он в пустоту, прекрасно зная, что его услышат. – Не путай меня с моим братом!

– Вас невозможно спутать. Ты гораздо красивее.

Свистящий ветер за окном стих, и даже камин стал трещать как-то тише в присутствии той, что имела власть и над воздухом, и над огнем. Такую же власть она хотела иметь и над Гидеоном.

– Зачем ты пришла? – спросил он, поворачиваясь и бесстрашно встречая взгляд Ферн, стоящей у него за спиной. Не наслушайся он столько о ней от Коула и остальных, быть может, счел бы ее привлекательной. Но не теперь. – Это очень опрометчивой поступок, ведьма.

– А это самые глупые предсмертные слова, что мне доводилось слышать, охотник.

Ни один мускул на лице Гидеона не дрогнул. Пальцы передернули затвор ружья, и сузился один глаз, прицеливаясь. Бакс за кухонной дверью метался из угла в угол, снося посуду и мебель.

– И чего ты ждешь? – спросил он, наблюдая за ней из-за прицела «винчестера».

– А ты?

– Хм. – Гидеон задумался и, пожав плечами, нажал на курок. – Ладно.

Он был готов поспорить, что пуля прошла навылет через ее плечо, но каким-то образом Ферн осталась невредима. Лишь в сколотом барельефе камина виднелась зияющая дыра. Гидеон чертыхнулся, передергивая затвор, и в этот момент Ферн выбила ружье у него из рук, ударив прикладом по лбу так сильно, что Гидеон, кажется, увидел звезды. Они были залиты кровью, как и его лицо.

– Я просто пошутила, – рассмеялась Ферн, когда Гидеон схватил ее за шею, но каким-то образом оказался отброшен в гостиную и разбил спиной бабушкино трюмо. – Предлагаю ничью, пока ты окончательно не изуродовал свое прелестное личико. Я пришла за миром, а не за войной.

– Слишком поздно!

Гидеон никогда не позволял себе впадать в бешенство. Он всегда держал себя в узде… Всегда. До этого момента.

Ферн была сильна – сильнее, чем ведьмы, с которыми Гидеону когда-либо приходилось сталкиваться, – но сила ее была отнюдь не физической. Магия, как бы много ее ни было, обитала в сосуде столь хрупком, что он мог переломить его пополам в рукопашной борьбе. Чем Ферн думала, являясь сюда? Воображала, что сможет тягаться с ним, в два раза больше и массивнее, лицом к лицу?

Кулак Гидеона почти приложился к ее щеке, когда Ферн растаяла в воздухе и очутилась у него за спиной.

– Я считала тебя джентльменом, – сказала она, продолжая стоять на месте и язвить, даже когда он развернулся и ударил ее в живот. – Эй, разве с дамами так обращаются?!

– Ты перестала быть дамой в тот момент, когда напала на моего младшего брата!

Ферн удрученно цокнула языком, но улизнуть от Гидеона не успела: он сцепил пальцы на ее шее, почти сомкнул их, стремясь раздробить мелкие, словно птичьи, косточки, чтобы затем переключиться на ребра и сделать с ними то же самое. Ферн и раньше доводилось чувствовать, что ее ненавидят, но ненависть Гидеона была другой… Точно глоток свежего воздуха. Наконец-то появился кто-то, кому на нее не плевать.

Она позволила ему сделать это – приложить себя лицом о стену, еще раз и еще, пока губы не покраснели от крови, как от помады, и вкус недавно съеденного шоколадного эклера не смешался с привкусом горького железа. Гидеон замешкался и отпустил ее, кинув на пол. Тогда Ферн рассмеялась.

– Это все? Ты закончил? – прошептала она, глядя на него снизу вверх. – Ничто не превзойдет ту боль, что я испытывала с самого детства. Ты дразнишь меня или дерешься, охотник? Потому что сейчас это похоже на щекотку. Принести тебе перышко?

Гидеон поджал губы, молча беря с камина садовые ножницы, которыми еще утром остригал разросшиеся кусты шиповника на заднем дворе. Ферн равнодушно наблюдала за ним, будто он представлял для нее не больше опасности, чем ручной кролик. Даже не пыталась стереть кровь, капающую изо рта на белое платье, похожее на подвенечное. Тягучая жалость полилась из Гидеона, как мед из свежесобранных сот, но он заглушил ее, сменив на ненасытную жажду мщения.

Секунда, пара шагов и отработанный выпад руки – острие ножниц замерло под подбородком Ферн, послушно запрокинувшей голову.

– Давай, – сказала она, упиваясь его предательским колебанием, так свойственным смертным. – Сделай это, и твой обожаемый младший братишка проведет остаток своей жизни во тьме. Если, конечно, вообще выживет после того, что Джулиан собирается сделать с ним в следующее воскресенье.

– Что?

Ферн улыбнулась и дернула на себя его руку, схватив за запястье. Ножницы чиркнули ее по подбородку, оставляя кровавую полосу, но она перехватила их и развернула. Лезвие вошло в живот Гидеона так легко, словно Ферн резала ломоть топленого масла. Он поперхнулся и опрокинулся на спину, придавленный к полу каблуком ее сапога.

– Теперь ты готов слушать? – глянцевые губы Ферн сложились в улыбке, и она выдернула ножницы, швырнув их в огонь камина. Полена затрещали, окропленные священной охотничьей кровью. – Великолепно. Тогда позволь мне рассказать тебе, зачем я здесь, и предложить сделку…

* * *

– Земля вызывает Одри!

Зои щелкнула пальцами у меня перед носом, и я вдруг обнаружила, что мы уже едем в машине из берлингтонского молла на Черч-стрит. У меня в руках собрался целый ворох пакетов с дизайнерской одеждой, который я безжалостно смяла, сама того не заметив.

– Ну и где ты была? – спросила Зои. За пакетами мне было не видно ее лица, но я чувствовала растущее в ней беспокойство. – Я рассказывала Сэму, какое классное платье мы тебе прикупили! Краснее его только кишки. Ты ведь должна выглядеть сногшибательно на этих выходных…

– Ага. На все двести долларов, которые это платье стоит, – буркнул Сэм, сидя за рулем и листая одной рукой эсэмэс в телефоне о списании средств с кредитной карточки. – Ты ведь знаешь, что весь день безбожно тратила деньги своего парня? Я заставлю Коула мне все вернуть! И еще с процентами.

– Эй, Одри?.. Ну вот опять! Ау!

Я стряхнула образы, которые никак не хотели уходить, и подняла голову.

– Извини, это… Никак не проходит… Прошлое…

– О, ты видишь прошлое? С ним сладить еще тяжелее, чем с будущим! Так, давай помогу. – Зои отложила пакеты и пододвинулась ко мне вплотную, обхватив мою голову руками. Я почувствовала, как из ее ладоней струится тепло: оно проникло в мою голову, и тот скомканный клубок видений, что давил на мой череп изнутри, словно растворился. Картинка, сплетенная из воспоминаний, которые мне не принадлежали, наконец-то исчезла. Я окончательно вернулась в реальность.

– Что ты сделала? – спросила я восторженно, когда видения ушли, оставив лишь приятную пустоту и умиротворение.

– Ничего особенного. Просто перенаправила поток. Когда ищешь, не надо дергаться во все стороны. Прорицание – река, а не водопроводный кран. Так не крути вентили, – загадочно улыбнулась Зои, пряча под ресницами янтарное свечение глаз. Ее зрачок сделался узким, как у ящерицы, но быстро округлился обратно.

– Ты стала другой, – озвучила я то, в чем не была уверена до этого момента, пока не ощутила Зои внутри себя. Буквально.

– Да, ты тоже. Меняется каждый, кто доживает до следующего утра, слышала поговорку?

Я нахмурилась, но Зои уже вытащила из пакета голубое платье-футляр, какие прежде никогда не носила, и защебетала на ухо сидящему впереди Сэму о том, куда еще успела спустить его кровно заработанные деньги. За окном тянулась вереница невысоких зданий из красного кирпича: мы как раз проезжали Университет Вермонта, высокие шпили которого можно было увидеть чуть ли не из любой точки города.

– Ты больше не переживаешь? – осторожно спросила я Зои, подпрыгнув, когда мы переехали через лежачего полицейского. – Ну, насчет того, что пришел Рафаэль и все-таки отнял у тебя череп Мари Лаво…

– Ни в коем разе! – отмахнулась Зои беззаботно, пряча голубое платье обратно в пакет. – Я впитала в себя все, что еще оставалось в моей матери. Рафаэль забрал лишь бренные кости. Ну, и мое любимое вместилище для кокса… Впрочем, это даже к лучшему. С ним давно было пора завязывать!

Я удивленно приподняла брови, но промолчала. После того ночного инцидента с Рафаэлем, жабоподобными тварями и Ферн, Зои на самом деле сильно переменилась. Она все еще смеялась над моими шутками и приглаживала волосы Сэма каждый раз, как он показывался в поле ее зрения, но стоило присмотреться к ней поближе… Прямая осанка, медленная походка, пастельные цвета в одежде. Больше спокойствия и сосредоточия. Кажется, с той поры я ни разу не видела ее нос запачканным в мерцающем порошке, зато не раз заставала за утренней гимнастикой и раскуриванием пучков трав в разных частях дома. Она пыталась вывести скверну, которую принес сюда ковен Ферн, но я-то знала, что теперь наш дом никогда не очистить.

– Вы самое главное-то купили? – вдруг опомнился Сэм, петляя по улочкам Берлингтона, но успевая посматривать на меня через зеркало заднего вида.

В ответ я расстегнула сумку и вынула оттуда несколько футляров.

– Супер, – усмехнулся Сэм как-то уж слишком ехидно. – Теперь он сойдет за своего в бухгалтерском отделе.

– Только посмей подкалывать его на этот счет, и я превращу тебя в гуся! – раздраженно предупредила я, пнув спинку водительского кресла.

Сэм театрально надул щеки и крякнул, сворачивая с главного шоссе в сторону Шелберна.

До особняка Шамплейн было рукой подать, но мне казалось, что едем мы целую вечность. Пригород встретил нас ярким солнечным заревом и шелестом ветра в верхушках сосен. Где-то там, в лесу, мимо которого мы проезжали, мелькала та злополучная тропа, которая недавно привела меня к новым проблемам. Едва Сэм припарковался возле особняка, как я, похватав свои пакеты, вылетела наружу и бросилась к дому. Перетаскивать прочий багаж выпало на долю Сэма, несчастно стонущего от боли в пояснице.

– Кофеварка?.. Три кофеварки?! Боже, Зои, куда тебе столько?! – донеслось до меня, когда я юркнула за дверь, гостеприимно распахнутую Тюльпаной.

– Ура, в доме станет еще больше пыли и хлама, – поприветствовала нас она привычным брюзжанием, со скептичным прищуром наблюдая за надрывающимся Сэмом, но не выражая никакого желания ему помочь. – Что вы все находите в этом шопинге? Терпеть его не могу!

Когда я услышала о ненависти Тюльпаны к магазинам в первый раз, то драматично схватилась за сердце – клянусь, оно было готово разорваться на части лишь от одной мысли, что ведьма не любит красивые вещи! Но теперь я лишь закатила глаза и молча прошла в дом.

Подниматься по лестнице с десятком пакетов оказалось не так-то просто. Из-под штор с ламбрекеном вынырнул Штрудель, изрядно похудевший после визита Ферн: сегодня он впервые набрался смелости вылезти из своей коробки для обуви, где прятался все эти дни, распушившись, как меховая шапка. Наконец оправившись от потрясения, он вновь терся о ноги каждого встречного, убаюкивающе тарахтя.

Вместе мы дошли до библиотеки, где громко бубнил монотонный голос:

– Понедельник… двадцать третье февраля. Ее живот растет с каждым днем. На завтрак… она съела оладьи с кленовым сиропом, омлет, хот-дог, затем запила это апельсиновым соком и молоком. Несмотря на то что я… начинаю ее побаиваться, у меня щемит сердце от нежности. Врач сказал, это мальчик. В Ордене еще не знают… И не узнают. Эта новость станет для нас клеймом, а я не хочу… однажды… увидеть, как мой сын берет в руки меч, которым я четвертовал женщин лишь за то, что они родились другими. Это… не та участь, которую родители желают своим детям. Поэтому я обещаю себе: мы уедем… из города так далеко, что Орден нас не найдет. Четверг, двадцать восьмое февраля. Я сказал Лиссе, если род… родит… Все, надоело.

Запинки и паузы, которые Коул без конца делал, превратили его речь в невнятное бормотание. Его силуэт едва просматривался сквозь витраж дверей. Коул безостановочно наворачивал круги по библиотеке, пока Исаак восседал в кресле-качалке, как на троне, поучая его с умным видом:

– Почему ты остановился? Продолжай.

– Да я не вижу ни черта! – Коул демонстративно поднес книжку ближе к лицу. – Вблизи даже заглавия прочитать не могу!

– Это называется дальнозоркость, мой друг. Ты бы в любом случае познакомился с ней, просто обычно это происходит после сорока лет…

– Класс. – Коул захлопнул дневник и швырнул его на кожаный диван. – Самое время покупать вставную челюсть и ходунки.

– Зато ты прекрасно видишь вдаль. Все остальное поправимо. Плюс три – это не так уж и много. Или ты бы предпочел не видеть вовсе?

Коул осекся и пристыженно взглянул на невозмутимого Исаака:

– Разумеется, нет! Я безмерно счастлив, что снова вижу. Снова могу самостоятельно мыть за собой посуду и не хватать лишние удары по лицу, – поморщился он, падая на диван рядом с отцовским дневником и прикладывая палец к рассеченной нижней губе, которая все еще заживала после встречи с Джулианом. – Просто… какой ценой?

Вопрос повис в воздухе шаровой молнией. Исаак так и не понял, что Коул говорит о Гидеоне, разговоры о котором превратились в негласное табу. Зато все прекрасно поняла я. А потому немедленно толкнула плечом дверь и ураганом ворвалась в библиотеку, неся с собой не только модные обновки, но и спасение от уныния, в котором Коул и так пребывал слишком долго. Штрудель поддержал мою затею и проскочил у меня между ног, запрыгнув Коулу на руки.

– Выбирай! – торжественно объявила я, кинув рядом стопку футляров с очками. – Я не знала, какие тебе подойдут, поэтому взяла сразу десять штук.

Почесывая Штруделя между ушами, Коул растерянно перебрал несколько экземпляров и странно нахмурился, явно несогласный с моими представлениями о стиле. Он примерил сначала очки в круглой оправе, как у Джона Леннона, затем в квадратной от Prada, а после самые простые. Все они вызывали у меня оскомину, но когда Коул остановился на роговых с овальными стеклами…

– Идеально, – изрекла я, расплывшись в улыбке. – Попробуй теперь.

Я подала ему раскрытый дневник Дэниэля Гастингса, и Коул, скользнув по нему взглядом, дочитал абзац, который ни в какую не давался ему еще пять минут назад:

– «Я сказал Лиссе, что если родится мальчик, то мы назовем его Абрахамом, в честь моего отца. Тогда она открыла запечатанный сундук, достала свой танто и начала шинковать им салат к ужину. Намек понят. Гидеон так Гидеон».

Внизу живота у меня скрутился раскаленный жгут, и я невольно выдохнула:

– Кто бы подумал, что в очках ты будешь выглядеть так сексуально! Даже жаль, что они нужны только для чтения.

Бровь Исаака, выбирающего себе новые очки взамен сломанных, многозначительно поползла вверх. Но в новом образе Коул и впрямь смотрелся потрясно: кудрявая челка почти доходила до оправы, а карие глаза от бликов стекла казались ониксовыми. Я завороженно пялилась, пока Коул, лихорадочно краснея, перебирал остальные очки, сомневаясь в своем выборе.

Исаак громко раскашлялся за нашими спинами, заставляя повернуться.

– А мне идет?

Он покрутился перед нами в очках с позолоченной оправой и затемненными стеклами – они не подошли Коулу, но на квадратном лице Исаака смотрелись гармонично. В них и с серебряным протезом, что достался ему от Джулиана, Исаак походил на престарелую рок-звезду. Я хихикнула от этой мысли, и лицо Исаака сморщилось.

– Идет, очень идет! – поспешила заверить я, пока он не успел снять очки. – Серьезно. Бери! Они от испанского Дома моды, кстати, так что у тебя прекрасный вкус. А вот это еще нужно откалибровать. – Я взяла его за протез, заставляя двигать пальцами, чтобы прислушаться к звуку, издаваемому внутри алхимическими шестеренками. – Тюльпана займется.

– Может, лучше Зои? – робко предложил Исаак. – Тюльпана слегка… грубовата.

Я сочувственно поморщилась, очерчивая пальцами шрам, которым заканчивалась культя Исаака, переходя в металл. Тюльпане пришлось хорошенько повозиться с протезом, чтобы без чертежей починить то, что сломал своим навахоном Коул, и перенастроить под Исаака. К счастью, по размеру протез сел, как родной, и слушался отца так же хорошо, как и Джулиана. Вставки из полудрагоценных камней Тюльпана заменила на пластины из дамаска, и теперь Исаак мог поднять пятьдесят кило одной рукой так же легко, как и проломить кирпичную стену. Как бы тяжело мне ни давалось это признание, но лучше, чем Ферн и Тюльпана, я бы не сделала.

Исаак глянул на себя в зеркальное трюмо, встроенное между книжными шкафами, и довольно подмигнул собственному отражению.

– Одри, во сколько вы уезжаете? – спросил он, когда мы разобрались с очками и я принялась доказывать Коулу, что успела обновить сегодня не только свой, но и его гардероб. Новая рубашка цвета индиго должна была выгодно оттенить его глаза, а коричневый свитер из кашемира придать солидности.

– Уезжаем? – осекся Коул, по привычке теребя мягкий атласный ворот, от соприкосновения с которым даже я ловила кинестетический оргазм. – Куда?

– Разве вы не собирались провести романтический уик-энд? Ну, в честь того, что все обошлось и мы остались живы…

Я хлопнула себя по лбу и зашипела на Исаака, подобравшего урчащего Штруделя с дивана и невинно хлопающего глазами.

– Это вообще-то был сюрприз, папа!

Коул перевел озадаченный взгляд с Исаака на меня:

– Ты решила уехать из Шамплейн?

Я запнулась. Почему-то его вопрос звучал как укор. Вероятно, это он и был.

– А почему нет? Думала, вернемся на пару деньков в Берлингтон, погуляем, закажем пиццу… А потом поедем к тебе домой и будем всю ночь смотреть кино на проекторе, как в старые добрые времена. Проведем парочку обычных свиданий, в общем. У нас их за последние месяцы было маловато, не находишь?

Коул понуро отвел глаза, ведь свиданий у нас не было именно из-за него. Точнее, из-за того, что любая наша прогулка заканчивалась на первом камне, о который Коул спотыкался и катился кубарем. А затем сбор ковена, разъезды с Зои, Тюльпана и Ферн… Жизнь крутилась, как колесо, не оставляя места праздной болтовне под звездами, чаепитиям, купаниям в озере и даже занятиям любовью. Все происходило в спешке, урывками, как часть чего-то недосягаемого… Это нужно было немедленно исправлять. А еще помочь Коулу оправиться от той правды, которая настигала нас со всех сторон… И обсудить ее по душам.

Коул тяжко вздохнул и слабо улыбнулся, смиряясь.

– Ладно, поехали. Только сначала мне надо поговорить с Сэмом. Ритуального убийцу ведь официально так и не нашли, но новых жертв в Вермонте больше не было, поэтому расследование в Берлингтоне заморозили. Теперь на Сэма свалилась куча новых дел. Он хочет ввести меня в курс дела… С понедельника я возвращаюсь на службу. Миллер уже подписал документы.

– Это же замечательно! – расцвела я. – Тем более мы должны это отпраздновать! Как освободишься, собирай вещи.

Выходя из библиотеки, мы столкнулись с Зои, щеголяющей по коридорам в новом вязаном кардигане напоказ Тюльпане, которая пила остывший кофе и безэмоционально изображала восторг. Кажется, они зарыли топор войны и даже пытались найти общий язык, но, стоило Тюльпане назвать абрикосовый цвет терракотовым, как их дружба умерла в зародыше у меня на глазах.

– Зои, ты… – начал Коул, когда они чуть не налетели друг на друга в коридоре. Коул будто сделал это специально, чтобы коснуться ее и что-то понять. – С тобой все нормально?

Зои сняла кардиган и принялась примерять следующий прямо на лестнице, не обращая на нездоровое любопытство Коула никакого внимания. Мне показалось, что она упорно избегает смотреть ему в глаза, но я быстро отмахнулась от этой нелепицы.

– Да, все прекрасно, вот только забыла купить новые капроновые чулки! – всплеснула Зои руками. – Этот пакостник Штрудель все колготки мне изодрал. Найди ему наконец хорошую когтеточку!

Коул склонил голову набок, но Зои продолжила насвистывать себе под нос незамысловатую мелодию и демонстрировать равнодушной Тюльпане, какие прекрасные замшевые сапожки она урвала по скидке.

– Вау, – механическим голосом отвечала ей Тюльпана, не утруждаясь подбирать слова. – Классно. Очень красиво. Вау.

Я толкнула Коула локтем, и тот, очнувшись, продолжил путь к нашей спальне, жестом показав, чтобы я не заморачивалась насчет увиденного. Впрочем, мне и самой сейчас было не до этого: перед отъездом, помимо сбора вещей и склянок с шампунем, меня ждало еще одно неотложное дело.

– Как она?

Я приоткрыла дверь в самую большую и светлую комнату, какая только была в особняке, и робко просунула внутрь голову. Раньше этот зал принадлежал Виктории, поэтому вид за окном был соответствующий. То есть лучший: розовый сад, который, питаясь магией, начинал цвести еще в феврале, и тонкая полоска озера, похожая на серый гранит. Мебель здесь была старой, но ухоженной и напоминающей о веках, которые мой ковен кочевал по разным странам, пока не обосновался в Вермонте: английский секретер, кровать в стиле Тюдоров, парижские полотна с геральдикой королевского двора Филиппа Валуа и бесчисленное количество растений, из-за которых комната напоминала островок живого леса. В воздухе витал запах зеленого винограда и пионов. На балконном столике дымилась стеклянная пепельница, переполненная окурками, а на постели сопел комок флисовых одеял.

Диего сидел в углу, сторожа покой Морган, которая не хотела просыпаться уже четвертый день. Как бы он ни хорохорился и ни глушил усталость литрами кофе, длительное заклятие Рашель порядком измотало его: подперев рукой подбородок, по которому бежали слюни, Диего наконец-то спал.

Я бесшумно развернулась, чтобы выйти из комнаты и не мешать ему отдыхать.

– А? – Диего вскинул голову и вытерся рукавом толстовки, когда петли двери, всегда идеально смазанные, предали меня и скрипнули. – Одри! Извини, я задремал. Ты хотела проведать Морган?

– М-м, да, – промычала я, виновато глядя на него и ткнув пальцем в уголок губ, где у него все еще блестели остатки слюны. – Но я могу зайти и позже. Не хотела тебя будить. Ты ведь знаешь, что не обязан дежурить здесь сутками, да? Зои или Исаак могут подменить тебя… Если Морган вдруг очнется или ей станет плохо – мы услышим.

– В таком большом доме? Вряд ли, – хмыкнул Диего скептично, жуя искусанные в кровь губы. Взгляд его васильковых глаз нашел полуживое застывшее тельце: приходилось переворачивать Морган с боку на бок, чтобы не образовывалось пролежней. – Мне не сложно, правда. Раз взял ее под опеку, значит, должен опекать до конца.

– До какого конца? До могилы?! Причем, скорее всего, своей, потому что ты не можешь жить у ее постели вечность. Мы ведь не знаем, когда она очнется… И что именно тогда случилось у Нимуэ…

– Так, может, тебе пойти и узнать это? – с надеждой в голосе предложил Диего, задумчиво двигая кончиком языка металлическое колечко во рту. – Нимуэ ведь обязана явиться на зов Верховной…

– Ты ведь знаешь, я уже пыталась. Возможно, Нимуэ слишком слаба, чтобы обрести форму и показаться. Или…

– Или ты плохо пыталась! – вспылил Диего, но быстро вернул самоконтроль. – Попробуй еще раз. Пожалуйста. Я уже все испробовал, чтобы разбудить Морган, – без толку! Нам нужно знать, что произошло тогда в озере, иначе мы не сможем помочь ей. Как она… сделала это? Как «открыла» Коулу глаза, – забормотал Диего, жестикулируя так бурно, что я отступила в сторону, чтобы он ненароком не задел меня локтем.

Замявшись, я взглянула на Морган. Ее кожа без солнечного света и румянца походила на фарфор, забрызганный янтарем на впалых щеках. Пшеничные волосы и челка лежали на накрахмаленной подушке. Одежда на ней была та же, в которой она нырнула в Шамплейн, – Зои высушила ее, раздев Морган и оставив только майку и нижнее белье, прежде чем завернуть в одеяло и отнести сюда.

Просто сон – не кома и уж точно не смерть. Это я знала наверняка, а потому чувствовала внутреннее спокойствие и ничуть не сомневалась, что сон этот, как и любой другой, однажды закончится. Внутри трепыхалась надежда, что это случится как можно скорее. Но Диего было мало моих утешений.

Я подошла к постели Морган и подоткнула одеяло, убирая волосы с ее красивого лица.

– Однажды мама рассказывала мне, – тихо начала я, – как истратила все свои силы, чтобы спасти лабрадора по кличке Клевер. Они часто гуляли далеко от дома и в тот раз забрели на шоссе… Клевера переехал грузовик. Пес мучительно умирал, и тогда мама попыталась остановить его смерть. Исцелить. Но время шло на секунды, поэтому она выложилась на полную катушку. Говорила, это было похоже на то, как протыкают иголкой воздушный шарик… Бах! И ничего. Пусто. Вся магия, что была, вышла. Она спасла Клевера, но после этого неделю не могла встать с кровати. Рашель приходилось кормить ее с ложечки. Может быть, с Морган сейчас то же самое? Ты ведь был прав.

Диего замолчал, переваривая мой рассказ, и достал из кармана пачку сигарет, чтобы выйти на балкон и успокоить разыгравшиеся нервы, но перед этим спросил:

– Прав? Насчет чего?

– Она Эхоидун. Коул, как охотник на ведьм и при этом мой атташе, должен быть восприимчив лишь к моей магии… Но Морган исцелила его. Очевидно, для нее нет никаких преград.

Диего хмыкнул довольно – явно гордый тем, что разгадал природу Морган раньше всех. Я поцеловала ее в лоб, прежде чем направиться к двери.

– Будь добр, спи этой ночью в своей постели, а не в кресле. Зои побудет с Морган вместо тебя. Мы с Коулом уезжаем на выходные, но… Перед этим я кое-что попробую. Еще раз.

Диего встрепенулся и улыбнулся мне краешком губ, глядя на меня с балкона сквозь ажурный тюль. Горький дым вился вокруг него кольцами.

– Спасибо. – Я кивнула и открыла дверь, но голос Диего остановил меня снова: – Извини, что с Рашель так получилось.

– Я не виню тебя, Диего. Не всякий некромант может воскресить человека на целый месяц, а ты смог. Мы оба знали, чем это закончится.

Диего сдержанно кивнул, глядя куда-то вниз.

– Помнишь того колдуна, с которым Ферн сюда заявилась? Ну, такой черноволосый дылда, смуглый и…

Я внутренне напряглась, но не показала этого.

– Да, помню. Зои назвала его дикостью тропического леса. Ты его знаешь?

– Я не хотел говорить… Боялся, что ты решишь, будто это из-за меня он здесь, но… То был Хоакин, сын Микаэлла, – нынешний Верховный того ковена, что приютил меня в Мексике.

Почему-то я ничуть не удивилась услышанному, но Диего выглядел так, будто раскрыл мне страшную тайну масонского ордена. Он докурил сигарету и взялся за следующую, долго щелкая зажигалкой, выпадающей из слабых пальцев. Солнечные блики запутались в бирюзовых волосах, к которым уже вернулась былая яркость.

– Иногда возникает чувство, что все люди, которых я встречаю, уже давно знакомы между собой. Как-то уж больно тесен этот мир, – невесело засмеялась я, но даже от такого смеха у Диего отлегло на душе: он выпрямился и облегченно вздохнул. – Да не парься! Ферн наверняка успела назаключать кучу сделок за эти годы. Уверена, половина нынешних Верховных в неоплатном долгу перед ней.

– Возможно, но… Это странно. Хоакин всегда был достаточно силен и без того. И он единственный кровный наследник Микаэлла. Не понимаю, зачем ему понадобилась помощь Ферн.

– Еще одна тайна, разгадку которой мы рано или поздно узнаем. Или не узнаем… Что наверняка будет только к лучшему, – оптимистично решила я и обменялась с Диего прощальными кивками, покидая комнату.

Снаружи меня уже ждали новые неприятности в лице напудренной Тюльпаны, нетерпеливо притоптывающей на лестнице и перебирающей в руке зодиакальные четки, чтобы успокоиться.

– Уезжаешь, значит? – с вызовом спросила она. – Когда твой ковен нуждается в тебе?!

– Ага, бросаю всех на произвол судьбы. На целые выходные, представляешь! Даже не знаю, как вы справитесь, – саркастично парировала я, проходя мимо, но ничуть не удивилась, когда Тюльпана увязалась следом.

– Ты же понимаешь, что Ферн заявилась в Шамплейн лишь для того, чтобы продемонстрировать свою силу? Теперь, когда на ее стороне Гидеон и те жуткие ведьмы… Нам срочно нужно разработать план!

– Этим я и займусь по возвращении, а сейчас мне надо прочистить голову и решить более насущные вопросы. После этого хоть потоп! А пока я назначаю тебя вице-Верховной. Мои поздравления.

Я вылетела из дома раньше, чем Тюльпана успела возразить или обрадоваться. На улице меня ждало низкое солнце, напоминающее лимонную дольку, и пение весенних птиц. Хотелось растянуть мгновения маленькой прогулки, чтобы полетать в облаках и расслабиться, но кромка озера показалась чересчур быстро. Взбодрившись, я подошла к пенистой воде, накатывающей на песок, и опустилась подле нее, намочив колени.

За эти дни я повторяла ритуал несколько раз, поэтому отработала его до автоматизма: вытащила из кармана салфетку, набросала гелевой ручкой несколько древних слов, сложила ее самолетиком и – оп-ля! – отправила в путешествие. Но, как и раньше, ничего не произошло.

– Ладно, я поняла, нужна тяжелая артиллерия, – пробормотала я, снимая с себя ветровку и расстилая ее перед собой вместо алтарной скатерти, такую же красную и вышитую лепестками роз. – Я, Одри Дефо, именем Лира и светоносного Луга велю явиться тебе, Озерная дева! Как являлась ты той Верховной, что даровала тебе спасенье и положила начало твоей службе. Ты отдала себя во власть ей и потомкам ее, а значит, и мне тоже. Dangos eich hun!

Я поморщилась, когда кожа на моей ладони порвалась, будто под острием ножа. Выступила тягучая красная капля, следом за ней – еще одна и еще… Я наклонила руку, заставляя их скользить по пальцам и падать в воду. Там, расходясь алыми бутонами, она превратилась в маяк для всех, кто питался кровью, как сладким вишневым сиропом. Неудивительно, что озеро потемнело и пошло рябью, откликаясь на жертву. Нимуэ откликнулась тоже: ее жемчужная шляпка заиграла над поверхностью воды.

– Ну наконец-то, – восторжествовала я, жалея, что не сделала этого раньше. Предрассудки мамы насчет кровавого призыва оказались беспочвенны – никаких тебе непрошеных духов и демонических акул. – Нимуэ! Нам надо поговорить…

Я смолкла, приглядевшись к плывущей фигуре. С ней что-то было не так… Длинный хвост – не то рыбий, не то змеиный – переливался, как черный агат. Он скреб пологое дно, поднимая песок, и вода сделалась мутной. Нимуэ больше не изображала из себя морскую красавицу, не обрастала прозрачной плотью и не пыталась хоть сколько-то сойти за человека – вместо этого Нимуэ предстала в своем кельтском естестве, острозубая и дикая. Кожа у нее была чешуйчатой и подвижной, как сама вода, а на голую грудь спадали темно-зеленые волосы. Пышные формы заканчивались бритвами-плавниками, а лица как такового и не было вовсе: кривой ряд выпирающих зубов и две прорези, лишь отдаленно напоминающие глаза. Жемчужная шляпка на этом подводном чудовище смотрелась вопиюще нелепо.

– Нимуэ? – невнятно проблеяла я. – Ты уже выздоровела? Я должна извиниться за Ферн и все объяснить… Гидеон… Он, должно быть, навредил тебе…

Голос меня не слушался. Я смотрела в бездонные черные глазницы девы и не видела там ничего, кроме голода и ненависти. Она подплывала все ближе, и количество мурашек на моей спине увеличивалось пропорционально тому, как сокращалось между нами расстояние.

– Нимуэ?.. Что с тобой?

Мощный хвост рассек воду – и меня окатило волной высотой с двухэтажный дом. Я закрылась руками и телекинетическим барьером, но она все равно залилась в горло и нос, заставляя кашлять. Когда я пришла в себя и, убрав назад мокрые волосы, разомкнула веки, наши с Нимуэ лица разделяло лишь несколько сантиметров. Гнилое дыхание обожгло мне подбородок, вызывая рвотный рефлекс.

– Узри, – сказала она, и непроглядная тьма в ее глазах заструилась наружу, обволакивая меня и утаскивая за собой.

Я успела лишь набрать в легкие как можно больше воздуха, но этого не потребовалось, потому что там, где я оказалась, кислород был не нужен.

– Не делай этого, Одри!

Доски пирса, поросшие мхом, проваливались под моим весом. Ступни заледенели, а колючий ветер терзал ткань хлопковой сорочки. Воздух вокруг искрился от мороза – на берегу Шамплейн не бывало так холодно даже зимой. Сама природа восстала против того варварства, что учиняла Ферн, стоя за моей спиной и словесно подталкивая к краю. Она судорожно искала во мне любые признаки страха, но не находила. Вопреки всему я оставалась совершенно спокойна, ведь знала, что поступаю правильно.

Еще шаг – и пирс сломался раньше, чем я ступила в воду. Она проглотила меня целиком, не жуя, и мир преобразился.

– Гидеон, нет!

Последнее, что я увидела перед тем, как уйти на дно, – окровавленное копье, торчащее у Гидеона из живота, когда он пронзил себя насквозь.

– Ave supreme supremi!

Они опустились перед ней на колени – все до единого. Мужчины, женщины и дети. С рисунками животных на лицах и без них. Молодые и старые. Убежденные с детства и не верящие до последнего. Так много голов, склоненных в благоговении, и так мало радости в ее глазах. Скорее – чувство долга и принятие.

Длинные волосы, похожие на колоски пшеницы, вились от влажности. Она привстала на носочки и потянулась навстречу солнцу, будто пыталась обнять его. Так возвращался к жизни умирающий остров, ведь ради него она творила магию, которой доселе не существовало.

Вечно юный ведьмак с сине-голубыми волосами опустился перед ней на колени самым первым.

– Кричи, Верховная Одри… Как кричали ведьмы, что были до тебя. Как кричали те, кого они судили, ведомые Богом, который отвернулся от своих истинных детей. Гори, как горела наша плоть. Страдай, как страдали мы. Чувствуй то, что чувствовали мы!

Ловушка, из которой не выбраться. Скользкие камни, не поддающиеся ни грубой силе, ни магии. Ногти сточены об них до мяса: дверь не найти, не открыть, не выйти. Малейший шорох расслаивается и оглушает: это место искажает все, что оказывается в его плену – от звука до мыслей. Десятый круг ада на Земле.

Мой собственный крик пронзил воздух, застревая в башне так же, как застряла я.

– Выпустите меня! – Я ударила по стене кулаком, не оставляя попыток достучаться до тех, кто был по ту сторону. – Умоляю… Откройте… Я не могу это вынести!

– Прости, Одри. – Голос Коула едва просачивался сквозь швы каменной кладки. – Но тебе придется.

– Тш-ш! Мы никому не расскажем, обещаю.

Внимательный взгляд глаза в глаза – кто первый сдастся? Отражение зеленого в сером, а серого – в зеленом. Крепкое мужское тело, а сверху – худое женское. Тонкие губы, раскрытые в стоне. Ферн приложила к ним указательный палец, призывая к молчанию, и взобралась на колени Гидеону, отрезая все пути к отступлению. Он оказался в объятиях ее обнаженного тела и собственных мыслей, бороться с которыми было гораздо сложнее, чем с ней.

«Изуродованная» – вот то слово, что просилось на ум при виде Ферн, когда она снимала одежду. Ни одного сантиметра нетронутой кожи – хаос безобразных рубцов и шрамов. К ней было страшно притронуться, но вовсе не от подступающего отвращения, а от жалости: все раны давно зажили, но казалось, коснешься их – и вернется вся ее боль. Гидеон постарался обходить их – не получалось. Ферн рассмеялась в ответ на эти его попытки, находя их милыми, и прижалась теснее, хватая за волосы и кусая за шею под адамовым яблоком.

– В тебе больше нет ничего своего. Все только мое, – прошипела она, воображая, что отчуждение в его глазах просто титанический самоконтроль, а рваное дыхание – зов души, а не низменных инстинктов.

– Cabhrú!

Голубое мерцание клубилось над поверхностью озера – лунный свет, застывающий от прикосновения с прозрачной гладью. Пресная вода стала соленой от слез той, что плакала на ее холодном дне, отравленная стрелой из терновника и крови бесправной наследницы. Прекрасная дева в красной жемчужной шляпке и платье из водорослей, зарывающая в песок не то ноги, не то раздвоенный хвост. Тонкая кожа дрожала, и просвечивал черный сгусток в груди – точно шип от розы, застрявший в пальце. Ядовитое древко не получалось вытащить самой.

– Cabhrú! – повторила она сквозь боль свою мольбу о помощи, которую никто не слышит.

Никто, кроме нее. Так же, как в прошлый раз. Так же, как всегда. Жизнь – просто колесо, и оно снова сделало круг.

Морган задержала дыхание, ныряя, и поплыла на таинственный зов. Воздух, набранный в легкие, иссяк за минуту. Но даже задыхающаяся, напуганная глубиной озера и острыми зубами, мелькающими в темноте, она не собиралась поворачивать назад.

Маленькая ручка запуталась в водорослях, вслепую ища конец древка. Рывок!

Черный сгусток вытек в воду, как чернила, и Нимуэ вдохнула полной грудью. Улыбнулась. Теперь пришел черед запутаться ее руке – в волосах Морган, перебирая их, приглаживая.

«Здравствуй, mor’rigain, старый друг. Ты выглядишь иначе. А циклы жизни все идут… С рыжей шевелюрой ты была гораздо краше!»

Вспышка. Водоворот. Озарение.

В каре-зеленых глазах – отражение минувших дней: огненные колесницы, запряженные гнедыми лошадьми, летящие копья и темные фоморы, высадившиеся на берега древней Ирландии. Железный век и битва при Маг Туиред. Восемь даров, как восемь величайших чудес, защитивших их и изменивших примитивное представление о колдовстве. Кельтские боги, множество королей и всего одна царица. Общие корни – общая история. Две родственные души, встретившиеся спустя тысячи лет на дне Шамплейн, где уже никто не был собою, но где возвращались воспоминания.

Скоро она снова забудет об этом – о своей сути, о доме, о Нимуэ и о том, как сильно скучала по ней, – но успеет доплыть обратно во что бы то ни стало. Она должна помочь друзьям и вернуть зрение одному из них, даже если это будет последнее Великое Благо, на которое хватит ее сил, почерпнутых из далекого прошлого.

– Ах!

Я еще никогда не вырывалась из оков видений так яростно и отчаянно. Стряхнув их с себя и оттолкнув довольно щебечущую Нимуэ, я завалилась на бок, пытаясь отползти от нее на безопасное расстояние.

– Какого черта?! – воскликнула я. – Подожди… Это было настоящее, прошлое или будущее? И в какой последовательности? В той же, в какой ты показала? Или нет?..

Уголки губ Нимуэ разъехались до самых ушей. Каждый зуб напоминал стеклышко, обточенное приливом, а наружу выглядывал раздвоенный лиловый язык. Стоит однажды увидеть ее улыбку вблизи, и видеть ее снова уже никогда не захочется.

– Это было не то, за чем я пришла к тебе, – сказала я, поняв, что вразумительного объяснения мне не дождаться. – Я хотела узнать, что случилось с Морган…

– И ты узнала. Даже больше, чем следовало.

От ее булькающего голоса меня перекосило. Я решила попытаться вновь расспросить ее, но пришедшая волна перечеркнула мои планы, рывком выбросив Нимуэ на берег. Она вскочила на меня, обвив тугим хвостом ноги и обездвижив. Серповидные когти прошлись по моим запястьям и забрались под свитер. Кожа у Нимуэ была липкой и пупырчатой, как осьминожьи щупальца, да и пахла она соответствующе.

– Никогда больше не изливай свою отравленную кровь в мое священное озеро, – прорычала она мне в лицо. – Или мое озеро изольется в тебя!

Затем Нимуэ встряхнула своей жемчужной шляпкой и скрылась в воде как ни в чем не бывало.

Я упала на песок и попыталась отдышаться, задрав рукава кофты, чтобы увидеть свои смоляные вены. Нимуэ была права: в них текла отравленная кровь, и я чуть было не отравила ее саму. Она имела полное право злиться.

Посмотрев вслед радужным брызгам, поднимающимся вдалеке, я встала и, подчинив себе ватные ноги, поспешила обратно к дому, пока со мной не случилось что-нибудь еще.

Когда я вошла, меня все еще била крупная дрожь. Мысли метались в голове, как аквариумные рыбки, а фрагменты видений вспыхивали то тут, то там: образы, символы, смазанные лица. Все это нужно было расставить по местам – понять, что за чем следует и как я могу извлечь из этого пользу. Или предотвратить.

Гидеон и Ферн, сплетенные вместе – и руками, и ногами. Коул, заперший меня в каменной тюрьме. Озерная вода, заливающаяся в легкие. Самосуд на берегу моего (или уже не моего?) ковена. Ведьма, которая не является ведьмой в привычном понимании этого слова, так похожая на…

– Эй, Одри? Ты готова? Лично я да.

Я передернулась и стряхнула с себя наваждение вместе с песком, забившимся в сапоги. Смотря, как я прыгаю на одной ноге, вытряхивая его, Коул застегнул рюкзак.

– Ты вся мокрая… и пахнешь, как фаршированный окунь, которого Сэм вчера готовил. Чем ты занималась?

– Рыбачила, – отшутилась я и выхватила из рук Коула свой девчачий рюкзак со стразами, надеясь поскорее замять эту тему. Чтобы внятно рассказать то, что показала мне Нимуэ, потребуется как минимум полбутылки текилы. – Переоденусь где-нибудь по дороге. Поехали уже! Не могу здесь больше находиться.

Коула это озадачило, но спорить он не стал. Открыв дверь, он придержал ее для меня.

– Эй, ты справишься, – сказала я Коулу, когда мы сели в машину и просидели так несколько минут, но он так и не тронулся с места. Будто не зная, куда деть руки, Коул без конца дергал ключ зажигания и коробку передач, оттягивая неизбежное. – Всего несколько месяцев прошло… Ты не мог так быстро разучиться водить.

– Дело не в этом, – признался он, когда я, ловко переодевшись в чистое платье на задних сиденьях, перелезла к нему вперед через рычаг. – Вдруг темнота вернется? Представь, если это случится прямо за рулем. Кто знает, исцелила меня Морган навсегда или только на время? – Коул замолчал, прикусив язык на полуслове, и быстро завел мотор, пресекая все мои подбадривания. – Ладно, ты права. Это глупо. Так куда именно ты хочешь поехать?

Я с подозрением сощурилась, по-прежнему надеясь оказать Коулу всю поддержку, на которую была способна, но он больше не нуждался в ней. Происшествие с Гидеоном не просто разрушило Коула до основания, заставив неделю сидеть в прострации, – оно закалило его. И – парадоксально – мне это не нравилось. Коул больше не желал показывать свою слабость даже наедине. Чешуя, которой он оброс, становилась непробиваемой. Защищая его, она нечаянно могла ранить кого-то другого. Например, меня.

Тряхнув головой, я сконцентрировалась на сладком уик-энде, развернув бумажную карту с разноцветными пометками.

– Итак, первый пункт в нашем маршруте – кафе с банановыми пончиками у причала! Помнишь их? Я могла съесть пять штук за один присест. А затем… Что насчет кино? Слышала, недавно вышел какой-то мультфильм о сумасшедшей семейке монстров. Это будет очень иронично, – ухмыльнулась я.

– Голосую за пончики, но не за кино, – сказал Коул, включив проигрыватель с тихой песней Бритни Спирс, когда мы наконец-то выехали из-под натянутого брезента, служащего гаражом.

– Почему?

– Твое лицо и так было во тьме слишком долго. Хочу видеть его столько, сколько могу.

Румянец ущипнул меня за щеки, и я потерла их, успев отвыкнуть от этого ощущения. Перевернув карту другой стороной, я пожала плечами:

– Значит, выбираем хорошо освещенные места. Есть еще вариант с боулингом и океанариумом. Поужинать можно в ресторане индийской кухни на Роуд-сквер, а затем…

Коул повеселел, обсуждая со мной планы на вечер, и я пообещала себе не заводить разговор о Гидеоне до тех пор, пока он не будет готов. Сегодня должны быть только мы вдвоем – и ничего лишнего.

– Смотри, это Synchiropus splendidus, – сказала я. Мы все-таки выбрали океанариум. Палец ткнулся в толстое стекло, за которым нерасторопно плавали разноцветные коралловые рыбы. Синий, фиолетовый, оранжевый и зеленый смешивались на их чешуе в причудливые узоры – пятна, полосы, даже ромбы. – В народе их зовут мандаринками. А вон там голубой хирург, или хипатус. В специальных кармашках они прячут шипы, смазанные ядовитой слизью, и могут серьезно искромсать тебе ноги, если ты встанешь у них на пути. Это должно быть адски больно.

– Откуда ты столько знаешь о рыбах?

– Исаак познакомился с мамой в Нью-Йоркском океанариуме, – ответила я, провожая взглядом акулу, слившуюся с водорослями. – Он много рассказывал о том дне.

Я почувствовала, как меж моих пальцев скользят пальцы Коула, соединяя наши руки замком. Его ладонь была в два раза шире, и обе мои руки могли легко уместиться в ней. В этом было больше смысла, чем во всем, что происходило в мире в тот момент. Мы просто стояли плечом к плечу перед стеклом, отгораживающим нас от уголка таинственного синего океана, и мгновение застыло, как фотография. Я мысленно поместила ее в золотую рамку и положила в нагрудный карман, чтобы навсегда сберечь в памяти.

– Гастрономический шовинизм, – возмутилась я в ресторане, куда мы забрели спустя пару часов. Официант поставил передо мной крабовый салат, а перед Коулом – сочный перечный стейк.

Одновременно закатив глаза, мы обменялись тарелками: Коул забрал свой салат, а я – свое мясо.

– Надо было все-таки идти в то кафе на причале, – промычал Коул с набитым ртом, хрустя зелеными листьями, и я поддержала его трелью вилки о бортик соусницы.

Мне жутко не хотелось портить Коулу аппетит, но, когда нам принесли десерт – чудесные блинчики с клубникой и сыром маскарпоне, – момент настал. Коул был еще достаточно сосредоточен, чтобы вникнуть в суть разговора, но в меру расслаблен, чтобы его вынести.

– Коул, я хотела…

– Нет, Одри, – неожиданно остановил он меня взмахом руки, уткнувшись в молочный коктейль. – Что бы ты ни хотела мне сказать, уверен, это может подождать до завтра. Пожалуйста.

Я не могла спорить. Коул вымученно улыбнулся и пересел ко мне на диван, чтобы обнять. Точнее, чтобы я обняла его.

Когда на часах было уже десять, а мы вдоволь насмеялись и обсудили все беззаботные глупости на свете, не оставив от стейка и блинчиков ни крошки, пришло время просить счет. Свидание подходило к своему логическому завершению.

– Чревоугодие – тот грех, за который я попаду в ад, – простонала я, вывалившись из-за стола и покатившись к машине в обнимку с черничным пирогом, который мы прихватили на будущее.

Ноги гудели от дня прогулок: после океанариума мы намотали почти десять миль по берегу Шамплейн, бродя со стаканчиками кофе в руках в душевной тишине. Измотанная, я прижала к себе пирог и быстро задремала, стоило Коулу тронуться с места. Сквозь веки вспыхивали огни неоновых вывесок и фонарных столбов. Тихое ворчание радиоведущего действовало убаюкивающе. В какой-то момент темнота вокруг сгустилась, и все звуки стали тише, а мой сон – крепче. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я поняла, что машина давно не двигается.

– Мы приехали? – Я встрепенулась, судорожно вытирая слюни с подбородка, когда вдруг поймала себя на мысли, что сиденье джипа чересчур мягкое, а меня обнимает теплый кокон махровой ткани, совсем не похожий на пальто Коула.

Я резко села, стараясь не поддаваться панике. Постепенно глаза привыкли, и в ночи я смогла различить угловатую мебель тех времен, когда полосатые диваны и жалюзи еще были в моде. Яркие плакаты на стенах, воздушный змей под потолком и стопка допотопных дисков Бритни Спирс. Я определенно знала, где нахожусь.

Поднявшись и подойдя к окну, чтобы убедиться, я поежилась при виде шпиля белокаменной церкви вдали и конюшни, объятой огнями садовых ламп. На небе прорезались первые полосы рассвета, а ржание лошадей было слышно так же хорошо, как мое собственное сердцебиение.

Синий джип был припаркован у самого крыльца. Я даже не почувствовала, как Коул вытащил меня из него и донес до постели. Зато прекрасно чувствовалась тревога, витающая в воздухе, которая меня и разбудила. Ею были пропитаны скрипящие половицы, и она же витала в воздухе, точно пыль, от которой щекотало в носу.

– Одри! – удивленно встрепенулся Коул при виде меня, замерев посреди кухни с чайником в руке. – Почему ты не спишь?

– А почему я должна спать? – сощурилась я.

– Ну… Потому что сейчас только пять утра.

– Извини, просто я не припоминаю, что должна была проснуться на ферме Гидеона. Я думала, мы переночуем в твоей старой квартире в Берлингтоне…

Коул выдержал драматичную паузу, по-прежнему держа на весу чайник.

– Я приехал сюда, чтобы понять.

– Понять что?

– Почему он так поступил.

– Ты ведь знаешь почему… Я говорила…

– Потому что хотел защитить меня? Вернуть мне зрение, заключив сделку с Ферн? Это не причина! – заговорил Коул, сверкнув на меня глазами, и вернул чайник на плиту, хорошенько громыхнув им. – Не надо его оправдывать, Одри. Эти дни ты только и делаешь, что пытаешься выгородить Гидеона…

– Да, потому что я бы сделала то же самое для тебя! Ты не обязан прощать, Коул, но ты должен принять его выбор.

Он замолчал и сел на кухонную тумбу. Под его глазами пролегли синяки от бессонной ночи: чем бы он ни занимался, пока я спала, это порядком измотало его. Я быстро обвела взглядом кухню: подвесные сковородки блестели, начищенные до того, что в них можно было смотреться, как в зеркало. Все приборы, коврики и полотенца были на своих местах, как в последний раз, когда я была здесь. Только на столе, застеленном ажурной скатертью, стояла ваза с засохшим букетом ромашек – единственный признак запустения. В остальном дом был идеально чистым – никаких намеков на погром или драку. Очевидно, Гидеон хорошенько прибрался перед отъездом.

– Знаешь, он всю жизнь защищал меня, – прошептал Коул, глядя на настенную фотографию, где он, еще совсем маленький, висел на спине у брата. Оба стояли по пояс в луже, безумно счастливые настолько, насколько сейчас Коулу было больно. – Мое первое воспоминание – как он растирает шишку у меня на лбу, потому что я не послушался и подставился под железные качели в зоопарке. Будь мы с ним ближе… Если бы я не отталкивал его… Возможно, тогда он бы все мне рассказал. Но вместо этого я просто отсылал его как можно дальше от себя, сбежал, оставив одного. Я бросил свою семью, Одри, а теперь он бросил меня. Потому что я худший младший брат на свете.

Голос Коула звучал совершенно бесцветно, как в те времена, когда его охотничий инстинкт был просто синдромом Аспергера, а сам Коул – чудаковатым детективом полиции. Мне оставалось только гадать, сколько боли в нем накопилось. Чуть всковырни – и она польется рекой.

Я подошла и обняла Коула со спины, когда он почти лег на тумбу животом, склонившись под грузом вины.

– Он должен был рассказать… – повторил он глухим эхом, массируя пальцами переносицу. – Мы бы придумали что-нибудь вместе…

– У Гидеона не было времени что-то придумывать. Ферн вынудила его. Это была меньшее из зол.

– Что ты имеешь в виду?

Коул повернулся, и я ласково смахнула челку с его глаз, мысленно отметив, что по возвращении домой надо будет его постричь.

– Я видела, что было на самом деле. Как Ферн пришла сюда… Поэтому я и удивилась, когда проснулась на ферме. Чуть было не решила, что это очередное видение.

– Ты видела Гидеона в видениях? – переспросил Коул оскорбленно. – И не сказала мне?

– Ты сам просил не поднимать эту тему до завтра… И сам привез нас сюда. Тоже не обсудив со мной, – перевела стрелки я, сложив руки на груди. – А если бы Гидеон с Ферн обосновались на его ферме и мы напоролись на них сегодня? Представляю их лица, да и наши тоже.

Коул хмыкнул и отвернулся. Меня будто ударило током – черт возьми, именно на это он и рассчитывал, отправляясь сюда!

– Отличный план, – похвалила я саркастично, и Коул снова взялся за чайник.

– Вообще-то я просто хотел перебрать его старые вещи. Отец любил вести дневники… Вдруг Гидеон тоже вел? К тому же я переживал за Бакса. Боялся, что он и его бросил здесь голодного на цепи. Благо, нет, хотя бы пса забрать совести у него хватило.

Коул залил кипятком какао-порошок в кружке и достал еще одну, чтобы повторить это кощунство, но я скривилась и вылила все в раковину.

– Горячий шоколад из магазинного порошка – это происки Сатаны. Фу, ни за что! Я сама все приготовлю. А ты иди и найди вещи Гидеона.

Коул сконфузился и забормотал что-то о том, что я не обязана нянчиться с ним здесь до утра и вполне имею право как следует выспаться. Упрямо отметя это предложение, я выпроводила его с кухни и взялась за приготовление настоящего горячего шоколада по швейцарскому рецепту, заодно состряпав и несколько треугольников сэндвичей из того, что нашлось в холодильнике.

– Ранний завтрак, – сказала я, ставя перед Коулом тарелку с ними и разогретым пирогом, которую он тут же смел подчистую со щенячьей благодарностью в глазах. – Ты вообще спал?

– Да, по своей двухфазовой методике…

– Значит, не спал.

Я села рядом на пол гостиной в круг из картонных коробок и книг в рваных плетеных обложках. Каждая коробка была подписана, и, пока Коул возился с каким-то журналом, похожим на древний выпуск Playboy, я взялась за ту, что была промаркирована как «?». По крайней мере, звучало многообещающе.

– Ух ты, – озвучила я, вытащив длинный стеганый поводок с металлическими кнопками. – Любопытная вещица. Опробуем как-нибудь?

– Это лошадиная сбруя, Одри.

– Правда?.. Блин, а я уж было решила, что у Гидеона была хоть какая-то личная жизнь.

– Нет, не было, – хмыкнул Коул, убирая сбрую обратно, и я прикусила язык, проглотив назойливое «до недавних пор».

Как же рассказать о видении так, чтобы не стало хуже?

– Одри, посмотри-ка.

Я не заметила, раздумывая, как мы перебрали все книжные стеллажи и целых три коробки. На дне последней – четвертой – обнаружилась новенькая замшевая тетрадь. Ей было не место среди этого хлама, который пестрил старыми игрушками Коула, видеокассетами и дырявыми платками. Вероятно, подумав о том же, Коул нетерпеливо пролистал ее.

– Ты был прав. Дневник, – прошептала я, прижавшись к его спине и уткнувшись подбородком в его плечо, чтобы заглянуть внутрь тетради. – Только вот он…

– Почти пустой, – вздохнул Коул разочарованно, вцепившись в корешок. – Наивно было полагать, что Гидеон будет рассказывать в дневнике о сделке с Ферн. Думаю, он покинул ферму сразу же, как заключил ее. Все лошадиные кормушки напрочь пустые…

– Хм, так вот чем от тебя пахнет.

Коул сконфузился и понюхал рукав толстовки, но я только хихикнула и прижалась лицом к его груди, вдыхая отнюдь не запах овса или чего похуже, а сладкий аромат апельсинового геля для душа. Заметив, что волосы у Коула все еще влажные, я расчесала их пальцами, пригладив к затылку, хоть и знала, что уже через пять минут они снова будут стоять торчком.

– А это что?

Он надел очки и пролистал дневник Гидеона до строчек, написанных наискось через весь задний форзац. Почерк совсем не походил на тот, что красовался на остальных страницах. Этот был импульсивным, лихорадочным… Буквы прыгали, одна больше другой, но под каждой виднелась каллиграфическая завитушка. Болезнь напополам с изяществом.

– «И зажглись на небе звезды – миф и небыль, след вселенского пожара… Но закрыли звезды тучи – сгустки пара. Слышишь чей-то стон и шепот? Это ветер», – прочел Коул, хмурясь. – Это точно писал не Гидеон.

Я забрала у него дневник, медленно повторяя услышанное.

– Это отрывок из «Фауста» Гёте, – вспомнила я, и в глазах Коула мелькнуло недоумение напополам с восхищением. – О, не смотри так! Я же говорила, что мама усердно занималась моим образованием. Она начала преподавать мне мировую литературу сразу же, как я научилась самостоятельно ходить на горшок.

– Есть идеи, зачем Ферн написала это?

– Хм… Может быть, это отсылка к Мефистофелю, который заключил с Господом пари на душу Фауста? Или намек на Вальпургиеву ночь… – Я вздохнула и замолчала, но несколько минут тишины не дали никаких результатов. Не то из-за сонливости, не то из-за собственной глупости я лишь всплеснула руками и подытожила: – Идей нет.

– Ладно, тогда будем кататься, пока они не появятся! – воскликнул Коул, как будто только и ждал подходящего момента.

Я постаралась выразить на лице все оттенки своего негодования, но Коул этого не заметил.

– Кататься на чем?

– На лошадях, конечно! Не простаивать же им без Гидеона вечность в стойлах.

Я побелела от одной лишь мысли о копытах с железными подковами и скачках галопом, а Коул умиленно рассмеялся и укутал меня в старый камзол Гидеона, пахнущий костром и сеном.

– Не бойся! Я тебя всему научу. Это не сложно.

– Скажи на милость, как эта идея вообще пришла тебе на ум?!

– Седло и лесная прогулка прочищают мозги не хуже, чем бокс Сэма или «волшебный порошок» Зои. У каждого свой метод, и это – мой!

Других вариантов, кроме как вернуться в постель и ворочаться без сна в догадках, у нас все равно не было. Сдавшись и позволив ему снарядить меня митенками, кирзовыми сапогами и дождевиком, я нахлобучила на лоб жокейку и отправилась навстречу сотрясению мозга.

– И кого мне взять?

Я прошлась по конюшне в задумчивости и дошла до последнего стойла, где томилась гнедая кобыла с кисточками на ногах. Я отлично помнила ее – Кэссиди, которой мы с Мартой когда-то вместе чесали гриву. Казалось, это было в прошлой жизни. Я улыбнулась и скормила ей заветное яблоко: да, это та лошадь, на которой я впервые в жизни буду скакать верхом.

– Хороший выбор, – одобрил Коул, бодро застегивая на ней амуницию, пока она жевала яблоко. – Кэсси – покладистая девочка, и она тебя помнит. А я возьму себе Меркурио.

Он похлопал по шее коня, вороного и в два раза массивнее Кэссиди. Тот выглядел куда надменнее и своевольнее: взмахнул хвостом и клацнул челюстью в ответ на мою попытку его погладить, но охотно потерся мордой о плечо Коула.

Решив, что мне хватит и расположения Кэсси, я вернулась к ней и попыталась укрепить нашу связь, почесывая ей за ухом.

– Так, все готово. Ты тоже, – вынес свой вердикт Коул, проверив мою жокейку и подсадив на лошадь.

С третьей попытки у меня получилось ровно усесться в седле, после чего Коул проверил крепления уздечки и вывел Кэссиди из конюшни. Ох, и зачем я только согласилась?

Было пасмурно. Земля прогревалась только к полудню, и сейчас воздух казался морозным, почти как в феврале. Камзол Гидеона, подбитый мехом с внутренней стороны, согревал, и я мысленно воспела ему вису благодарности, втянув голову поглубже в воротник.

– Держи крепко, – велел Коул, вложив поводья мне в руки. Я уставилась на него сверху вниз, пытаясь не отвлекаться на то, как идеально на нем сидели верховая жилетка и лаковые сапоги. Еще бы мундштук – и можно отправляться на королевские скачки! – Одри, ты слушаешь?.. Кэссиди покладистая лошадь, но все они хорошо чувствуют эмоции всадника. Будешь бояться ее – она перестанет слушаться. Запомни: если Кэсс вдруг понесет и ты почувствуешь, что начинаешь падать, лучше брось поводья и хватайся за седло. Главное – удержаться. А сейчас поставь ноги сюда.

Он взял меня за лодыжку и продел мои ступни в стремена, а затем показал, как давить на них, чтобы дать команду Кэссиди идти вперед.

– Если захочешь остановиться – просто потяни на себя поводья. Но не сильно! Никто не любит, когда трензель бьет по зубам. Прижми стремена к бокам Кэсси и опусти пятки вниз, вот так. Держи спину прямо, расправь плечи.

Его теплые руки нежно скользили по мне, поправляя, где надо, и направляя. Я делала все, как говорил Коул, но в голове была каша. Убедившись, что я более-менее освоилась, он вознаградил меня одобрительным кивком и грациозно сел на Меркурио.

– Если ты просто хочешь от меня избавиться, скажи прямо. Необязательно так изощряться, – пробормотала я, когда мы вместе двинулись в сторону леса: Коул – гарцующей уверенной рысью, а я – трусливым мелким шагом, боясь сделать что-то не так и летально испортить отношения с Кэссиди. Смех Коула подхватил ветер, донеся до меня лишь обрывки.

Девственный лес, обступающий ферму Гидеона, был гуще, чем в Шамплейн. Он сохранил ту первобытную дикость, что была свойственна природе до встречи с родом людским. Воздух здесь опьянял, а шорох травы успокаивал измученный ум. Я вдруг как никогда явственно осознала все, что мне говорил Коул: в верховой езде была своеобразная магия. Дурманящий коктейль из свободы, умиротворения и раздолья. Север, юг, запад и восток – иди, куда зовет душа! Запах кислого рябинового сока, пение утренних птиц и хлюпанье грязи, в которой увязали копыта. Кончик моего носа заледенел, но я не замечала ни холода, ни ноющей боли в паху и бедрах от жесткого седла – только покой. Цветение гвоздики и кустовых роз, тянущихся за моей лошадью на запах колдовства.

– Вижу, тебе нравится, – улыбнулся Коул, светясь от гордости за свою затею. Он подъехал ближе, и Меркурио прижался к боку Кэссиди, а Коул – провел рукой по моей разрумянившейся щеке. – Еще не хочешь домой?

– Ни за что! – жадно хватая воздух ртом, воскликнула я.

– Отлично, тогда не отставай. Впереди чудесный водопад!

Я кивнула и мягко потянула стремена вниз, немо прося Кэссиди ускориться. Не сразу, но у меня получилось, и вот ветки уже беспощадно хлещут меня по лицу.

Коул обернулся, жестом указывая на горный каскад, откуда доносился шум воды и веяло живительной прохладой. Мы резво поскакали туда, и я засмотрелась на крутые холмы – недаром их называли Зелеными. Они то взлетали к самому небу, то тянулись скучной плоскостью, идеально подходящей для пикника. Залюбовавшись, я не заметила, как упустила Коулу из виду и он умчался далеко вперед.

– Коул? Черт… Давай догоним его, малышка.

Я закатила глаза, поражаясь собственной невнимательности, и направила Кэссиди по прямой в сторону нарастающего шума воды. Но риск потеряться оказался не единственной неприятностью, поджидающей меня в лесу.

– Кэссиди, успокойся!

Лошадь вдруг разбуянилась, едва мы вышли к ручью: встала на дыбы, пытаясь скинуть меня и отбиться передними копытами от чего-то невидимого. Я дернула поводья, напрочь забыв о напутствиях Коула, и тут же почувствовала, как скатываюсь вниз. Раздался глухой удар: моя пластиковая жокейка встретилась с камнем, а я – с сырой землей, утонув в бурьяне и дикой пшенице. Всего одна секунда отделила меня от смерти: я успела вовремя перекатиться вбок и увернуться от копыта, целящего мне прямо в лоб.

– Кэссиди, тише, девочка.

Голос Коула звучал удивительно спокойно на фоне моего истерического кряхтения и попыток отползти в сторону, чтобы не попасть под раздачу. Он ловко перехватил поводья Кэсс и, удерживая ее на месте, успокоил одним касанием, прижав ладонь к месту между ушами.

– Спокойно, – снова и снова повторял он вкрадчивым голосом, пока я вставала и отряхивалась. – Вот так… Это проволока, сейчас сниму.

– Ты вроде говорил, что Кэсс покладистая лошадь! – напомнила я, слишком разозленная и напуганная, чтобы обойтись без упреков.

Коул виновато потупился, обходя Кэсс по кругу и развязывая что-то, блестящее на ее шее.

– Да, спокойная, но только когда ее ничего не душит.

– Что? – не поняла я, переводя дыхание. Сердце билось так сильно, что ныли ребра.

Лошадь облегченно фыркнула, когда Коул стянул с нее мотки проволоки, на которой висели сухие листья и треугольные подвески из латуни. Я недоуменно заморгала, силясь понять, что это вообще такое, но ответом мне стал мелодичный перезвон, раздавшийся с ветвей соседнего клена.

– Эй-эй, угомонись! – Коул бросил проволоку на землю и похлопал вновь занервничавшую Кэсс по шее. – Это всего лишь ветер.

Объясняя очевидное не только лошади, но и мне, Коул отошел, чтобы отодвинуть листву и открыть музыкальную подвеску из металлических колб и минералов. Она задрожала от порыва воздуха и зашлась высоким перезвоном.

– Гидеон называл их ловцами ветра. Он их по всему лесу развесил, чтобы не заблудиться. В одном из таких Кэссиди случайно и запуталась. Должно быть, вчерашним ураганом сломало ветку… Обычно Гидеон не вешает ловцы прямо на дороге. Это указатели. Видишь? – Он ткнул пальцем в золотую стрелу, крутящуюся на леске, но неизменно возвращающуюся острым концом в ту сторону, откуда мы пришли.

«Это ветер…»

Я будто встала под тот самый водопад, до которого мы так и не дошли: меня захлестнуло волной озарения, бодрящего и пронзающего. Тело покрылось гусиной кожей, пока я металась между деревьями, складывая мозаику.

– Одри, ты чего?

– Это ветер! – закричала я, сгоряча сорвав с ветки музыкальную подвеску. – Вот ответ на загадку Ферн! Здесь есть еще такие штуки? – В моих руках ловец больше не качался и не звенел – лишь сверкал на солнце и мерцал, как елочная игрушка.

– Да они по всему лесу…

– Покажи.

Все еще озадаченный, он взял поводья лошадей и повел нас к началу тропы, что начиналась за водопадом. Она шла параллельно той, которой мы пришли, и была в два раза уже. Заросшая высокой травой и бурьяном, тропа явно давно забыла о человеческой поступи.

– Это дорога Гидеона, – пояснил Коул. – А та дорога, по которой шли мы, – моя.

– Вы что, даже лес умудрились разделить пополам, чтобы не встречаться во время прогулок?

Коул сконфузился и нерешительно покачал головой, а потом так же нерешительно кивнул. Цокнув языком, я повесила ловца ветра себе на шею и обхватила руками морду Кэссиди, притянув к себе. Взгляд глаза в глаза – ее янтарная радужка отразила солнце, и зрачки сузились, внимая моему призыву, идущему откуда-то изнутри. «Ничего не бойся. Я просто хочу, чтобы ты меня слушалась, – произнесла я одними губами. – Иди туда, куда нужно».

Кэссиди ударила копытом о землю и незамедлительно склонила голову, позволяя мне взобраться в седло.

– Ну!

Мне даже не потребовалось пускать в ход стремена или поводья, чтобы Кэсси поскакала по тропе Гидеона. Коул едва поспевал за нами, на ходу вскочив на Меркурио и перейдя на галоп. Удержаться на скачущей лошади оказалось непросто, но мое тело словно срослось с ней, подстраиваясь под каждое ее движение и изгиб рельефных мышц. Я чувствовала зверя, которым отчасти была сама, а она чувствовала меня.

Вся дорога действительно была увешена музыкальными подвесками: я следовала за мелодичным пением железа, колокольчиков и кристаллов. Трава щекотала лодыжки, и мы прорывались через лес, следуя от одного ловца к другому, пока вдруг не сошли с тропы.

– Здесь ловца быть не должно, – сказал Коул, притормозив у сваленного дерева, на сучке которого висел маленький поющий талисман. Стрелка указывала прямо в сердце леса, откуда текла симфония, зовущая нас. – Он показывает в другую сторону от фермы… Его повесил не Гидеон.

– Ферн, – поняла я, слегка оттянув поводья. Вскоре заросли стали гуще, а небо над головой, закрытое верхушками кленов, темнее. – Нам точно сюда.

Мы проехали верхом еще полмили, прежде чем лес сделался слишком густым и запутанным, и пришлось спешиться. Ведя Кэсс за собой, я прошла мимо одного ловца ветра, затем второго, а после, ведомая их музыкой, вышла на открытую поляну.

Там висел последний ловец – окровавленное собачье сердце в паутине из красных нитей с амулетами из серебра.

– Он не забрал Бакса с собой, – сглотнул Коул, стоя напротив высокого ясеня, в корнях которого разлагалась черно-серая туша бездыханного пса с остекленевшими глазами. – Он принес его в жертву.

– Здесь они провели обряд посвящения, – прошептала я, осматривая центр поляны и замечая обрывки вещей, забытых на пепелище. – Здесь Гидеон стал атташе Ферн.

Ритуальный клинок атам, догоревшие факелы, бутылка из-под красного вина, клубки пряжи… И «вещь, самая близкая твоему сердцу, на которое отныне лишь ведьма имеет право».

А еще пожелтевший от жара костра пергамент, кощунственно приколоченный гвоздем к древесной коре прямо над несчастной собачьей тушей.

– Что-то не так, – сказала я, сняв листок с уцелевшей частью текста. – Это другое заклинание. Концовку изменили.

«Я привнесла в его клятву пару авторских штрихов».

Коул превозмог себя и, стараясь не опускать глаза на разлагающийся труп лучшего друга Гидеона, смердящий гнилью, подошел поближе.

– Ветер последует к устам твоим, когда станет нечем дышать. И солнце последует за тенью твоей, когда перестанешь видеть. И пламя последует впереди тебя, когда враги захотят навредить. Я же есть и ветер, и солнце, и пламя – я тоже последую за тобой. И звезды будут там, где ты будешь. И я буду как эти звезды. Мой свет – моя охота. Моя охота – охота на врагов твоих, – прошептал он, даже не глядя в текст, прекрасно помня эти слова наизусть.

– Покуда горит твоя звезда, горит и моя, – продолжила я, развернув к нему листок. – Погаснет твоя звезда – погаснет моя. Неразрывно, связано, вечно.

– Хм, – нахмурился Коул. – Концовка и впрямь другая.

Чувство опасности, выворачивающее душу наизнанку и не утихающее с той самой ночи, как в Шамплейн заявилась Ферн, проявилось с новой силой и наконец нашло свое объяснение.

– Вот почему ему пришлось убить Бакса… Нужна была жертва посерьезнее. Это значит, что жизнь Гидеона теперь зависит от жизни Ферн, – выдавила я, оседая под свинцовой тяжестью этого осознания. – Умрет она – умрет и он.

Коул побелел как полотно. Без лишних церемоний вырвал у меня из рук пергамент и пробежался по нему глазами. Затем смял его и швырнул себе под ноги, хорошенько растоптав.

– Идиот! – завопил он так громко, что напугал лошадей, привязанных к соседнему дереву. – Он обрек себя на гибель!

– Вот почему Гидеон это сделал…

– Решил красиво покончить с собой?! Да, я уже понял!

– Нет. – Я замотала головой, выпрямляясь и стараясь правильно подобрать слова.

Видение. Черные ногти, бегущие по выгнутой мужской спине. Шершавые пальцы, рисующие новые шрамы поверх старых. Надежда на взаимность, которую он милосердно дал ей, проглотив собственную ненависть.

– Что происходит, когда ведьма влюбляется в своего атташе? – спросила я, проводя рукой по своим волосам и зажигая метку на наших руках, чтобы это почувствовал и Коул.

– Связь становится двухсторонней, – ответил он, невольно покрывшись мурашками от моего жеста.

– Да… связь становится двухсторонней. В заклинании Гидеона смерть – тоже часть связи.

– Ты хочешь сказать…

Коул осекся на полуслове и вперил невидящий взгляд в лошадей, которым нравилось наше пребывание здесь не больше чем мне. Магия пропитала эту землю: она была в пепле, оставшемся от кострища, в вещах, преподнесенных в дар лесу, в мертвом животном, которое закрепило своей кровью колдовской уговор.

«В тебе больше нет ничего своего».

– Гидеон… в отношениях с Ферн? – Коул наконец набрался сил произнести это вслух и истерично хохотнул, найдя это настолько же нелепым, сколько и гениальным.

– Не думаю, но уверена, что он воспользуется шансом влюбить ее в себя и остановить, если такой подвернется. Тем более… Я кое-что видела, – призналась я. – Сегодня. У озера Нимуэ. Тебе это не понравится…

К счастью или сожалению, но меня перебил вибрирующий телефон Коула. Мы оба вздрогнули от неожиданности, и он молниеносно выхватил его из кармана жилетки.

– Сейчас не лучший момент… – начал он угрюмо, поднеся телефон к уху, но тут же отстранил его, оглушенный криком, раздавшимся на том конце. – Что?.. Ты серьезно? Уф, ладно. Да понял я, понял! Выезжаем. Ты черствая, как корочка хлеба. Нельзя быть такой! – Он бросил трубку и коротко объяснил: – Тюльпана звонила. Сказала, у нас на пороге Аврора, и она требует, чтобы мы немедленно вернулись.

– Аврора? – опешила я. – Она в Шамплейн?.. Черт побери! Нимуэ что, каждого встречного теперь пропускает?! Ладно, поехали.

– Но твои видения…

– Расскажу в машине. Надо спешить – Аврору нельзя заставлять ждать. Когда ей скучно, весь остальной мир становится ее личной песочницей.

После того как мы вернулись на ферму, переоделись, забрались в синий джип и тронулись с места, слова полились из меня потоком. Я пустилась в такие детальные описания пейзажей, событий и лиц, которые пришли ко мне в те мгновения на озере, что сама поразилась своим задаткам графомана. Коул слушал внимательно и ни разу не перебил, даже тогда, когда я принялась максимально тактично передавать ему сцены с участием Гидеона и Ферн. Только побелели его пальцы, сжавшие руль, – в остальном он остался сдержан и непроницаем, съев свою внутреннюю ярость раньше, чем она съела бы его. Стараясь плавно обогнуть непристойные подробности, я перешла к финальной части, которую оставила напоследок, как оставляют самое невкусное на праздничном столе.

– Он убил себя. Там, на пирсе…

– Ты уверена, что Гидеон сам вонзил в себя копье, а не кто-то другой?

– Абсолютно.

В машине повисла гробовая тишина. Всю оставшуюся дорогу Коул молчал, и лишь мелкий дождь барабанил по прозрачному люку авто. Над нами проносились куцые облака, похожие на клоки серой овечьей шерсти. Продень в них пальцы и сваляй себе варежки безрадостных тонов, зато мягкие и пушистые.

– Ты ведь все мне рассказала? – ненавязчиво поинтересовался Коул, паркуя машину возле особняка, который я надеялась не увидеть минимум до понедельника.

– Разумеется, – кивнула я, ничем себя не выдав.

Неприступная башня, сложенная из непропорциональных острых камней века назад. Мой крик, охрипшее горло. Коул – тюремщик, бренчащий ключами по ту сторону. Об этом абсурде я решила просто забыть.

Как только Коул отворил двери дома, прямо с порога потянуло уютом и пряным ужином. Кажется, кто-то готовил утку на кухне, но не было слышно ни тарахтения газовой плиты, ни бряцанья вилок. Первый этаж выглядел необитаемым, не считая Тюльпаны, вышедшей встретить нас. Впервые за этим не последовало остроумных замечаний и колкостей – она хранила молчание, и лицо ее походило на маску.

– Ну? Чего такого хочет Аврора, что это не могло подождать?

– Там, – все, что сказала Тюльпана, ткнув пальцем в сторону гостевого зала, где повсюду сверкало золото, слепя глаза так, что исчезал всякий аппетит. Оттого я и не помнила, когда была там в последний раз.

Заинтригованная, я возглавила наш маленький отряд и вошла в зал первой. Ничего примечательного, за исключением пошлого интерьера, который у мамы никак не доходили руки переделать: потолок, расписанный ликами прекрасных Верховных на манер Боттичелли; викторианские подсвечники, старый рояль из красного дерева и глобус с таким количеством элитного спиртного, что Сэм прослезился, когда впервые его увидел. Сейчас глобус был открыт и наполовину пуст, а вокруг бархатного дивана собралось столько народу, сколько я не видела в одной комнате со дня Остары. И при всем этом стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, пропитанных тимьяном и лавандой, чтобы отгонять злых духов.

– Одри! Ты приехала, – прервал молчание Исаак, заметив меня первым. На его руках, положив толстую мордочку на холодный протез, дремал Штрудель – его уж точно не беспокоило происходящее.

– Легка как на помине!

Я не сразу узнала ее голос – сиплый шепот, как у столетней старухи. Выглядела она соответствующе: дряхлая морщинистая кожа, одутловатая фигура, поплывшая под струящимся шелком. Вишнево-рыжие волосы стали грязно-оранжевыми, полезли клоками, оставив на висках и затылке убогие проплешины. Аметистовые глаза едва проглядывали под обвисшими веками, а в костлявых пальцах, держащих граненый стакан, переливался выдержанный коньяк. От нее веяло старостью и сигаретами «Данхилл». Проще было принять подошву сапога за стейк, чем Аврору за молодую красавицу, обожаемую мужчинами, какой она была всего месяц назад.

Стоило мне подойти поближе, как она взвыла и свесилась с дивана, выронив бокал. Его содержимое расплескалось на персидский ковер, но парализовало меня вовсе не из-за того, что драгоценное убранство комнаты было испорчено.

– Помоги мне, – простонала Аврора, хватаясь за свое (мое) жемчужное ожерелье и пытаясь содрать его с себя вместе с кожей. Оно осталось на месте и будто бы даже теснее сжалось вокруг ее шеи. – Вестники даров… Вестники убивают меня!

VIII

Королева без королевства

Часы пробили полдень. Хотелось бы мне, чтоб от их боя Аврора превратилась в тыкву, как карета из сказки Шарля Перро. Но, увы, она все еще сидела напротив с таким царским видом, будто это я пришла к ней за помощью, а не наоборот. Ее фиалковые глаза – единственное, что осталось в ней таким же ярким и живым, как раньше, – были полны ужаса. Он сочился из нее, ядовитый, и отравлял воздух в комнате. Даже Штрудель почуял его и, цапнув Исаака за руку, выскочил за дверь, вздыбив холку. Надо отдать Авроре должное – так отчаянно цепляться за свою гордость, падая в пропасть старости и смерти, от которых она бежала с десяток веков, могла лишь истинная королева.

– Твои Вестники, – повторила она уже спокойнее, обуздав панику. – Они высасывают из меня магию, как жадная настырная пиявка!

Я продолжала молчать, задумчиво топчась в грязных сапогах по персидскому ковру, забрызганному виски. Все остальные тоже молчали: Сэм обнимал за плечи Зои, явно чувствуя себя неуютно в компании ведьмы, похожей на чернослив. Исаак держался поодаль, тревожно поигрывая серебряными пальцами в свете торшера, а рядом с ним зевал Диего, равнодушно прихлебывая пуэр из термокружки. Тюльпаны не было ни слышно, ни видно: она словно мимикриковала под мебель, прильнув к комоду с неподвижным выражением лица, говорящим обо всем и ни о чем одновременно.

Я пододвинула стул, садясь напротив Авроры. Рядом с ней стояла деревянная трость, прислоненная к ее отекшим ногам. Аврора раздраженно постучала ею по моему колену, неудовлетворенная реакцией. Точнее, ее отсутствием.

– Ты слышишь меня?! Я сказала, что вот-вот откину копыта из-за твоего проклятого жемчуга!

– А нечего было его красть. Сама виновата.

Аврора раскраснелась, будто я отвесила ей оплеуху, но что возразить мне не нашлась.

– Почему ты просто не снимешь его? – спросила я, откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу.

– Я что, похожа на идиотку?! – фыркнула она, и морщин на ее лице разом прибавилось. – Оно не снимается! Вообще! Никак! Ни ножницами, ни заклятиями, ни руками.

Я подперла рукой подбородок, разглядывая Аврору. Сложно было разобрать, что в клубке моих эмоций злорадство, а что – жалость. Еще месяц назад я бы продала душу, чтобы увидеть Аврору такой – молящей о спасении, раздавленной… Как птица с подбитым крылом, упавшая в бочку с водой. Накрыть сверху крышкой – и она обречена. Хватило бы одной незначительной порчи, чтобы уже к ночи Авроры не стало. И это вызывало во мне…

Сочувствие? Ну уж нет!

– Как это случилось? – спросила я, сама не зная, что конкретно имею в виду, поэтому обвела взглядом всю Аврору целиком.

Она цокнула сливовыми губами и кивнула Исааку на мини-бар. Удивительно, но он подчинился, всучив ей бокал с виски, чтобы Аврора смогла промочить горло и начать говорить:

– Неладное я заподозрила еще месяц назад, когда мне вдруг не хватило сил проучить одну выскочку, попытавшуюся выкупить мой театр за бесценок. Якобы билеты не распродаются и нас все равно ждет крах… der Hochstapler![7] – Она всплеснула руками, обтянутыми замшевыми перчатками, и нечаянно окропила виски подол своего платья. – После того как этот лицемер ушел от меня невредимым, что было немыслимо само по себе, Виена во время стрижки заметила у меня на виске седой волос… Это тоже показалось странным. Ведь жертва, принесенная Идунн, должна держаться как минимум до следующего полнолуния. – Аврора сделала передышку и залпом допила виски. – Дальше – хуже: начали крошиться зубы, ныть колени, а кожа потускнела и утратила упругость. Я принесла в жертву еще трех мужчин, но и это не помогло! В общем, ты сама видишь. Сначала я решила, что это последствия неудачной сделки с демоном – герцогом гоетии Зепаром… Но когда я принимала ванну и решила снять Вестники, чтобы отдать их Виене на чистку… Они не снялись! Тогда-то все и встало на свои места. Твое ожерелье… Ферн испортила его! Она портит все, к чему притрагивается! Ферн приучила Вестники забирать любую магию, какую они почуют… Кроме той, что наследуется по крови Дефо.

Повисла долгая тишина, полная моего замешательства и алкоголизма Авроры (она допила третий бокал).

– Интересно, – промычала я, наконец переварив услышанное и заметив, что Диего в углу начинает клевать носом и уже почти заснул с чашкой в руке. – И главное, звучит логично. А чего ты от меня-то хочешь?

– Вестники даров скучают по своей мамочке, – приторно улыбнулась Аврора. – Так забери их!

Коул рядом со мной раздраженно хмыкнул, видимо, как и я, рассчитывая услышать от Авроры более вежливую просьбу. Его рука легла мне на плечо, и я ласково потерла ее. Аврора проследила за этим жестом с усмешкой, но тут же опомнилась, поняв, что сейчас она не в том положении, чтобы глумиться над нами.

– А если они не захотят возвращаться? – предположила я, желая подразнить Аврору и приятно скрасить свой вечер. – Если они решили не останавливаться, пока не сожрут тебя всю… Должно быть, в тебе за века столько магии накопилось, что ты сочная, как шницель!

– В таком случае мы придумаем что-нибудь еще. Ты придумаешь, – сказала Аврора с усилием. Я видела, как она топчет ногами свою стервозную натуру, а та истекает кровью, моля о пощаде. – Ты ведь у нас смышленая не по годам! Я сердечно уповаю на твои способности.

Голос Авроры выдал неуместный сарказм, но я осталась серьезна и непоколебима в своем решении, которое приняла сразу же, как вошла в зал и увидела ее лицо.

– Так ты снимаешь Вестники с меня или как? – с нажимом спросила Аврора.

– Хм. – Я сложила руки на груди, медля с ответом, и, когда она уже начала нетерпеливо притоптывать ножкой, изрекла: – Нет.

– Что? – Аврора истерично хохотнула, вытаращив на меня глаза так же, как и все, кто был в комнате. – Почему это?

– Первое. – Я по привычке загнула палец, выставив перед ней ладонь. – Ты похитила реликвию моего ковена и предала меня. Второе. – Я загнула еще один палец. – Ты каждый месяц приносишь в жертву невинных людей…

– Ой, не так уж они и невинны!

– Третье. – Согнулся еще один палец. – Ты расходуешь атташе, как пробники в глянцевых журналах. Из-за этого погибло много хороших людей… – сказала я, не став конкретизировать, что подразумеваю родителей Коула. Не следовало напоминать ему о том, о чем он и так прекрасно догадывался.

– У меня больше нет атташе! – взревела Аврора и резко отдернула ворот платья. Сэм зажмурился, но, в отличие от него и Исаака, остальные понимали, куда смотреть: черные метки, прежде блестящие на ее ключицах и плечах, сделались молочно-розовыми. Они поблекли, утратив силу, как только Аврора утратила свою магию. – Большинство атташе покинули меня, когда я стала… такой. Ты понимаешь, что на кону, Одри?! Без меня ковену Шепота конец!

– Вовсе нет, – вдруг подала голос Тюльпана, и Аврора передернулась, напрочь забыв о присутствии дочери в комнате. – Они просто найдут себе другую Верховную, как уже пытались сделать в прошлый раз, и позапрошлый, и позапозапрошлый… Я – живое тому доказательство. Незаменимых людей нет.

– Тюльпана! От кого у тебя такой тяжелый характер? Я видала валуны, которые в гору и то катить легче! В конце концов, на чей ты стороне?

– На стороне своей Верховной. Ты меня сама к ней определила, кстати, – невозмутимо парировала Тюльпана, чем окончательно взбесила Аврору. – Ты знаешь, что делать, Одри.

Я постаралась не откусить себе язык от удивления – Тюльпана поддержала меня?! Этот день стоило обвести красным в календаре. Но, похоже, между мной и своей матерью она просто выбирала меньшее из зол.

– Прости, Аврора. – Я поднялась с кресла, и Коул тоже выпрямился, прикрывая мне спину, которую пронзал ледяной взгляд Авроры. – Ничего личного. Только здравый смысл.

Меня достиг злобный шепоток, посылающий проклятия, но едва ли Аврора сейчас представляла реальную угрозу. Раздался звон бьющегося бокала, а затем она, сменив гнев на милость, жалобно пискнула и запела дифирамбы, которые я уже не услышала, демонстративно хлопнув входной дверью.

Никогда бы не подумала, что обрекать кого-то на смерть – это так сложно! И как у Авроры только получается?

– Засеки пять минут, пожалуйста, – попросила я Коула и, прислонившись к двери спиной, опустилась на пол веранды, переводя дух.

– Ты это серьезно? – спросил он, но, взглянув на наручные Casio из нержавеющей стали, время все-таки засек. – Ты правда не станешь помогать ей?

Я прижалась затылком к холодному дереву и взглянула на ясное небо. Солнце заваливалось за лес, разбрызгав по соснам золото, и те качались под пение ветра. Мне хотелось петь вместе с ним, не думая о том, что в доме меня ждет ведьма, сделавшая для меня ровно столько же хорошего, сколько и плохого, чья судьба была только в моих руках. Что же перевесит чашу?

– А ты бы как поступил на моем месте? – поинтересовалась я, подняв на Коула глаза.

Жидкое золото заливало и его лицо, раскрашивая и множа число его очаровательных веснушек. Он схватился за перила и перегнулся через них, срывая травинки с изумрудного газона. Я мысленно отметила, как хорошо на нем сидит кашемировый синий свитер, который я прикупила для него недавно – с чем, с чем, а со вкусом у меня точно все в порядке!

– Она ведь убила моих родителей, – сказал Коул то, что я так боялась однажды услышать из его уст. Но звучал он гораздо спокойнее, чем в моих кошмарах. – Или по ее поручению убили. Неважно. Я так медленно читаю дневник отца, потому что боюсь найти что-либо об этом. Зацепку. Или предчувствие, которое терзало его накануне. Я не говорил, но, когда Гидеон рассказал о настоящей причине гибели наших родителей, я долго воображал перед сном, как убью Аврору… Однако, встретившись с ней лицом к лицу тогда в баре с Джулианом, по дороге в Новый Орлеан, я понял, что она не достойна, чтобы я вообще думал о ней. Ненависть и месть не вернут моих родителей к жизни. Отец писал, что не хотел для нас с Гидеоном участи убийц. Хоть в чем-то мне не хочется подводить семью. – Коул шмыгнул носом и взглянул на меня. Солнце, отразившись в его глазах, почти ослепило меня, как и свет, что источала его душа. – Хотя, возможно, это я сейчас так говорю, потому что у меня нет реального права выбора. Ты ведь и без меня уже все решила, разве нет?

Удивительно, но Коулу потребовалось всего полгода, чтобы досконально изучить меня. Я взглянула на свои руки в полудрагоценных кольцах и украшениях, большинство из которых украла так же, как Аврора украла у меня ожерелье.

Пока я обдумывала свой ответ, время вышло. Поднявшись и отряхнувшись, я налегла плечом на дверь, но Коул выставил передо мной руку.

– Ты уходила лишь для того, чтобы «подкоптить» Аврору и довести ее до нервного срыва, да? – догадался он, прижав меня к земле свинцовым взглядом.

Я изобразила свою самую безобидную улыбку и пожала плечами.

– Это послужит ей отличным уроком.

Спорить Коул не стал, как и притворяться, что сам не получил от этого удовольствия.

Особняк встретил нас не только теплом и запахом древесной смолы, идущими от разведенного очага, но и пылкой ссорой.

– Ну же, переубеди ее, Тюльпана! – доносилось из зала. – Я же твоя мать!.. Черт, да не хочу я этот дешевый лимонад! Виски мне налей, мальчик!

– Я тебе не мальчик! – прорычал Диего, когда Аврора плеснула содержимое бокала ему в лицо и попыталась отнять у него початую бутылку «Чиваса». Исаак загородил собой глобус, пока Диего боролся с Авророй за ее трезвость: невзирая на внешнюю беззащитность, лупила она его тростью нещадно. – Верховная ясно дала понять, что тебе здесь не рады. Или уходи, или веди себя прилично. А еще я не дерусь с бабушками, так что уймись!

– Это ты меня сейчас бабушкой назвал?!

Аврора зашлась надрывным кашлем и повалилась на диван, мгновенно забыв о выпивке. Короткого боя хватило, чтобы измотать ее и заставить покрыться лихорадочными красными пятнами. Взмокнув, сутулая и хрипящая, Аврора склонилась вперед и привалилась к своей трости – даже сидеть ровно ей было невмоготу.

– Одри должна мне помочь… – выдавила она, хватаясь за голову. – Ее мать бы не оставила меня… И Одри тоже не оставит…

– Может быть, – сказала я, почувствовав себя шпротой, которую насадили на острую вилку, когда все разом обернулись. – Хорошая новость, Аврора: я готова обсудить нашу сделку.

Она просияла и приосанилась (насколько могла). Казалось, будто за те пять минут, что меня не было, ее лицо постарело еще на десять лет. Из-за тремора в пальцах трость вывалилась и соскользнула на пол, на что Аврора лишь вздернула подбородок вверх, якобы так и задумывалось.

Зои, которая всегда помогала мне не сворачивать с намеченного пути, нигде не было видно. Не привыкшая к ее отсутствию, я занервничала, но постаралась не акцентировать на этом внимание: должно быть, она отлучилась, чтобы проведать Морган. Диего, приведя себя в порядок, уже сидел на подоконнике, а Исаак и Сэм держались ближе к бару, защищая самое священное. Тюльпана же не изменяла себе: стояла в том же углу, не моргая, и делала вид, что Авроры не существует. От этого Аврора нервничала и ерзала в кресле, грозясь протереть в нем дырку: впервые в жизни она осталась совсем одна, без опоры и шанса на победу.

– Говори, – выпалила она нетерпеливо. – Что за сделка?

– С условиями, как и любая другая, – предупредила я, но радости Авроры от этого не поубавилось ни на грамм.

– Какими?

– Твой ковен встанет на защиту моего, когда я призову тебя на битву.

Коул, оставшись стоять у дверей, издал странный звук – не то поперхнулся, не то чихнул.

– Что же. – Аврора хлопнула в ладоши, улыбаясь во весь рот, испещренный полусгнившими зубами, половина из которых уже выпала. – Да будет так. Мальчик, принеси нож!

Диего закатил глаза, но с места не сдвинулся, даже когда Аврора закатала рукав платья повыше, чтобы не замарать его кровью, ведь придется рассечь ладонь для магического договора. Я не двинулась, лишь насмешливо склонила голову набок, упиваясь тем, как затухает ее решимость с каждым моим словом.

– Ты не поняла, Аврора. Ты не просто придешь… Ты передашь ковен под мое Верховенство. – И, когда у нее совсем отвисла челюсть, добавила: – На время.

Она со свистом втянула носом воздух, и я услышала сдавленное хихиканье за своей спиной: Тюльпана явно находила забавной эту патовую ситуацию. В кои-то веки я разделяла ее настроение.

– Допустим, я согласна, – произнесла Аврора, не размыкая челюсти, и повторила, даже не удосужившись взглянуть на Диего: – Но нам все равно понадобится нож…

– Нет, не понадобится. Я не приму от тебя такой клятвы. Нужно что-то посерьезнее.

– Посерьезнее?! – Аврора повысила голос, привстав с дивана. – А то, что меня вывернет наизнанку, если я не сдержу данную на крови клятву, недостаточно серьезно?

– Как показал пример Джулиана, недостаточно, – напомнила я себе и всем собравшимся, наблюдая за дрожащим в бокале вином. Бессонная ночь и поездка на лошадях в утреннюю стужу сказались на мне удивительно благоприятно. Еще никогда мысли не были настолько ясны, а планы на будущее столь грандиозны. – Уверена, раз он додумался, как обойти клятву, и ты сможешь. В твоих способностях я тоже не сомневаюсь.

Аврора изобразила оскорбленную святость, но, встретив мой непреклонный взгляд, сбросила маску. Правда, под ней оказалась другая.

– То, о чем ты просишь, неосуществимо, – призналась вдруг Аврора, светясь от счастья по известным одной лишь ей причинам. – Ты хочешь временно стать Верховной моего ковена, так? В мире не существует заклятия, способного осуществить это.

– Тогда мы его напишем.

Я с благодарностью взглянула на Тюльпану, вновь поддержавшую меня как никогда вовремя. Не будь Аврора сейчас лишь пустым сосудом без магии, мой дом бы наверняка снесло ураганом. К счастью, невзирая на ее пасмурное лицо, погода за окном стояла волшебная.

– Уникальный дар каждой Верховной – сотворение заклинаний, – напомнила Тюльпана, расхаживая перед диваном Авроры. – Можно создать такое, что свяжет ковен Шепота с ковеном Шамплейн. Объединит их под началом Одри.

– Я не буду этого делать! – вспыхнула Аврора, но быстро опомнилась и уточнила: – Я не смогу. Я слаба, ты что, не видишь? Я и омлет себе наколдовать не в состоянии!

– Да, поэтому я сделаю тебе одолжение и возьму на себя неблагодарную долю творца. – Тюльпана сверкала от злорадства, как бриллиант. – Я ведь тоже Верховная, хоть и вынуждена жить в твоей тени. Уж что-что, а фантазии у меня всегда было в избытке! За основу сойдет та привязь, с помощью которой ты «подарила» меня Одри, – ядовито протянула Тюльпана, нависнув над Авророй грозовой тучей. – Будем теперь втроем в куклы играть, мама.

– Заварю-ка я нам всем чай, – как всегда не к месту вставил Исаак, решив разрядить обстановку, а заодно и ретироваться куда подальше от ведьмовского сообщества, где атмосфера накалилась добела. Сэм увязался за ним.

Диего же явно нравилось то, что он видел: клеймо Морфея сошло с его лица, уступив место любопытству и озорству. Он достал сигарету и закурил, ухмыляясь.

– Это все из-за Генри? – спросила Аврора вдруг, вскинув голову и почти столкнувшись с Тюльпаной носами. – Ты что, никогда меня не простишь?

Впервые они стояли так близко друг к другу, отчего их кровное родство проглядывало так же ясно, как звезды на безоблачном небе. Сними с лица гипсовую копию, а затем добавь пару мелких штрихов на выбор – вот и вся разница между Авророй и Тюльпаной. Иными словами, никакой разницы не было вовсе: точеный профиль, пухлые губы, острый подбородок и до того высокие скулы, что глаза, если бы не броский смоки-айс, выглядели бы миндалевидными. Фарфоровая кожа – у Авроры без изъяна, у Тюльпаны с тонким шрамом поперек века. А под ресницами, покрытыми слоем фиолетовой туши, – одинаковые фиалковые радужки глаз. У обеих фигура напоминала песочные часы – узкая талия, но оформленные бедра и грудь. И мать и дочь, бесспорно, были невероятно красивы в расцвете своей магии и физической молодости. Отчего-то у меня не возникало сомнений, что и волосы у Тюльпаны на самом деле красно-оранжевые, как незрелая вишня, спрятанная под слоем снега. Аврора смотрелась в дочь, точно в зеркало прошлого, и от этого губы ее дрожали, а в уголках глаз собирались слезы. Или не от этого?..

– Все, что я сделала, было для твоего же блага, – прошептала она так, чтобы я не услышала, но вместо этого услышали все.

– Продолжай твердить это себе. Авось когда-нибудь поверишь в то, что сама же и придумала.

Тюльпана отшатнулась от Авроры и мотнула головой, будто выбивая из себя дурное сновидение. Подойдя к трюмо, заваленному глянцевыми журналами, она вырвала листок и что-то проговорила над ним вполголоса, а затем протянула мне его уже с полным списком, выведенным красными чернилами.

– Вот. Мне понадобится все это. Принесешь? А я пока отлучусь ненадолго в лес… Мне нужна тишина. В этом доме ее не найти.

Озадаченная, я молча взяла листок, но не успела дочитать его до конца, как Тюльпана уже покинула дом, выйдя через вторую дверь. Аврора осталась сидеть на месте, поникшая. Может, мои условия ее и не устраивали, но они однозначно были лучше, чем бесславная смерть с зачарованной удавкой на шее.

– Присмотри за ней, – попросила я Коула, мягко тронув его за плечо, чтобы не будить Диего, вновь задремавшего на подоконнике.

Он кивнул, но ничего не сказал, сосредоточившись на своей миссии.

– А я ведь уже начала забывать, какие прелестные у тебя глазки! Ох, как бы гармонично они вписались в мою гостиную. Нужна лишь банка с формалином, – промурлыкала Аврора. Очевидно, если плохое настроение было у нее – она должна была испортить его и окружающим. – Мне тут птички напели, что ты у нас победил Дефо-старшего в честной схватке… Даже почти убил.

Их разговор скрыли от меня массивные двери. Я покинула комнату с давящей болью в висках и легким головокружением, как после езды на велосипеде. В Шамплейн, как магнитом, влекло неприятности, а вместе с ними – двуличных гостей и недобрые вести. В витражном окне с цветочной росписью мелькнула длинная тень, укутанная в фиолетовый плащ: Тюльпана бежала по вытоптанной тропе прочь от дома, пока не нырнула в кленовую чащу. Дочери Авроры нельзя было доверять так же, как ей самой, но, вопреки доводам рассудка, я делала это. И почему-то знала, что не зря.

– Ты не видел Зои? Мне тут шабаш нужно готовить, а она пропала, – сказала я, поймав Сэма за поеданием шоколадного пудинга на кухне. Облизав чайную ложку, он пробубнил, не переставая чавкать:

– Кажется, Зои пошла наверх. Сказала, ей нужно срочно подышать ладаном… Ох эти ведьмовские штучки!

Я свернула листок и, своровав ложку пудинга, помчалась вверх по лестнице. На втором этаже Штрудель выскочил из-под своей любимой шторы и, мяукая, попытался цапнуть меня за штанину.

– Я занята. Иди к Сэму! Он тебя покормит, – вздохнула я, осторожно отодвинув Штруделя ногой и двинувшись дальше по коридору. Тот продолжил идти за мной, мурча, но в какой-то момент вдруг поднял хвост трубой и бросился наутек, будто решил меня пожалеть. Однако, когда впереди показалась комната Зои, я поняла, что дело вовсе не в кошачьей эмпатии, а в банальном животном инстинкте – кроме нас, здесь был кто-то еще. Кто-то нечеловеческий. Из приоткрытой двери веяло кукурузным виски, паприкой и кубинским табаком. Я выучила этот запах почти наизусть, а потому не спешила врываться в комнату, с замиранием сердца прильнув ухом к двери.

– Не задавай вопрос, если не готова услышать ответ, мамбо, – прозвучало из глубины спальни, где в полумраке завешанных штор сверкали два прозрачно-голубых глаза и дымился чугунный котелок. – Кальфу и так дал тебе слишком много. Все остальное ты вполне в состоянии забрать и сама. С каких пор ты боишься марать свои красивые шоколадные ручки? Поздно прикидываться невинностью. Напомни, во сколько ты лишилась девственности? В четырнадцать?

– Все ты сводишь к сексу, – цокнула языком Зои, сидя в центре ковра и подбрасывая в котелок связки сухих трав. От первой дым стал белым, как молоко, от второй – красным и вязким, точно кровь, а от третьей и вовсе позеленел, как весенний луг. – Я лишь спросила…

– Глупость ты спросила! – вспылил лоа. – Ты и без меня знаешь, что тебе нужно – голова Рафаэля на пике. Я подсоблю, чем смогу, но, мамбо, дорогуша… После этого ты одним лишь черным петухом от меня не отделаешься.

– Сделаю все, что скажешь.

– Значит, договорились, – сверкнула белозубая улыбка, и знакомый прокуренный голос зазвучал громче: – Ну что, понравилось тебе подслушивать, голубка? Возбуждает? Спорю, ты уже мокрая! Напоминает мой первый опыт вуайеризма.

Повеяло могильным холодом – прямиком от бесплотного духа, стоящего по другую сторону котла Зои. Этот холод обратился в резкий ветер и, взъерошив мне волосы, распахнул дверь. Я неуклюже ввалилась в комнату.

– Одри?! – воскликнула Зои, хватая стакан с бурбоном и заливая им томящиеся травы. – Все, Самеди, сеанс закончен!

Я смотрела на Барона Субботу – лоа смерти, которого видела в первый и единственный раз на кладбище Метейри в Новом Орлеане. Тогда он кружил меня в танце, шепча на ухо всякие непристойности, обещал устроить экскурсию по миру мертвых, а финальным аккордом подарил украденную скрипку. Барон же навел меня на Исаака и раскрыл планы Коула, собирающегося стать атташе. Уже тогда я была его куклой в театре теней, где все мы плясали под дудку высших существ забавы ради… Глумился он и сейчас, неизменно прекрасный, величественный и все такой же мертвый. А еще, кажется, в стельку пьяный. Тонкая, как пергамент, кожа просвечивала кости, будто этой кожи и не было вовсе. Глаза обжигали льдом, а черная рубашка была распахнула до груди, увешанной длинными бусами из гранатовых зерен и мелких черепков. Он одним движением вытащил из уха сигарету и беззастенчиво задымил.

– Как жаль. Не хочу прощаться, – проныл Барон Суббота, сдвигая на лоб цилиндр, украшенный птичьими косточками. – Дай еще хоть минутку поглазеть на мою будущую любовницу!

– Встань в очередь! – фыркнула я, судорожно поправляя кофту, задранную шальным ветром до самой груди. – В последнее время у меня что-то многовато кавалеров.

По плотному и жилистому телу Барона пробежала рябь – он стал таять, как мираж или гримы, загнанные в безупречную золотую ловушку. Только в отличие от них Барон был абсолютно свободен, и свобода эта пахла копченым перцем и раскаленными углями. Но, даже имея власть над душами смертных и всем нашим миром, он не мог остаться там, откуда его изгоняла ведьма. Особенно такая разъяренная, как Зои сейчас.

– Играй почаще на моей скрипке! Ты давно не вытаскивала ее, – успел бросить мне Суббота напоследок. – Не хочу, чтобы к нашей встрече ты разучилась пользоваться смычком. Этот навык я очень ценю в женщинах!

Я скривилась, но Барон этого уже не увидел.

– Что ты здесь делаешь? – наконец поинтересовалась Зои, уперев руки в бока. – Я думала, ты разбираешься с Авророй! Ты хоть знаешь, как опасно вмешиваться в ритуал вуду? Барон вполне мог потребовать откуп и забрать что-нибудь с собой. Например, Штруделя или даже тебя!

– Я спокойна за Штруделя. Он себя в обиду не даст. Да и я тоже. – Зои подошла к шторам и распахнула их, чтобы впустить солнце в холодную комнатку, окутанную дымной пеленой после визита Субботы. – Лучше объясни мне, чем ты здесь занималась, пока я решала наши ковенские проблемы? Какие у тебя могут быть делишки с Бароном Самеди? О чем я не знаю?

Я осторожно пошевелила носком котелок, разглядев в нем торчащие куриные лапки, варящиеся в бульоне из трав и виски. Зои тут же накрыла их крышкой, не дав мне принюхаться к специфическому аромату и распознать что-то помимо гамамелиса.

– Ничего такого, о чем тебе бы следовало беспокоиться.

– Тогда почему ты собираешь вещи?

Зои замерла, запихивая в рюкзак свой розовый пеньюар. Я осмотрела ее настежь открытый шкаф и заметила, что он лишился как минимум половины вещей: похоже, Зои начала собирать вещи задолго до визита Самеди.

– Ты уезжаешь?

Я не думала, что это откликнется таким жаром в груди. Острый и колючий, он расползся по телу со змеиным шипением. Руки и ноги онемели от осознания, что ведьма из моего ковена хочет уйти. Нет, не просто ведьма… подруга.

Зои испустила тяжелый вздох и, застегнув рюкзак, взяла меня за плечи. От этого жеста мне впервые не стало легче – наоборот. В глазах Зои читалась решимость. Она прощалась со мной.

– Я знаю, как спасти Шамплейн и тебя, – сказала она. – Я видела, но для этого мне понадобится время.

– Сколько?

– Несколько месяцев… Может, больше. Но до Самайна я точно управлюсь.

– И куда ты едешь?

– Забирать свое. Свергнуть Рафаэля. Возглавить ковен и склонить его к твоим ногам, как склонится Шепот, когда придет тот час.

Я вздернула брови, выражая не то сомнение, не то восторг. Нет, пожалуй, просто шок. Зои ухмыльнулась, прекрасно понимая, насколько невероятно, но многообещающе это звучит, и продолжила складывать свои пестрые юбки, разбавленные недавно купленными платьями-футлярами.

– То есть тебя может не быть целое лето? – осторожно подытожила я, и губы Зои невольно сжались в тонкую линию. – А как же Сэм? Ты берешь его с собой?

– Конечно, нет! Он не мой атташе. У него в Берлингтоне работа, жизнь… вы. Он поймет. На него сейчас новое дело повесили… Несколько жертв, много подозреваемых. Я подкинула пару наводок, так что ему будет чем заняться в мое отсутствие, – оптимистично улыбнулась Зои, прыгая на своем втором чемодане, чтобы застегнуть разъезжающуюся молнию. – Что это там Тюльпана тебе дала?

Я растерянно заморгала, выпав из реальности на миг.

– А?

– Список, да? С атрибутами. Давай сюда, я скажу, где что лежит. Ставлю десятку, треть списка у меня в шкафу.

Я полезла в карман и протянула Зои свернутый журнальный листок, по которому она тут же пробежалась глазами, кивая собственным мыслям.

– Так… Вот это. – Зои обвела подводкой для глаз первые четыре пункта. – В алтаре Виктории на чердаке, рядом с хрустальными шарами. Мотылька спросишь у Исаака. А остальное действительно у меня. Секунду!

– Угу, спасибо. – Я забрала список, окидывая тоскливым взглядом спальню, которая осиротела без бардака Зои. Вскоре она и вовсе станет необитаемой. – Зои… Ты сказала, что видела, как спасаешь мой ковен.

– Не я спасаю, а мы, – поправила меня она.

– Но ты ведь говорила, что будущее не статично… Вдруг я сделаю что-то не так и вся та линия, которой ты нас ведешь, пойдет под откос? Если будущее вновь переменится…

Зои застыла у раскрытого ящичка тумбы и, бросив взгляд на свои чемоданы, решила ненадолго отложить сборы. Сев рядом, она взяла меня за руку, и я лишний раз удивилась, какой горячей может быть ее кожа. Словно меня касалась огненная саламандра, а там, внутри нее, – пламя, рвущееся наружу и готовое сжечь все на своем пути.

– Не все будущее такое подвижное, – сказала она, играясь с моим золотым браслетом, в котором спали гримы, налопавшись за завтраком бекона. – Есть и нечто статичное. Представь себе мост: опора, а над ней конструкция. Конструкцию можно менять, ремонтировать, но вот снесешь опору – и всего моста не станет.

– Хочешь сказать, бывают моменты будущего, которые не изменить, как бы ты ни пытался? – нахмурилась я, не понимая, приободряет меня это или еще больше тревожит.

– Ну почему же… Пытаться предотвратить и просто жить, следуя своей судьбе, начертанной в Книге жизней, – это не одно и то же.

– И что же в моей жизни за момент такой, который служит точкой опоры для дальнейших событий?

– Чарли, – загадочно улыбнулась Зои.

– Чарли? – прыснула я. – Что за имя такое дурацкое? Я заведу собаку?

– Через пять лет узнаешь. У меня есть еще несколько имен в запасе… Больше, чем ты готова сейчас услышать.

Я почувствовала, как от лица отхлынула кровь, но Зои вскочила с постели и вернулась к сборам. Взглянув на список, такой длинный, что он больше походил на продуктовый, я проверила время: в запасе еще оставалось полчаса.

– Не знаю, как выдержу это без тебя, – пробормотала я, принявшись помогать Зои. Ее косметичку едва удалось утрамбовать: румян и помад всех цветов радуги оказалось в два раза больше, чем у меня. Это было почти обидно.

– Под «этим» ты подразумеваешь Тюльпану? – пошутила Зои, но я не нашла сил улыбнуться в ответ.

Убрав в чемодан шкатулку с бренчащими украшениями, я огляделась и вспомнила про остывший котелок – единственное неприбранное «пятно». Зои порхала из угла в угол, напрочь забыв об уборке после ритуала, и я решила облегчить ей задачу. Села на корточки подле котелка и, протерев от копоти старой тряпкой, заглянула внутрь.

Возможно, это было не просто мое чистоплюйство – это был зов. Интуиция. Как ведьму, меня тянуло все ведьмовское: подсмотреть за чужим колдовством, понюхать ингредиенты, оценить свойства, запомнить и, может быть, записать на будущее. Но сейчас я следовала за своим чутьем и, перебирая обугленные ингредиенты, заворачивала их в тряпку, чтобы затем выкинуть.

Перья, болотный рогоз, гранатовая кожура, расплавленный воск, червленая монета, куриные потроха…

А еще записка, наполовину съеденная огнем, написанная кровью и смоченная в терпком алкоголе. Я узнала лишь призывное веве Барона Субботы – надгробие с крестами по бокам, – но остальные символы были незнакомы. Прочесть можно было лишь подпись, выведенную безукоризненным курсивом: «Мари Лаво».

Что-то внутри неприятно затрепетало – мышиные лапки сомнений принялись драть грудную клетку изнутри.

– Мари, – шепнула я, последовав за предчувствием, и Зои, копающаяся в шкафчиках туалетного столика, резко обернулась:

– Да?

Она слишком поздно поняла свою ошибку и, оторопев, опустила глаза на записку Барону в моих руках. В отражении мозаичных окон, превращающих солнечный свет в хоровод бликов и теней, я увидела, как сузились ее зрачки, сделавшись вертикальными.

– Возьми с собой пальто на всякий случай, – выдавила я, берясь за вешалки в шкафу, чтобы хоть чем-то занять предательски задрожавшие руки. – Вдруг задержишься до наступления осени? В Новом Орлеане тоже бывает прохладно…

Лес, полный блуждающих огоньков, и Ферн, показывающая мне происходящее на берегу Шамплейн через волшебное зеркало. Костяной череп, светящийся в кулаке Зои, как керосиновая лампа. Яркий перламутровый свет, томящийся в нем годами, перетекал в нее и распирал изнутри. Он нес с собой величие потомственных землевладельцев и отчаяние гаитянских рабов. Он нес хитрость и жертвы, из которых было сплетено естество вуду. Нес жар ритуального пламени, сумерки древних богов, которые некогда были людьми, и необъятную мощь, которую боялись и почитали поколения смертных. Как божественный дух заключен в плоти, так и магия была заключена в тех рассыпающихся костях.

И не только магия.

Другой стиль в одежде. Другое поведение – больше спокойствия, меньше суеты. Отказ от порошка, без которого Зои раньше не могла обойтись и дня. Вуду-ритуалы, которые она никогда не практиковала раньше. Мамбо.

«С тобой все нормально, Зои?» – спросил Коул однажды, видя, но не осознавая. Тот же вопрос встал у меня поперек горла, как рыбья кость. Однажды Рафаэль сказал, что Мари Лаво притворялась собственной дочерью, чтобы обмануть смертных… Могла ли она так же обмануть ведьм и собственных детей? Была ли Зои всегда Мари? Или стала ею в тот миг, как приняла свою истинную силу?

Аврора придумала Шепот, чтобы продлить свое бессмертие. На что была способна та, кого чествовали сами лоа, можно было только догадываться.

«Не лезь в то, в чем не разбираешься», – повторила я себе первую заповедь матери, а затем вспомнила и вторую: «Уважай чужие тайны, чтобы уважали твои».

Зои – точнее, Мари Лаво – вздохнула, догадываясь, что я болтаю о пальто и осени, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся в комнате. «Она все поняла», – подумали мы обе. Забрав у меня вешалки и бросив их на кровать, Зои мягко развернула меня к себе.

– Ты моя сестра, – сказала она, и глаза ее светились, как солнце. – Стала ею в тот самый момент, как я принесла тебе клятву, и будешь ею до конца. Я не брошу тебя в беде. Это ведь главное, правда?

Я кивнула, на мгновение сцепив наши руки вместе, как знак согласия. Это ли главное? Да… Только это.

– Я предупрежу Сэма о твоем отъезде, но вымаливать у него прощение ты будешь сама, – бросила я уже на пороге комнаты, надеясь, что продолжу после сегодняшнего спокойно спать по ночам.

Время поджимало. Развернув список, помеченный Зои, я взлетела на чердак, впервые не предавшись при этом гнетущему чувству утраты. В воздухе еще пахло забродившими ягодами, а глубже, на ясеневом столе, лежали талисманы и мешочки сухоцветов, разложенные Рашель – она не успела прибраться, когда на Шамплейн налетела псиная свора Ферн. Стараясь не замечать следы ее недавнего пребывания, которые у меня не хватало духу убрать, я принялась рыться в шкафчиках, собирая необходимое.

– Горный хрусталь, рута, верба с Пальмового воскресенья… Так, это есть. А где же ракушки?

Пришлось побегать по дому, сгребая в плетеную корзинку для пикника все, что удавалось найти из километрового списка Тюльпаны. Захватив в последнюю очередь церемониальное покрывало из дрожащего шелка, я проверила список и спустилась вниз, волоча за собой по ступенькам плотно набитую корзину, которую мне не хватало сил оторвать от пола.

– По-моему, Тюльпана написала половину пунктов просто ради того, чтобы я помучилась, – проворчала я. Коул забрал у меня корзину и принялся выкладывать содержимое на круглый стол, предварительно избавленный от памятных безделушек и стопок книг.

Диего снова был бодр и весел. В его руках дымилась чашка, источающая горький аромат кофейных зерен. Аврора, кажется, даже не шелохнулась с момента моего ухода. Ее скукоженное лицо украшал неправдоподобно здоровый румянец: очевидно, виной всему была откупоренная бузиновая настойка, глоток которой мог согреть даже мертвеца. Все-таки добилась своего!

– Что-то и впрямь многовато всего, – заметил даже Коул, совсем не сведущий в колдовстве. Заваленный стол превратился в ярмарочную лавку: не хватало только красного ценника. Продав все это, можно было бы разбогатеть.

– Сотворение – это импровизация. Заклятие рождается, как дитя – никогда не знаешь точно, мальчик это или девочка. Стоило подготовиться и сразу запастись всем, что может пригодиться.

Вместе с Тюльпаной в дом ворвался запах прелой травы. Так пах лес, где она провела почти два часа, судя по стрелкам на старинном циферблате. Ее снежные волосы были заплетены в тугие косы, спутавшиеся под фиолетовым капюшоном плаща. Он был совсем легким, но, несомненно, теплым – таковым его делала магия, из которой он был сотворен.

Тюльпана сбросила капюшон и положила на край стола лесные дары – деревянный костяк, можжевеловые ягоды и букет молодых одуванчиков. Последнее она решительно протянула мне.

– И что я должна с этим делать?

– Свари варенье.

Аврора зашлась ломким смехом, похожим на шелест осенних листьев. Я вытаращила на Тюльпану глаза – она это серьезно?

– Остальное можешь унести обратно, – отмахнулась Тюльпана от сорока пяти вещей из пятидесяти, что я приволокла из каждого уголка дома, облазив его вдоль и поперек. – Мне понадобятся только свечи, вот эти травы, красное покрывало и морская соль, – принялась перечислять она, как в магазине, подтягивая нужные скляночки да мешочки на свою половину стола. – Теперь нам нужно найти три зеркала высотой в человеческий рост, а еще белое вино и красное. Желательно мускат и мерло. Я назвала этот ритуал Tair chwaer.

– Ты издеваешься?! – взорвалась я, швырнув корзинку Тюльпане в ноги, хоть название ее ритуала, переводившееся с валлийского как «Три сестры», и заинтриговало меня. – Разве ты не должна была написать всего пару строчек, прочитать их и привязать ко мне Аврору, как она сделала это с тобой? В чем проблема?!

Тюльпана устало помассировала виски, подняв на меня убийственный взгляд.

– В том, что я создала целый ритуал, а не заклятие! Дар сотворения каждой Верховной уникален, разве ты не должна это знать? Аврора всегда шла самыми легкими и прямыми путями… Я же предпочитаю развилки и узкие тропы. Тогда все ноты звучат чисто и в унисон, понимаешь? – Заметив, что ни черта я не понимаю, Тюльпана вздохнула и объяснила простым языком: – Суть колдовства Авроры в лаконичности, а моего – в изяществе. Короче, что получилось, то получилось. Не устраивает – ступай медитировать в лесу и придумывай свое!

Я втянула воздух сквозь сжатые зубы и молча схватила одуванчики. Их стебли липли к рукам от прозрачного сока.

– Ах да, чуть не забыла! Второе варенье должно быть из розовых лепестков. В саду растет целый куст.

Мое веко предательски задергалось, но Коул успокоил меня поцелуем в лоб, пообещав, что сам вернет лишние атрибуты в кабинет Виктории. Оглянувшись на Тюльпану, которая завешивала шторы и сдвигала мебель на пару с Диего, я минула кухню и столовую и через уличный коридор прошла в благоухающий сад.

Благодаря магии, которая снова напитала эту землю жизнью, как только на ней возродился ковен, за садом практически не приходилось ухаживать. Я и вовсе не помнила, когда заходила сюда в последний раз со смерти Эммы, найденной со вспоротым животом у лимонного деревца. Сад появился в Шамплейн лишь по милости Виктории, и она была единственной, кому было до него дело. Мама своими руками взращивала каждый цветок – сажала семена, поливала, удобряла, заботилась и даже шептала все те приторные слова, что обычно шепчут изнеженным младенцам. С ее заботой сад расцветал, а кусты приобретали причудливые формы животных. Однако сейчас он выглядел совсем непримечательно, но, к счастью, и не зловеще: простая купольная оранжерея, где яблоневые деревья смешались со сливовыми, а гортензии воевали за клочок земли с подсолнухами. Здесь же росли и ведьмовские травы: защитные, чтобы отгонять злых духов, – папоротник, полынь, терновник; целебные, чтобы залечивать даже самые страшные раны, – чабрец, шалфей, багульник; священные, чтобы вознести почесть богам, – анис, жасмин, кориандр; и ритуальные, чтобы призвать любовь, удачу или несчастье, – дурман, черная бузина, аконит. Теперь же повсюду царствовала природа: растения сплетались в невообразимые венки, а деревья пробивались сквозь тканевые навесы и притесняли друг друга. Природа сама решала, где и чему расти – и я не собиралась вмешиваться в заведенный ею порядок.

Найдя заросли с крупными бордовыми розами сорта «Черная Магия» (какое ироничное название!), чьи бутоны походили на отшлифованные рубины, я срезала несколько штук в глиняную ступу и поспешила на выход, стараясь не смотреть на лимонное деревце, оскверненное кровью моей младшей сестренки.

В высокой траве квакали лягушки. Я засмотрелась на них, не заметив, как поднялась липкая завеса тумана, обвивая мои ноги у самой земли. Неожиданно откуда-то из-за спины донесся шепот:

– Передай некроманту, что четвертый лепесток уже опадает.

Мурашки пробежали по моей спине, прожигаемой взглядом. Я не видела существа, которому он принадлежал, – только чувствовала. Но тут из кустов сирени вдруг выпорхнуло что-то немыслимое: кудлатые пятнистые перья, белая манишка, выразительные желтые глаза и острый крючковатый клюв, которым можно было с одного удара проломить грецкий орех. Птица угукнула, вскарабкалась на ветку длинными щетинистыми цевками и, сложив крылья, повернула голову на сто восемьдесят градусов.

Это была пещерная сова, которую я бы назвала совершенно обычной, если бы не раздробленные кости, торчащие из пробитого крыла и грудины. Плоть свисала с нее багровыми ошметками, обнажая ребра и скелет. Сова была жива лишь наполовину и смотрела на меня одним глазом: второй вытек, оставив зияющую дыру в черепе.

Однако ни это, ни мой визг не помешали ей вспорхнуть и погнаться за ужином в лице нескольких воробьев.

Сто раз напомнив себе, что призраки и зомби-совы – последнее, чего мне стоит бояться, я успокоилась, показала язык пустоте и вернулась к делам, перепрыгнув через туман, который уже начал рассеиваться. «Сосредоточься, Одри». Оставалась последняя задача – сварить чертово варенье!

Выкинув из головы все остальное, я вытащила пару кастрюль и полезла в Интернет. К счастью, едва закипела вода с желатином, как в дверях появился Сэм и остановил это варварство, не дав мне зверски загубить и одуванчики, и будущий ритуал Тюльпаны. Мы занялись вареньем вместе. Сэм принялся показывать мастер-класс по чистке одуванчиков, сетуя на мою ужасную неосторожность в обращении с ними. Следуя его инструкциям, я отделила все цветки, а затем кинула их в воду с сахаром и хорошенько проварила. По кухне растекся медовый запах, и уже через тридцать минут на столе красовалась стеклянная банка с полупрозрачным сиропом, похожим на жидкий янтарь. Отставив ее, еще горячую, в сторону, мы занялись розами. За обрыванием лепестков и кулинарной болтовней я не заметила, что глаза у Сэма красные, а на костяшках пальцев заживают свежие царапины с занозами. Он никогда не умел справляться с неприятностями, как и с дурными новостями. Видимо, Зои уже рассказала ему о своих планах, но уточнять, так ли это, я не решилась.

Из-под правого рукава его футболки выглядывали щупальца чудовищного осьминога Кракена, набитого на предплечье, а из-под левого – побелевший след, оставленный волчьей пастью. Футболка на спине была еще влажной от пота: вероятно, Сэм боксировал в одной из комнат дома, пока его не привлек на кухню то ли запах горелого сахара, то ли шестое чувство.

– Почему ты здесь? – вдруг решилась я задать вопрос, о котором вечно забывала за этой волокитой с дарами, Ферн и другими ковенскими делами. Сэм остановился, жестом попросив объяснить. – В Шамплейн. Тогда, под Нью-Йорком, когда ты выследил нас с Коулом и заставил взять с собой в Кливленд. Твое желание познать наш мир – ведьмовской мир – было связано с Зои и происшествием с Гансом? Или чем-то другим?

– Чем-то другим, – тихо сказал Сэм, когда я уже решила, что он не ответит, отвернувшись к холодильнику с магнитной доской, на которой Зои вечно оставляла всем милые пожелания на утро. – Моя мать… Гвендолин… покончила с собой, когда мне было одиннадцать. Незадолго до этого папа погиб на службе. Тоже был полицейским. Гвендолин застрелилась из его револьера у меня на глазах после того, как приготовила мне овсяную кашу. Все это время я пытался понять почему… Редкий ребенок смирится с диагнозом «затяжная депрессия». Всем хочется верить в непреодолимые обстоятельства, в которых у людей просто не было шанса поступить иначе. И когда я узнал про Зои, тебя и колдовство… Я подумал: вдруг и на мою мать была наложена какая-нибудь магическая хрень? Проклятие или порча…

Я слушала внимательно, боясь вставить хоть слово и разрушить ореол тайны, которую Сэм наконец-то приоткрыл. Он будто распахнул ставни маленького окошка, ведущего в его жизнь. С того самого инцидента с укусом оборотня мы больше не говорили по душам, и делать это сейчас было так же непривычно, как видеть в нем ребенка. Обычного одинокого мальчишку, скрывающегося под маской матерого полицейского.

– Такие проклятия действительно существуют, но в девяносто девяти процентах люди добровольно делают то, что делают, – пересилив себя, сказала я, срубив все надежды Сэма на корню. – Будь это порчей, ты бы заметил ее признаки задолго до того дня… Подброшенные иголки или куклы, лунатизм, потусторонние сущности…

– Знаю, – отрезал Сэм. – Зои уже давно рассказала мне, как это происходит. Теперь я понимаю гораздо больше и могу отличить магию от обычного помешательства. Нет здесь никакой ворожбы и никогда не было. Гвендолин просто не справилась с горем.

– А ты был ребенком, Сэм. Никто ни в чем не виноват.

Он медленно кивнул, будто до сих пор сомневаясь в этом, и, смяв в руках кухонное полотенце, уже веселее сказал:

– Не переживай, я не собираюсь съезжать. Пусть отсюда до работы в два раза дольше добираться, но в соседстве с напарником есть свои плюсы. Так нам будет проще вести следствие и обсуждать зацепки. – Сэм вдруг стушевался, заметив мой ехидный взгляд, и густо покраснел. – Я остаюсь только из-за этого! А не потому, что прикипел к Коулу, беспокоюсь за ковен или что там еще могло прийти в твою ветреную девчачью башку!

Я усмехнулась, уже научившись пропускать остроты, граничащие с оскорблениями, мимо ушей.

– Заметь, это ты сказал. Не я.

Сэм сделался оранжевым, как переспелая тыква, и что-то забурчал себе под нос, вылетев из кухни. Я перелила остатки варенья в пластиковую миску и потрясла золотым браслетом:

– Гримы, у меня для вас десерт!

Понаблюдав, как демонические коты, все еще восстанавливающие свои силы после битвы, хрюкают, вылизывая приторную сладость, я взяла две заполненные до краев банки и подставила их к свету лампы. Вязкое содержимое переливалось шафрановыми и клубничными оттенками. Идеально.

– Тюльпана готова, – объявил Диего, засунув голову в дверь кухни и принюхавшись. – Судя по запаху и отсутствию дыма, ты тоже.

– Подойди-ка сюда.

Диего нахмурился и, оглянувшись на что-то в коридоре, закрыл за собой дверь.

– Что такое?

Я прислонилась спиной к плите. Хоть мне и не терпелось присоединиться к Тюльпане и положить конец пребыванию Авроры в моем доме, было еще кое-что, витающее в воздухе, как тот бесплотный незваный гость в саду.

– Ты в последнее время не вызывал мертвых? Ну, кроме Рашель.

Диего растерянно заморгал и пригладил пятерней растрепанные волосы, мерцающие, как дно океана в тропическом краю. Его кожа разгладилась, исчезли фиолетовые синяки под глазами и лапки морщин вокруг рта и глаз. Единственное, что теперь выдавало его истинный возраст, сокрытый вуалью неувядающей юношеской красоты, – пыль людских поколений в васильковых глазах и застывшие в них тени войны.

– А ты сама как думаешь? Похоже, чтобы у нас по заднему двору разгуливал труп?

– Не то чтобы, но…

Я недоверчиво сощурилась и подпрыгнула от стука: кто-то настойчиво тарабанил в форточку над плитой. Диего это ничуть не удивило: он широко улыбнулся и, открыв ее, впустил внутрь существо, по-хозяйски севшее ему на плечо.

– Познакомься, это Баби. Вчера его убили охотники.

Я уставилась на полумертвую сову, а она уставилась на меня. Ее тельце было костлявым и дырявым: некоторые перья вырваны, но кровь с них кто-то уже заботливо вытер. Вблизи от птицы веяло могильным холодом и запахом сырого мяса, но признаков разложения не было видно. Желтый глаз медленно моргнул, словно приветствуя меня, а затем блаженно закатился, когда Диего принялся почесывать сову прямо над сквозной раной, в которую легко можно было засунуть палец.

– Ты воскресил сову? – удивленно осведомилась я.

– Да, можно сказать и так. Это из-за него ты интересовалась воскрешением? Он напугал тебя? Прости, забыл предупредить. Баби подстрелили браконьеры, а лисы довершили начатое. Он уже гнил на солнце, когда я нашел его в лесу вчера вечером. Решил проверить, насколько моя магия восстановилась, и оп-ля! Порох снова в пороховницах, – усмехнулся Диего, безмерно гордясь собой.

Сова снова угукнула, да так громко, что у меня заболела голова. Взмахнув крыльями, она нахохлилась и прижалась целехоньким белоснежным крылом к его щеке.

– Это жутко даже по моим меркам, – призналась я, глядя на птицу с опаской. – Можешь держать ее в доме, только не подпускай к Штруделю. Он вряд ли обрадуется. Баби тоже воскрешен… временно? Как Рашель?

– Нет, навсегда. Точнее, пока жив я. Животные – это другое, Одри, – объяснил он. – С людьми все намного сложнее.

– Хм. – Я зажевала губу, пытаясь отмахнуться от дурной затеи, но она овладела моим умом, а следом оказалась на языке: – Значит, ты можешь вернуть к жизни любое животное? Даже очень-очень мертвое?

– Ты имеешь в виду порядком подгнившее? – засмеялся Диего чересчур воодушевленно для темы, что мы обсуждали, попутно прикармливая Баби солеными крендельками из кармана. Через горизонтальное отверстие в брюхе я видела, как те падают из его горла в желудок. – Да, только и после воскрешения оно будет немного… пованивать.

– А финала, как в «Кладбище домашних животных», не случится?

– Разумеется, нет! Стивен Кинг тот еще выдумщик. К тому же мы ведь живем не на индейском кладбище.

Это звучало логично. Доверившись Диего, я достала уже ненужный список Тюльпаны, который собиралась скомкать и отправить в урну, и быстро написала на нем нужный адрес со схематичной картой ловцов ветра.

– Это ферма, – пояснила я, вложив его Диего в руку. – Там, за конюшней, есть тропа, по которой как раз проедет твой мотоцикл. Езжай по вот этим указателям и увидишь поляну со следами кострища. Дальше сам разберешься. Сможешь сделать это для меня? А я присмотрю за Морган.

Диего озадаченно пожал плечами и сунул клочок бумаги в карман к соленым кренделькам. Другого выбора у него не было.

– Без проблем. Отправлюсь сейчас, пока еще не стемнело.

– Отлично, спасибо. А насчет голоса…

– Какого голоса?

Я застопорилась, глядя на Баби, своевольно выпорхнувшего в форточку, когда ему приелось наше общество. На плиту осыпалось несколько перьев, перепачканных в чем-то черном, и я поморщилась.

– Там, в саду, я слышала предупреждение. «Скажи некроманту, что четвертый лепесток опадает», или что-то вроде того. Баби умеет разговаривать?

Диего прыснул в кулак, посмотрев на меня, как на умалишенную.

– Конечно, нет! Где ты видела разговаривающих животных? Мы не берем в расчет твоих кошачьих демонят, конечно. Это был совсем не Баби…

– А кто тогда? – напряглась я. – Только не говори, что в нашем доме прибавилось жильцов!

Диего виновато потупился, и я чертыхнулась шепотом, готовясь к его ответу.

– Как думаешь, почему я путешествовал по штатам? Почему все ковены просили меня убраться с их территории? – спросил он смущенно, теребя кончиком языка металлическое колечко в губе.

– Лично я думала, это из-за твоего пристрастия к азартным играм и мошенничеству.

– Это тоже, но… Где некромант – там и призраки давно минувших дней. Неупокоенные души. Чуть замерцает где-то садовая лампа, мотыльки тут же слетаются!

– Имеешь в виду, они тянутся к тебе, потому что ты можешь их видеть? – уточнила я, и Диего слабо кивнул, разглядывая руны на своих руках. Лишь теперь, изучая вязи из манназ и беркано, я понимала, что они символизируют вовсе не смерть, а защиту от нее.

– Те, кого ты слышала, мои старые друзья. Наверняка это был Винсент или Аббас. Раньше они не являлись сюда, потому что…

– Потому что все твои силы уходили на Рашель, – закончила я за него, прозрев. – Черт. И что, поблизости теперь вечно будут шариться настырные духи?

Диего почесал затылок, устраивая на голове образцовое безобразие, и я вздохнула, смиряясь с тем, о чем еще давно предупреждала мама: каждая новая ведьма – это не только польза, но и проблемы. Вместе с клятвой Верховная берет на себя и то, и другое. Ох, сколько же мудрости было во всех ее словах!

Диего вымученно улыбнулся. Где-то там, глубоко, в нем горело неистребимое чувство вины за то, кем он являлся. Я не имела права подбрасывать дров в этот огонь, поэтому только небрежно фыркнула и взяла банки с вареньем.

– Ничего страшного. Мы потерпим. У нас ведь необычный ковен, так? Просто скажи своим призрачным друзьям, если будут подглядывать за мной в душе – я изгоню их в адово пекло.

– Они учтут, – пообещал Диего на полном серьезе и, оставив форточку приоткрытой для Баби, учтиво придержал передо мной дверь, прежде чем отцепить с вешалки кожаную куртку и начать собираться.

Тюльпана, взбешенная моим долгим отсутствием, появилась в коридоре как раз в тот момент, когда я уже тянулась к бронзовой ручке двери.

– Недурно, – похвалила она мои труды, обмакнув в одуванчики чайную ложку и настороженно лизнув ее. – Сгодится. Можем начинать.

Зал встретил меня уже принаряженным и подготовленным: повсюду стояли тростниковые свечи в лампадах и канделябрах. Вся мебель, включая рояль и диваны, передвинулась в угол, освободив центр для красного покрывала и трех подушек. Между ними возвышались зеркала высотой с Коула. В отражении каждого плясало пламя, создавая бесконечный коридор из света, – из-за этого зал казался раза в два больше. Камин благоухал: чувствовались семена сандала и мирры. Плотно запахнутые и подвязанные шторы не пропускали ни одного лучика солнца – казалось, в этом зале царит ночь, повернув время вспять, пока за его пределами по-прежнему правит день. Я услышала хруст, наступив на ивовые прутья: выложенные вокруг подушек и между зеркал, они образовывали пересечение трех фаз луны – полумесяцы растущей и убывающей, а между ними – полная. Внутри нее стоял алхимический столик с двумя дымящимися кубками. Один был массивный, из золота с малахитом и рубинами, а второй – невзрачный, из темного дерева с художественной резьбой в виде бегущих оленей и виноградных лоз.

– Ну наконец-то, – вздохнула Аврора, с хрустом потягиваясь на жаккардовой обивке кресла. После смены обстановки ей пришлось пересесть ближе к огню, у которого она грела по-старчески мерзлые ноги со взбухшей сеточкой вен. – Почему так долго? Если не Вестники меня убьют, то скука. В этом доме совершенно нечем заняться!

Проигнорировав ее, я села на одну из бархатных подушек рядом с Тюльпаной, помогая готовить напиток.

Стихийные элементали, вырезанные на углах столика в соответствии со сторонами света, источали будоражащее тепло, стоило приложить к ним ладонь. В алхимии я разбиралась значительно лучше, чем в некромантии, но все равно не понимала, что задумала Тюльпана. Подав ей откупоренную баночку с розовым вареньем, я проследила, как она размешивает его в кубке с красным вином, пахнущим ежевикой. Затем она проделала то же самое с белым цитрусовым, разбавив его несколькими ложками одуванчикового сиропа. И в тот и в другой кубок посыпался порошок из толченого ячменя и морской соли, а завершился рецепт нашей с Авророй кровью.

– Руку, – попросила Тюльпана, берясь за острый ритуальный атам и ставя кубок перед Авророй, которой Коул любезно помог усесться на третью подушку.

Она без колебаний стянула замшевую перчатку и подала раскрытую ладонь. Так же быстро и непринужденно Тюльпана чиркнула по ней лезвием. Сквозь пальцы, обвитые чернильными венами, побежала кровь – такая же черная, как та магия Шепота, что отравила Аврору и теперь отравляла меня. То была даже не кровь, а яд – не зря Нимуэ пришла в бешенство, отведав его в своем озере.

От мысли, что мне придется испить это, я содрогнулась.

– Что такое, Одри? – принялась подтрунировать надо мной Аврора, натягивая перчатку обратно и даже не удосужившись перевязать руку. – Уже передумала?

– Ни за что, – прошептала я, подавая Тюльпане свою руку, которую она порезала и склонила над простым деревянным кубком.

Это оказалось больнее, чем я ожидала, – кровавая жертва никогда не давалась просто. С шипением отняв руку, когда кубок наполнился кровью больше чем на четверть, я схватила с пола полотенце и улыбнулась от нежности, когда Коул наклонился и завязал его вокруг моей ладони.

– Фу, – скривилась Аврора. – Можно не при посторонних?

Коул несколько раз проверил, остановилась ли кровь, и лишь затем отошел к двери, чтобы исполнить свой долг атташе: не мешать, но блюсти мою безопасность. Я же с головой нырнула в колдовство, позволив себе забыться и утонуть в своем природном естестве.

А затем пришел он – дар сотворения. Возможность созидать, лепя мироустройство, как пластилин. Мне доводилось видеть его на практике лишь единожды, и тогда Виктория прогнала меня из своего кабинета, пустив в ход летучих мышей, которые кусались в десять раз больнее, чем Штрудель. Эта магия требовала недюжиной концентрации, силы воли и даже самопожертвования. Порой Верховная отдавала столько магии, когда пряла новый миропорядок, что после не могла держать ложку еще двое суток.

Тюльпана распустила косы и глубоко вдохнула, а затем выдохнула, и вместе с ее дыханием разнеслось пламя, зажигая тысячу свечей по кругу. Их оказалось куда больше, чем казалось на первый взгляд: они вспыхнули и озарили комнату, превратив залу в священный храм трех ведьм – трех врагов и друзей в одном лице.

– Старица, – произнесла Тюльпана, зажигая фитиль мирры и рисуя им круг над головой Авроры. – Мудрость, покой, смерть.

Аврора закрыла глаза, вдыхая травяную дымку, а затем Тюльпана зажгла соседний фитиль – вербену – и повторила то же движение, только уже над собой.

– Мать. Зрелость, плодородие, пик, – сказала она и закончила, подпалив стручок ванили и проведя надо мной: – Дева. Волшебство, обещание, рождение. У тебя столько же имен, сколько и лиц, – Артемида, Селена, Геката. Истинное же – Эрешкигаль, триединая богиня, великое женское начало, супруга Рогатого бога и властительница Иркаллы. В твоем лоне рождаются звезды, в нем же они умирают. Сейчас ты благословляешь клятву, что дает Старица Деве, а Мать – скрепляет.

Я сосредоточилась, взвешивая каждое звено заклятия. Невнимательность могла стоить мне жизни. На ведьм Эдлер нельзя было слепо полагаться: они легко вплетут лазейку в неправильную формулировку и оставят тебя с носом.

Пламя свечей всколыхнулось, отбрасывая непропорционально длинные тени. Краем глаза я уловила движение, и в ту же сторону повернул голову Коул. Очевидно, мне не померещилось, и одна из проворных теней действительно юркнула в камин, сливаясь с ним, но не сгорая. Запах, исходящий от пропитанных снадобьями поленьев, потяжелел. Ароматный дым заполнил залу, как если бы здесь бушевал пожар. Но он не был удушающим – лишь сладкий фимиам, очищающий все, чего коснется. Он лег на нас троих, как невидимая печать, и скрепил нерушимыми узами. Соль вперемешку с хворостом, которыми были выложены три лунные фазы, загорелся, едва не подпаля ковер.

– Старица Аврора Эдлер, – обратилась к ней Тюльпана, и тени вокруг сгустились. – Вручишь ли ты Деве Одри Дефо власть над своим ковеном в час великой нужды? И станут твои ведьмы ее ведьмами, все до единой. И будут они служить ей так же верно и беспрекословно, как и тебе. Испей крови Девы, если согласна, и ни у кого не будет над тобой большей власти, чем у этой клятвы.

Деревянный кубок с белым вином, одуванчиками и моей кровью застыл у губ Авроры, но она не спешила прикладываться к нему. Несколько секунд ее сомнений длились целую вечность. Жемчужное ожерелье стягивалось плотнее, а ее магия тлела на глазах, унося с собой последние крупицы блеклой жизни. Выбор, от которого зависели мы обе.

Я затаила дыхание, наблюдая за тем, как меняется отражение лица Авроры в зеркалах – неизбежное смирение, а затем отвращение от глотка терпкого варева. На миг мне почудилось, что одно из отражений подмигнуло мне, пока другие осушали кубок до дна, крепко жмурясь.

– Дева Одри Дефо, – Тюльпана повернулась, и огонь принялся лизать ее руку шершавым языком, когда она пересекла границу круга, протягивая мне драгоценный кубок, – прими услугу Старицы, для коей ты станешь Верховной в час великой нужды. Да будешь ты править ковеном ее мудро и милостиво, пока нужда в том не отпадет. Испей крови Старицы, если согласна.

Красное вино оказалось вяжущим и сладким, с оттенком розового масла и металлическим послевкусием. Оно тяжело осело на языке и мгновенно ударило в голову, налив ее свинцом. Проглотив все до капли, я облизнулась и отставила кубок, чувствуя, как наливаюсь и пухну от жара. Меня накрыло эйфорией, а Аврору – слабостью, с которой та откинулась на подушку, едва не задев круг из хвороста и не подпалив себе волосы.

Тюльпана со звоном соединила два пустых кубка и вскинула руки над головой:

– Да будет так!

Все свечи потухли, и знаки лунных фаз тоже. Лишь камин мигнул, будто чихнул от наведенной нами пыли, и продолжил трещать дальше. Все перед моими глазами плыло, но я сфокусировала взгляд на Коуле, подскочившем к Авроре: глаза у той закатились, а рыжие волосы за считаные секунды припорошило инеем седины.

– Одри, – позвал он, пока Тюльпана оглядывала царящий в зале кавардак как свидетельство свершенного волшебства, которое можно было с гордостью вписать в ее ведьмовское портфолио.

Подчинив себе вялое тело, я подползла к Авроре и уложила ее на церемониальное покрывало, сдвинув белый воротничок платья, чтобы найти застежку.

– Быстрее, – поторапливал Коул, глядя на меня потемневшими глазами, в которых читалось столько же тревоги, сколько и восхищения. – Сердце еле бьется.

Я кивнула и поддела застежку ногтями, мимолетно пройдясь пальцами по черно-белым жемчужинам и любовно погладив каждую. Вестники даров откликнулись, потеплели и, расслабив нить, выпустили Аврору из стальных клещей, позволяя мне снять их и навсегда вернуть себе.

– Вы мои, – прошептала я, надевая ожерелье. Оно обняло мою шею, приветственно жужжа. – Я больше никому вас не отдам!

– Мама?

На лице Тюльпаны, склонившейся над неподвижной Авророй, застыл испуг, который прежде мне видеть не доводилось, – тайная фобия каждого ребенка, всплывшая на поверхность нежданно-негаданно.

Аврора зашевелилась, завертела головой, и Тюльпана облегченно выдохнула. Мы втроем отодвинулись, давая ей больше пространства и воздуха, когда она села, приходя в себя – все еще старая и высушенная, но хотя бы живая. Она внимательно ощупала свою шею – медленно, сантиметр за сантиметром, будто боялась снова обнаружить там жемчуг, – а потом просияла и захлопала в ладоши от радости.

– Наконец-то! – закричала она на весь дом. – Ох, сколько же мужчин мне придется принести на алтарь Идунн, чтобы снова стать красавицей! Пожалуй, стоит попробовать девственников.

Коул красноречиво сложил руки на груди. Аврора не заметила его, оттолкнув и бодро поднявшись на ноги. Трость была ей больше не нужна.

– О! Чуть не забыла, – подпрыгнула она, запуская руку в карман своего струящегося платья, чтобы вложить мне в перевязанную ладонь прозрачный кристалл с двенадцатью идеальными гранями, перемотанный медной проволокой и пульсирующий лиловым светом в такт моему сердцебиению. – Нашла это у вас на пороге, когда пришла. Похож на тот, что был у Тюльпаны. Видимо, Ферн прислала подарочек.

«Я свяжусь с тобой, когда придет время».

Внутри похолодело. Я стиснула кристалл и злобно сверкнула глазами на Аврору, вовсю прихорашивающуюся возле одного из ритуальных зеркал.

– И ты говоришь об этом только сейчас?!

– Да забылось как-то. Когда умираешь и ползешь на издыхании к своему врагу просить о милости, становится не до передачек.

Я закипела, как чайник, но Коул обнял меня, возвращая в мир адекватности и здравомыслия, к которому Авроре не мешало бы приобщиться. Пусть и не сразу, но, успокоившись, я раскрыла ладонь с кристаллом, пытаясь понять, чего ожидать от него и от Ферн.

– Одри…

Скрипнула дверь. За ней, робко переминаясь с ноги на ногу, завернутая в розовое одеяло вместо пижамы, стояла босая Морган со встрепанной головой и вмятиной от подушки на щеке.

– Извините, я не помешала? Где можно найти Сэма, чтобы он приготовил вафель с кленовым сиропом? Я жутко голодна!

IX

Семейные узы

Это был очень одинокий день.

Дом опустел за считаные часы: Зои, обняв напоследок каждого, загрузила вещи в машину Сэма и помчалась с ним к вокзалу, опаздывая на экспресс, идущий прямиком до аэропорта Нью-Йорка. Утром ее ждал рейс на Новый Орлеан. Рафаэль и не догадывался, что следующим утром покой ковена будет нарушен и на порог заявится та, что захочет отнять его «самый лакомый кусок». Перед выездом Сэм захватил с собой несколько упакованных ланчбоксов – ему предстояло пробыть в Берлингтоне до конца недели, чтобы решить вопрос с арендой квартиры, в которой он больше не нуждался. Исаак уехал тоже: в местной старшей школе катастрофически не хватало учителей, а «сидеть на шее у родной дочери», как он выразился, было унизительно. Раньше мой ковен и так можно было пересчитать по пальцам, а теперь для этого и вовсе хватало одной руки.

Аврора исчезла, не попрощавшись, что, впрочем, было только к лучшему. Правда, не для Тюльпаны: она еще долго стояла у камина, стиснув зубы, а затем схватила из глобуса недопитую настойку и заперлась с ней в спальне на весь день. Мне оставалось только гадать, почему каждая встреча с матерью была так болезненна для нее и равносильна вновь пережитой утрате. Тюльпана отказывалась говорить об этом, но давнее горе, породившее ее ненависть, тянулось за ними обеими почти осязаемым шлейфом.

Теперь же Тюльпана возилась с Диего и Морган в оранжерее, обучая их стихии земли, как ни в чем не бывало. Я в это время бдела возле окна в ожидании чего-то. Поглядывая на ограненный сталактит в медной проволоке, мигающий васильковым светом, я спрятала его в карман джинсового платья. Все эти дни кристалл молчал, не подавая признаков жизни, за исключением монотонной пульсации. Вспышка – затемнение, вспышка – затемнение… Зернистое свечение отлично заменяло ночник, если положить кристалл рядом с подушкой. Аврора так и не соизволила объяснить, что именно должно произойти в тот миг, когда Ферн захочет со мной связаться, и мне приходилось вариться в своем любопытстве. Зато теперь со мной были они.

Я огладила идеальные жемчужины, на которые никак не могла налюбоваться. В них по-прежнему текла магия, которую собирала Ферн из новоодаренных ведьм и которую Вестники отняли у Авроры против ее воли. Малейшее прикосновение к жемчугу пронзало тело электрической спицей, напоминая об этом. У меня не было никаких прав на эти силы… Но лишь я могла распорядиться ими правильно и защитить от тех, кто пустил бы их в расход ради своей корысти, не церемонясь. Оставалось лишь придумать, как нарушить свое обещание, не отдавать их Ферн и при этом выжить.

Я улыбнулась со странной уверенностью, что все будет в порядке, и принялась мять сахарный тростник в ступке, поставив чайник на огонь.

Вскоре по заброшенной кухне растекся лимонно-травяной запах. Мятный чай отлично латал что бы то ни было – павший боевой дух, разбитое сердце, истертый разум. Лучшее лекарство от всех невзгод – и прекрасный способ скрасить свое удручающее бездействие. Я поставила на подоконник фарфоровую чашку и, привстав на носочки, открыла форточку. Оттуда открывался вид на самый уютный уголок сада – оранжерею под стеклянной крышей, – где копошились три фигуры: маленькая и юркая, как мышонок, высокая с оформленными изгибами и долговязая, размашистая, как прочное грушевое древко. Не успела я разглядеть, чем они там занимаются, как на меня обрушился поток ругательств и собачий лай.

– Стоять!

Коул влетел на кухню, сшибая стулья. А ведь я только прибралась утром! В отсутствие Сэма я оказалась единственной, кто умеет держать в руках поварешку, а потому торчала на кухне сутками напролет. И мне это нравилось: потрескивание печи, запотевшие окна-сетки, запах шоколада и убаюкивающее тарахтение Штруделя, выпрашивающего куриный паштет. Только здесь я могла выбросить из головы мысли о Ферн и гнетущее ожидание вестей от нее… Однако ворвавшийся вместе с Коулом запашок гнили быстро испортил мою бытовую романтику.

– Господи. – Я зажала рукавом нос, когда Бакс, бренча костями, разлегся под обеденным столом. – Он всегда будет так вонять?!

Аромат Бакс и впрямь источал убийственный: кислое разложение листьев, в которых Диего нашел его выпотрошенную тушу, влажная шерсть после нескольких попыток мытья, псиный мускус и тухлые яйца. Гниющая плоть разошлась в зияющие дыры у него на пузе, обнажая желудок. Один голубой глаз затянуло бельмом, но видел он, как и чувствовал себя, вполне сносно: вилял хвостом, звонко лаял и безустанно носился по округе, будто не мог нарадоваться, что снова жив. Коул был единственным, кто эту радость разделял.

– Да ладно тебе! Только посмотри на эту лапочку, – залепетал он, сев рядом с Баксом на корточки и похлопав того по заштопанной грудине, в которой билось сердце, некогда принесенное в жертву на ведьмовском алтаре. – Хороший пес, хороший! Пусть и воняешь мертвечиной, зато умеешь делать кувырок!

Бакс согласно гавкнул, и ароматизатор-елочка для машины, примотанная к его ошейнику, завиляла. Поднялся запах хвои вперемешку с душком от разложения, и стало только хуже.

– А ты разве не должен быть в участке? – напомнила я, подавляя рвотный спазм. – Сэм звонил еще час назад. Он прибьет тебя, если снова опоздаешь. У вас и так дел невпроворот.

– Снова рылась в моих документах? – сощурился Коул неодобрительно. Я и сама злилась на себя за то, что попыталась принять участие в его новом расследовании: фотографии мертвых детей – это оказалось слишком для меня даже после всего пережитого. – У нас уже есть подозреваемый. Сэм задержит его, а я подскочу на допрос…

– М-м, люблю твои допросы.

Коул не уловил в моем голосе флирта и обратил внимание лишь на то, как отряхивается Бакс, разбрызгивая по кухне брызги чего-то желтого и зловонного, что сочилось из него вперемешку с кровью, когда он слишком долго находился на солнце.

– Выведи его погулять, пожалуйста, – пробормотала я, прижав руку ко рту. – И открой все окна.

Коул так и сделал, но это не спасло ситуацию. Тогда я сама покинула кухню, решив подышать свежим воздухом и заодно проветрить не только дом, но и мысли. В конце концов, нужно было проведать ковен: кто знает, не создают ли они еще одну неприятность на наши головы?

Стоило моей ноге утонуть в зеленой траве с вкраплениями первоцветов, как что-то в кармане платья ужалило меня за палец. Ойкнув и выдернув из карманов руку вместе с кристаллом, я пригляделась к нему. Скинув с себя пелену долгого сна, он ожил: пульсация ускорилась, а свет расщепился на десяток маленьких огоньков, играя на каждой из граней, пока все они не собрались на вершине кристалла, выстрелив единым ярким лучом.

– Ферн, – скривилась я, провернув кристалл за медную проволоку, пытаясь понять, куда указывает луч, но указывал он в одну сторону – зачарованный лес Шамплейн. Вперед и вперед…

Интересно, как далеко мы зайдем на этот раз?

Я выдернула из сапогов кожаный шнурок и продела его через медную проволоку кристалла, чтобы обмотать вокруг запястья под золотым браслетом. А затем, развернувшись, понеслась к оранжерее, подгоняемая нетерпением и стуком крови в висках.

– Ставлю десятку, что это ядовитый плющ или мухоловка.

– А я думаю, что огурцы… Мы выращивали такие по биологии для весеннего проекта…

– Хватит трындеть! Тоже мне ботаники нашлись. Для стихии земли не нужны познания в травах – нужны знания о самом себе…

Солнечные лучи расписали лицо Морган веснушками. Она румянилась не то от тепла, вспотев в шерстяной накидке, не то от близости Диего, сидящего с ней плечом к плечу. Все трое устроились прямо на грунтовой дорожке, склонившись над пустой грядкой, откуда Тюльпана выгребала землю руками, чтобы положить в выемку ярко-зеленые семена.

Морган сняла с шеи свой пленочный фотоаппарат и навела на Тюльпану объектив. Затвор щелкнул раньше, чем та подняла глаза и одним цепким, колючим взглядом заставила камеру задымиться.

– Эй! – взвизгнула Морган, торопливо разбирая фотоаппарат, чтобы спасти подпаленную пленку. – Зачем?!

Тюльпана равнодушно похлопала ладонью по грядке, утрамбовывая землю над горсткой семян. Диего цокнул языком и наградил ее таким же взглядом, каким она наградила камеру.

– Мы ее починим, – пообещал он едва не плачущей Морган: кончик ее носа горел, как у рождественского олененка, а глаза стали совсем мокрыми. – Какое-то время я промышлял угоном… Приходилось часто разбирать и собирать магнитолы. Уж с фотоаппаратом как-нибудь справлюсь.

Морган всхлипнула, в то время как Тюльпана уже забыла о ее существовании: залила семена водой с перегноем, а затем растерла грязные руки и выставила их параллельно земле, закрыв глаза. В тот же миг из почвы проклюнулись первые ростки: тоненькие, хрупкие, но упорные. Под действием магии растение начало расти и крепнуть, пока Тюльпане на голову не посыпалась дюжина красных яблок.

– Ай!

Переспелые, они шмякались ей на голову, как если бы дерево, в тени которого сидела троица, кто-то обхватил руками и неумолимо тряс. Надо заметить, яблоки падали очень метко – ни одно не промахнулось мимо Тюльпаны, забрызгав сладким фруктовым соком.

– Дрянная девчонка! – фыркнула она на Морган, сидящую напротив с отрешенным видом, что могло значить лишь одно – полную концентрацию.

Последнее яблоко, сорванное с самой верхушки и уже порядком подгнившее на жаре, раскололось при столкновении со лбом Тюльпаны. Лишь тогда Морган пришла в себя и, увидев содеянное, покатилась со смеху.

– Все, угомонитесь! – объявил ничью Диего, встряв между ними, хотя сам сидел с надутыми щеками, из последних сил храня нейтралитет. – Вы же ведьмы одного ковена! Это значит, что вы почти что сестры. Не спорю, мне всегда нравилось смотреть, как девчонки дерутся, но сегодня… Морган?.. Морган!

Ее глаза полуобморочно закатились, она ссутулилась и будто бы стала в два раза меньше. Морган накренилась к земле, и ярость на потемневшем лице Тюльпаны сменилась испугом и озабоченностью.

Диего подхватил девочку за миг до того, как та расшибла бы нос об увесистые булыжники гранита, которыми были выложены заросшие грядки.

– Я же говорил быть осторожнее с магией, – проворчал он беззлобно, подхватывая ее на руки. Губы у Морган посинели, словно она объелась черники или вновь окунулась в то злополучное ледяное озеро. – Зря я разрешил тебе вылезать из постели. Ты еще слишком слаба. Нужно прилечь…

– А я сварю чай из майорана, – подхватила Тюльпана, отряхиваясь.

Диего с Морган прошли мимо меня, замершей в отдаленном углу оранжереи, даже не заметив. Морган быстро задремала на его плече, будто потеряла сознание: должно быть, восстановление займет больше времени, чем мы думали. В оранжерее осталась только Тюльпана. Сорвав несколько стеблей майорана с грядки, она перевязала их джутовой веревкой и взглянула на фотоаппарат. Выпавший из ослабших рук Морган и благополучно забытый, он затерялся среди груды яблок. Воровато оглянувшись по сторонам, Тюльпана откопала его. Я сделала вид, что не заметила, как она читает над ним восстанавливающее заклятие, тут же смолкнув, стоило мне показаться в поле ее зрения.

– Все-таки огурцы.

Тюльпана проследила за моим взглядом и ухмыльнулась, узнав в ростках обычную овощную рассаду. Должно быть, она откопала ее в одном из тех глиняных горшков, которыми были уставлены садовые стеллажи. Взяв один из них, я принялась собирать упавшие яблоки. Не пропадать же добру! А так хоть получится приготовить тарт татен.

– Кстати… меня тут Ферн позвала.

Тюльпана мгновенно утратила интерес и к огурцам, и к яблокам, которые помогала мне собирать. Одно она раздавила в ладонях, и сок брызнул, запачкав ее штаны.

– Она говорила с тобой?

– Нет. – Я покачала головой, чем словно сняла с Тюльпаны тяжкую ношу: она расправила плечи и удовлетворенно кивнула. – Видимо, это не тот же кристалл, что она давала тебе. Этот… сияет. И указывает направление. Сама погляди.

Я сняла с запястья шнурок и вложила притихнувший сталактит ей в руку. Она задумчиво повертела его перед носом, играя с лучом, но он вдруг померк, как раздавленный светлячок, будто задыхаясь от ее стальной хватки.

– Впервые вижу, – вынесла Тюльпана свой вердикт, вдоволь изучив его и бросив обратно мне. От этого камень вздохнул с облегчением: огонек мигнул, и луч, снова окрепнув, растворился где-то на горизонте, указывая в никуда. – Придется идти следом за ним.

– Как далеко он может завести?

– Понятия не имею, но хочу верить, что не дальше Кубы. Ферн, как и моя мать, любит изощряться, – пошутила Тюльпана, на самом деле не шутя.

Я поежилась, надеясь, что все ограничится каким-нибудь захолустным городишком под Оклахомой, где самой большой опасностью будет толпа реднеков, выбивающих друг другу зубы на спор.

– Кого ты возьмешь с собой?

Неожиданный вопрос Тюльпаны застал меня врасплох. Я натолкнулась на ее серьезный взгляд и мигом поняла – она спрашивает, чтобы услышать:

– Тебя, конечно.

Тюльпана едва сдержала улыбку. Вздернув подбородок, она гордо потрусила в сторону дома.

– Хороший выбор. Только кто тогда останется присматривать за домом? Неужто ты доверишь Диего особняк? Если Сэм успеет разобраться с арендой и вернется к выходным, это куда ни шло, но вдвоем с Морган они тут весь дом перевернут. Я бы на твоем месте еще на всякий случай спрятала все столовое серебро!

Я закатила глаза, заранее смиряясь: брюзжание идет с Тюльпаной в одном комплекте. Ни от того, ни от другого никуда не деться, и терпеть это мне придется все наше путешествие.

Мы вошли в дом и направились каждая в свою сторону: она – наверх, чтобы собрать вещи, а я – к берегу, куда Коул должен был повести Бакса во время сеанса очередного «проветривания».

– Что значит вы поедете вдвоем с Тюльпаной? – спросил Коул, когда мы переступили порог дома. Он даже не дослушал меня до конца, отмахнувшись от кристалла, который я показывала ему. – Даже слушать не хочу! Сейчас же пойду и соберу наши вещи.

– Коул! – Я уперлась руками ему в грудь, закрыв путь к лестнице. Под его свитером перекатывались напряженные мышцы: стоило мне лишь заговорить о путешествии без него, как Коул уже был на взводе. – Тебя ведь только восстановили на службе…

– Ничего, Сэм в последнее время стал таким душкой. Уверен, он прикроет меня перед начальством. Или ты просто наложишь очередной морок.

– А как же расследование? Родители тех детей нуждаются в справедливости… И я не уверена, что Сэм справится с этим в одиночку. Как ни крути, но он – не ты. Сэм не охотник, видящий людей насквозь.

– Я тоже не охотник, – возразил Коул, и его голос стал бесцветным. Кожа на скулах натянулась, как пергамент, а глаза превратились в два черных угля, пригвоздив меня к месту. – Я твой атташе. Между работой и тобой я всегда буду выбирать тебя, Одри.

– А между мной и невинными детьми, которые могут стать следующими жертвами психопата?

Губы Коула буквально съели друг друга, когда он сжал их.

– Тебе не понравится мой ответ.

Я отстранилась, не желая продолжать этот разговор, но Коул придержал меня за запястье. Сияющий кристалл царапнул его по коже, пронзив лучом дверь, но он по-прежнему не обращал на него никакого внимания.

– Я поеду с тобой, – проговорил Коул по слогам, рубя каждое слово, чтобы я услышала его. – Куда ты, туда и я. Так учила Рашель. Бери все, что может понадобиться тебе в дороге. Мы не знаем, как долго придется ехать. Лично я возьму Штруделя и мини-холодильник с пирогами. И то и другое – моя эмоциональная поддержка.

Мне не оставалось ничего, кроме как вымученно улыбнуться. Коул украдкой поцеловал меня и подтолкнул к лестнице, а сам бросился за чесалкой для кота и полуфабрикатами. Уже через час все были в сборе: я с гримуаром и рюкзаком под мышкой, набитым всем, что только может пригодиться в пути – от мышиных хвостиков до кашемирового платья от-кутюр; Коул с двумя небольшими чемоданами, где было минимум его личных вещей и максимум разнообразных снеков и оружия. Лишь Тюльпана была налегке, посвятив эти два часа отмыванию волос от липкого яблочного сока. Она держала в руках замшевую косметичку и перьевую ручку, которая писала кровью.

– Я бы очень хотела поехать с вами, – проскулила Морган, выйдя в главный холл проводить нас. На ее плечах висел розовый плед из флиса, а под глазами лежали смолянистые тени. – Я ведь могу быть полезна… Я столько уже умею…

Диего похлопал ее по плечу, придержав сползающий плед.

– В твоем распоряжении целый особняк, – подбодрила я Морган, чиркнув ее пальцем по носу. – И тебе давно пора сесть за уроки, причем не только магические. В Берлингтоне есть отличная школа… Исаак как раз устроился туда учителем истории. А ты сможешь завести друзей среди ровесников.

– Ты хочешь, чтобы я пошла в школу?! – Голос Морган предательски сорвался, и я поспешила утешить ее:

– Не хочу, а предлагаю! Нельзя же провести свои лучшие годы в жутком особняке с мертвыми животными, зарывшись в пыльные книги. Они никуда от тебя не денутся, а вот детство… Детство уходит быстро и безвозвратно. Глазом моргнуть не успеешь, как ты уже побывала и метаморфом, и целительницей, и некромантом, а вот обычным подростком – нет. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я никогда не училась в школе – меня обучала мама. И теперь я жутко жалею, что в моей жизни не было забияк-одноклассников и вечеринок с маршмэллоу и сидром. К тому же тебе пока все равно нельзя колдовать. Отвлечешься… А Диего сможет возить тебя в школу и забирать. Представь, какой фурор ты произведешь, если тебя подбросит такой красавчик на мотоцикле, – усмехнулась я, подмигнув Диего, и тот, прежде угрюмо морщась от моей идеи, незаметно приосанился.

– Можно попробовать, – произнес он, немного подумав. – Не понравится – уйдешь. Мы же не твои родители – мы ковен. Ты сама себе хозяйка.

Морган заправила прядь пшеничных волос за ухо, по привычке потянувшись к оловянному крестику под воротом комбинезона. Он напоминал ей о доме и о том человеческом, что она оставила вместе с семьей и чувством вины в далеком Ривер-Хейтс.

– В прошлой школе я была изгоем, – прошептала она. – Вдруг в этой будет так же?

– Это совсем другая школа, Морган, – сказал Диего, обменявшись со мной красноречивыми взглядами. – И ты тоже другая.

Она облизала обветренные губы и кивнула, пряча крестик обратно, – решение принято.

– Я согласен с Одри. В школе ты всех уделаешь! – вдруг поддержал голос за моей спиной. – Я не помню, говорил ли тебе, как благодарен…

Я обернулась на Коула, который уже закинул наши вещи в багажник и поднялся в дом. Его карие глаза сияли, подсвеченные солнцем, приглушенным разноцветным витражом окон. Гладко выбритый, в кои-то веки причесанный и пахнущий терпким одеколоном, который я прикупила для него вместе с классной черной водолазкой, Коул снова выглядел собой. На его поясе была пристегнута кобура, однако помимо новенького «глока» там еще висел загнутый клинок, перетянутый ножнами. Коул набросил свой неизменный бежевый плащ и, зашнуровав высокие оксфорды до лодыжек, стал походить на каноничного детектива полиции. Но этот образ был обманчив – суть охотника на ведьм проглядывала так же отчетливо, как утопленник сквозь болотную ряску. Настоящий волк в овечьей шкуре.

– Да, говорил, – с придыханием сказала Морган, смущенная до икоты. – И не раз. Но я все равно ничего не помню из той ночи… Даже не знаю, я ли сделала это или кто-то, кто был мной в тот момент.

– Поверь, это неважно. Я никогда не устану повторять тебе, как благодарен, снова и снова. Спасибо, что вернула мне зрение, Морган.

Ее фарфоровую бледность разбавил румянец, поцеловавший скулы в тех местах, где их поцеловал Коул. Он по-отечески поправил розовый плед на ней, а уходя, потрепал выбежавшего Бакса по холке и кивнул мне в сторону подогнанного джипа. Под потолком захлопали размашистые крылья: Баби угукнул и, спикировав Диего на плечо, трижды щелкнул клювом, будто говоря: «Проваливайте уже!»

– Я пригляжу за ковеном, не волнуйся, – подмигнул нам Диего, на что я лишь усмехнулась:

– Вообще-то это Морган будет приглядывать за ковеном и тобой. Передай Исааку, чтобы не вздумал волноваться.

Морган просияла и часто закивала головой, а я уверенно вышла из дома, стараясь не оглядываться, чтобы не начать скучать раньше времени. Тюльпана забралась в машину последней, но сначала бросила в руки Морган починенный фотоаппарат, не проронив ни слов прощания, ни извинения.

– Ну что, вперед, навстречу неизведанному? – улыбнулся Коул чересчур радостно для того, кому предстояло вновь столкнуться лицом к лицу с девицей, что едва не оставила его без глаз.

Я слабо улыбнулась и положила на бардачок руку, заставляя кристалл, болтающийся на запястье, осветить нам путь. Втроем мы помчались наперегонки с лиловым лучом, догнать который было невозможно, как и предугадать, чем кончится эта поездка.

Первые сутки все было нормально, но тогда никто из нас еще не подозревал, сколько дней продлится наше странствие. Вскоре проносящиеся мимо огни смешались в однообразную массу, как и маленькие городки, встречающиеся на пути: все они были как под копирку. Луч кристалла не угасал ни на секунду и ни разу не сменил намеченный курс. Лишь водил нас с одного шоссе на другое, иногда уводя на проселочные дороги, где приходилось подпрыгивать на кочках и ударяться головой о потолок. Уже к середине следующего дня мы минули Иллинойс и Канзас. Мы проводили в дороге все время, останавливаясь лишь на пять-шесть часов, чтобы принять душ, вздремнуть и отправиться дальше.

– Где мы сейчас? – спросила я, сбросив надоевшую обувь и растянувшись прямо в одежде на скрипучей кровати мотеля, чтобы скорее взяться за жареную картошку. Уж слишком соблазнительно веяло пармезаном и паприкой из бумажного пакета, покрытого масляными пятнами. В последнее время придорожные забегаловки стали для нас вторым домом, а холестерин – главным источником энергии.

Коул склонился над картой, разложенной на допотопном шипящем телевизоре.

– Где-то под Денвером… А куда сейчас показывает луч?

Я вытерла соленые губы салфеткой и подбросила в ладони сталактит, крутя его то так, то этак, но получая одно и то же:

– Все туда же. На юго-запад.

Коул издал протяжный стон. Луч вел нас по прямой, не заботясь о комфорте маршрута – немудрено, что вчера мы застряли посреди кукурузного поля и были вынуждены спать друг на друге. У меня на пояснице до сих пор красовалась синяя вмятина от рычага передач.

– Не понимаю… где Ферн может нас ждать? Мы такими темпами доедем до Гватемалы. Я вообще не думал забираться дальше Айовы!

– Ну в этом есть и плюсы, – попыталась воодушевить Коула я, дернув его за край плаща и усадив рядом. – Всего за четыре дня мы исколесили пол-Америки и увидели много интересного.

– Интересного? Да мы останавливались только на заправках! Ну, не считая Канзаса, когда у нас полетело заднее колесо, – пробормотал Коул, открывая контейнер с салатом слоу-кроу.

– Ой, только не говори, что самый большой в мире клубок пряжи был не лучшей достопримечательностью в твоей жизни!

– Ага, особенно в жизни Тюльпаны. После того как она прокляла владельца музея, его бизнес точно загнется.

Я рассмеялась, и Коул выхватил у меня из рук пакет с картошкой, бесстыже запихав себе в рот самые вкусные хрустящие крошки, а потом вдавил меня в матрас.

– Надо еще гримов покормить, – напомнила я шепотом, когда Коул поцеловал меня в шею. За эти дни нам практически не удавалось побыть вдвоем, не поймав на себе осуждающий взгляд Тюльпаны или Штруделя. Теперь же, не собираясь упускать момент, Коул уцепился за шлейки моих джинсов и потянул их вниз вместе с бельем. – Лучше делать это в ванной, а то их укачивает от долгой езды. Боюсь, как бы все здесь не загадили.

– Тебе обязательно говорить об этом прямо сейчас, Одри? Да и вообще говорить…

– Нет, но я люблю создавать препятствия, – усмехнулась я, придержав джинсы, за что Коул укусил меня чуть ниже ключицы, уже сбросив с себя акриловый свитер.

Его тело испещряли шрамы: россыпь шероховатых отметен вдоль правого плеча, тянущаяся до шеи, – память о первом столкновении Коула с Джулианом, после которого ему еще полночи пришлось выдирать из себя кусочки лезвий. Несколько рубцов под ребрами напоминали, как славно он бился с ним в особняке, обернув свою слепоту в беспроигрышное преимущество. Все раны давно зажили, быстро залечиваемые моими мазями, но даже они не смогли стереть розовую черточку на его подбородке, оставленную Рашель, когда она приложила Коула рукоятью его же меча. За все время, что мы были вместе, его тело прибавило не только в силе, но и в красоте. Эти маленькие несовершенства были по-настоящему совершенны: трофеи атташе, защищающего свою Верховную ведьму.

Я очертила их пальцами, один за другим, пока не добралась до лица Коула, нарисовав невидимые узоры на его губах. Он смотрел так жадно, будто пытался вобрать в себя каждый изгиб моего обнаженного тела. Вероятно, так оно и было: зная, на что похожа смертельная жажда в пустыне, невольно начинаешь ценить каждый глоток воды. Коул хотел запечатлеть в памяти все, до чего только мог добраться его взгляд, – на тот случай, если тьма вдруг вернется.

Но я не позволю ей вернуться, Коул.

Эта ночь была долгой. Дольше, чем предыдущие, но ее все равно не хватило, чтобы утолить нашу потребность друг в друге. Пообещав себе, что по прибытии домой я заставлю Коула наверстать упущенное, я приняла душ с утра пораньше и переоделась в лучшее платье, которое прихватила с собой. «Хочешь чувствовать себя хорошо – выгляди хорошо», – говорила мама. И она была чертовски права! В шелковой тунике с глубоким декольте я вновь ощутила себя той безбашенной авантюристкой, не привязанной ни к местам, ни к людям. Картину дополнила красная кепка с логотипом Hard Rock Cafe, которую когда-то подарил мне Коул взамен утерянной жемчужной шляпки.

Спустя час после того, как Тюльпана заставила несчастного официанта приготовить ей идеально тонкие блинчики с клубничным вареньем, которых даже не было в меню, пейзажи за окном вновь потянулись вереницей. Зеленый лес Колорадо плавно перетек в плоские лысые равнины, а они – в коричневые пески, с каждой милей все больше напоминающие каньоны и мертвую пустошь.

– Погодите-ка, – нахмурилась я, разворачивая карту и не переставая поглядывать на сияющий сталактит, луч которого вел наш автомобиль прямиком к самому веселому городу мира. – Неужели мы…

– Возрадуйтесь, ведьмы! Ваши мольбы услышаны – осталось совсем чуть-чуть. Икар слишком близко подлетел к солнцу…

Я не узнала голос Эго, выскочившего из браслета прямо на бардачок. Раньше он звучал настолько возбужденно лишь при виде толстого ломтика бекона. Его угольная шерсть лоснилась, красные глаза налились и блестели в предвкушении невиданной потехи, которую нам предвещал дорожный указатель «Лас-Вегас – 50 миль».

– Наконец-то! – вздохнула Тюльпана, облокотившись о спинку моего кресла локтями и вглядевшись в лобовое стекло. Штрудель дремал на ее коленях, выбрав своей новой фавориткой, и, что удивительно, Тюльпана не возражала. – Фу, здесь столько людей.

– Никогда не играл в казино, – проурчал Блуд, взобравшись мне на плечо и с любопытством глазея на неоновые вывески, рябящие вдалеке на фоне бледно-голубого неба. – Как думаете, демонических животных туда пускают?

– Сомневаюсь. Люди не прогрессивны, когда речь идет о толерантном восприятии сущностей других измерений, – заявил Спор, вылизывая лапы на кресле рядом с Тюльпаной. От этого их связанные хвосты натянулись, и они болезненно завопили.

Я задумчиво покатала кристалл по поверхности бардачка – свет действительно сделался ярче, напористее, будто голодный путник, которому не терпелось поскорее довести караван до оазиса и наконец передохнуть. Камень пульсировал в моих руках, как живое сердце, и бьющий из него луч сделался совсем тонким, похожим на нить. Следуя за ним, мы проехали еще несколько дорожных вывесок и въехали в город, известный своими возможностями разжечь азарт, пустыми кошельками туристов и греховными развлечениями, которые я всегда мечтала попробовать.

– Надо спрятать их, – опомнилась я, быстро сдергивая с шеи Вестники и запихивая их в нагрудный карман Коула. В ответ на его вопросительный взгляд мне пришлось пояснить: – Ферн не стоит знать, что Аврора уже вернула мне жемчуг. Вдруг она может учуять его? А у тебя иммунитет к магии. Надеюсь, он сработает, как бронежилет, под которым можно что-нибудь укрыть. Главное, не потеряй!

Коул серьезно кивнул, стараясь не отвлекаться от дороги, пока я поправляла его плащ, проверяя, не торчит ли откуда-нибудь золотая нить.

– Эй, гляди! – вскрикнула Тюльпана, щелкнув пальцами и указав на вибрирующий кристалл.

– Направо, – выпалила я: луч метнулся, уводя машину в сторону отеля, который мне доводилось видеть лишь на почтовых открытках.

Но стоило нашей машине завернуть на бульвар Лас-Вегас-Стрип – центральную артерию города, наполненную экзотикой, – луч умер, как и пульсация, превратив магический путеводный сталактит в непримечательную побрякушку, каких полно на блошиных рынках.

– Она уже здесь, – сказала Тюльпана то, что я и так знала.

Для этого мне даже не нужно было выглядывать в окно. Мой позвоночник пронзил липкий холод, и волоски на руках зашевелились. Я почувствовала странное давление в висках, как если бы в моих мыслях кто-то рылся, выворачивая их наизнанку, и постаралась сосредоточиться на том, какие красивые виды простираются впереди. Нагромождение магазинов с сияющими витринами, круглосуточные бары под открытым небом с толпами выпивох, спортивные автокары, двойники Элвиса Пресли и, конечно же, легендарные казино, манящие возможностями наживы и несметных богатств.

В пору странствий мы с Рашель всегда обходили Лас-Вегас стороной: она избегала всего, что могло замутить сознание, – от алкоголя до чересчур красивых парней. Однако Лас-Вегас, будучи сосредоточием роскоши, безрассудства и кайфа, идеально подходил, чтобы надрать зад любимейшей сестренке. Ну, или чтобы умереть.

Коул припарковался неподалеку от отеля «Bellagio», номер в котором стоил, как весь особняк Шамплейн. Брызги от танцующих фонтанов искрились радугой, захлестывая прохладой и фотовспышками. Я увидела Ферн еще до того, как вылезла из машины: она сидела на веранде помпезного итальянского ресторана, прилегающего к развлекательному комплексу. Ее столик располагался в зарослях цветочных клумб поодаль от остальных, а на ажурной скатерти красовались три чашки ароматного капучино для нас и апельсиновый фреш для нее. Тот, кто сидел рядом с ней, не пил вовсе. Да и, кажется, не моргал.

– Гидеон, – выдохнул Коул мне на ухо, оцепенев.

Коул определенно не был готов к такому повороту событий. Ферн знала это и, похоже, наслаждалась его смятением, как и теплым безоблачным деньком. На ней было длинное платье оливкового цвета с серебряным тиснением и острым воротником, поднятым почти до подбородка, чтобы закрыть уродливые шрамы. Из-под коричневой шляпки-котелка выглядывали светло-медовые волосы, забранные в несколько растрепанных кос с бусинами из розового кварца. Одежда Гидеона будто была призвана оттенить ее образ: свободная белая сорочка, джинсовые бриджи и боевое копье, замаскированное под трость и прислоненное к ограждению веранды. Его волосы стали короче раза в два и почти не вились, а зеленые глаза смотрели бесстрастно и отчужденно. При виде родного брата Гидеон ничуть не переменился в лице, давно выработав иммунитет к человеческим чувствам. Лишь морщинок вокруг его рта прибавилось, когда он нервно облизал губы.

– Здравствуй, Одри, – коротко поприветствовал меня он, стоило нам, собравшись с духом, подойти. Тюльпана с Коулом шествовали позади. Гидеон не взглянул на них, как и Ферн, которая перестала играть с пластиковой соломинкой и осведомилась с приторной вежливостью:

– Надеюсь, поездка вас не утомила? Присаживайтесь! – Она щелкнула пальцами, отодвигая для нас плетеные стулья. – Я уже заказала вам напитки и кое-что из еды на свой вкус. Здесь готовят потрясающие кулурджонес! Прямо как на берегах Сардинии. Думаю, ты обязательно оценишь, Одри. Вроде бы именно это блюдо твоя мама любила заказывать на ужин незадолго до того, как почила?

Скулы у меня предательски свело, но я не доставила Ферн радости лицезреть мою боль. Она вонзила коготки прямо в незаживающий рубец – у нее было врожденное чутье на источник нескончаемой боли, как на сырое мясо у ненасытных гиен.

– Нет, она любила панадас, – улыбнулась я. – Позволь узнать, что за мастер-класс ты приготовила, ради которого мне пришлось тащиться на другой конец Америки?! Молись, чтобы это того стоило.

– Не кипятись, Одри. Тебе понравится. И, что куда важнее, это пойдет на пользу всем твоим восьми дарам, – миловидно улыбнулась Ферн, вытирая салфеткой рот после лимонного сорбета.

Ее серые глаза неотступно буравили меня, будто только мы были за этим столом. То же можно было сказать о Коуле с Гидеоном: они впервые с той роковой ночи оказались друг к другу так близко. Их бесцветные лица говорили гораздо больше, чем слова: сомкнутые челюсти, ходящие взад-вперед желваки. Оба даже не моргали. Я не осмелилась вмешаться в их немую борьбу, лишь мельком заметив, с каким невозмутимым блаженством Тюльпана причмокивает кофе из своей кружки, в то время как я к своей притрагиваться даже не собиралась. Из соображений безопасности и высокомерия, конечно.

– Ты же в Лас-Вегасе! Научись получать удовольствие, куда бы жизнь ни забросила тебя. – Ферн с характерным звуком выпила через трубочку остатки сока. – Сначала вам нужно как минимум отдохнуть с дороги. А разве есть отдых лучше, чем семейные посиделки?

Хорошо, что я не пила кофе в этот момент, иначе бы подавилась. Проводив взглядом официанта, поставившего перед нами четыре тарелки, я отодвинула свою порцию картофельных равиолей и сказала:

– Ты мне не сестра.

– «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет», – процитировала Шекспира Ферн, разделывая ножичком и вилкой упругое тесто, сочащееся чесночным маслом. – Как бы этого ни отрицала, но в нас течет одна кровь. Так дай мне шанс. Кто знает, вдруг уже к вечеру мы станем лучшими подружками?

– Если такое случится, можешь забирать весь ковен Шамплейн даром, – прыснула я, кинув ей на колени ее дурацкий кристалл, а затем отодвинулась от стола и встала.

– Неудивительно, что ты до сих пор не стала полноправной Верховной, – вздохнула она, отложив приборы и вставая следом. – С таким нетерпением сложно усидеть на месте и чему-то научиться! Мальчики! – Она обратилась сразу к двоим, но ни Коул, ни Гидеон не повернулись. – Побудьте здесь. Думаю, вам есть о чем поговорить. А ты, Тюльпана, наверняка найдешь себе занятие в парке аттракционов. Ради него сюда со всего мира приезжают! Даже из Польши.

Тюльпана замерла – уже отодвинула стул, чтобы подняться, но вдруг передумала. Ее глаза распахнулись, взор устремился на кованые ворота, увешанные яркими плакатами и конфетти, за которыми слышался детский смех и скрип скоростных вагонеток. Что-то влекло ее туда, заставляя разрываться между своим долгом перед ковеном и заманчивым предложением Ферн, суть которого ускользала от меня.

– Ты не пожалеешь, – пообещала она Тюльпане, хитро улыбнувшись.

Убедившись, что я не против, Тюльпана убежала. Я пристально взглянула на названную сестру. Так было даже лучше – только Ферн и я. Только Дефо.

– Будь начеку, – шепнула я Коулу, сжимающему вилку с наколотым равиолем так крепко, будто он собирался вот-вот вонзить ее в глаз Гидеона.

Надеясь, что все обойдется, я приготовилась к бою и направилась за Ферн, которая уже перешла на другую сторону улицы.

– Ты будешь извиняться или как?

– А разве ты приехал сюда, чтобы выслушивать мои извинения?

– Нет, но для твоего же блага стоило бы начать именно с них…

– Я не собираюсь оправдываться перед тобой, Коул.

– А я не собираюсь отпускать тебя из-за стола, пока ты не объяснишься, Гидеон.

Сигнал машин заглушил продолжение их разговора. Уповая на здравомыслие Коула, я протиснулась через толпу зевак и ускорилась, чтобы не упустить Ферн из виду. Она уверенно шагала в сторону центрального молла, не собираясь меня ждать.

– Только не говори, что ты позвала меня на шопинг, – буркнула я, незаметно изучая ее: прямая осанка, сердцевидное личико, модельная фигура. Если бы не скрытое безумие, была бы совсем красавицей. – Так куда мы идем?

– За обновками, конечно! Не представляешь, сколько лет я мечтала прошвырнуться по магазинам с подружкой.

– У тебя биполярное расстройство? – Ферн захихикала, будто я отпустила комплимент ее прическе. – Кажется, ты ясно дала понять, что твоя цель – уничтожить меня.

– Не тебя, а лишь твое Верховенство.

– Это одно и то же. Я – Верховенство во плоти. Или… О… Подожди, кажется, я поняла! Тебе скучно? – Я развернулась к Ферн лицом, идя спиной вперед. – Скучно и одиноко. Иначе в чем смысл твоих поступков? Доставать меня и моих друзей, вместо того чтобы путешествовать по миру, пить «Маргариту» где-нибудь на Брайтон-Бич или, в конце концов, проклинать бездомных в Индии. Ты провела в заточении больше ста лет… И не придумала ничего лучше, как посвятить свою жизнь отмщению давно умершей Виктории, а не наслаждаться свободой? Серьезно?

– Ты очень глупа, если думаешь, что отмщение и свобода – несовместимые вещи, – ответила Ферн, разглядывая сияющие витрины с модными туфлями-лодочками. – С даром телепортации я могу придумывать план возмездия, сидя на вершине пирамиды Майя. Что, кстати, и делала на прошлых выходных. Ты была там? Великолепное место для пикника! Мне его Джулиан показал.

У меня засосало под ложечкой лишь от одного упоминания этого имени. Это не ускользнуло от внимания Ферн: она ехидно ощерилась, крутя на пальце брелок с миниатюрой Эйфелевой башни.

– Джулиан… – просмаковала я. На вкус это имя было кислым, как уксус. – Значит, он все-таки выжил. Надеялась, истечет кровью где-нибудь по дороге.

– Нет, он в полном здравии, не беспокойся.

Я лишь промычала в ответ, отметив, как радушно Ферн отзывалась о Джулиане. Неужели он вернулся к ней после того, как узнал о предательстве? О том, что она вырезала его руками всю нашу семью и ее невозможно воскресить даже при помощи Sibstitisyon… Это не укладывалось в голове – я все еще помнила истошный смех Джулиана, срывающийся на болезненный крик. Его взгляд, исследующий собственные ладони, будто они все еще в крови маленького Ноа и остальных. Джулиан – мстительный, продуманный психопат, методично устраняющий все препятствия на пути своей одержимости, – не мог просто позволить такому быть. Мне оставалось только догадываться, что он задумал или что Ферн не договаривает, предпочитая обсуждать наш уговор.

– Ты успешно выполнила одно из условий, я это очень ценю. Но ты помнишь насчет первого пункта?

– Ты о чем?

– О Вестниках даров.

Пришлось приложить титаническое усилие, чтобы ничем себя не выдать. Я стойко выдержала испытывающий взгляд Ферн, небрежно пожав плечами:

– Они еще не у меня. Все оказалось несколько… сложнее.

– Хм, очень странно. Я была уверена, что Аврора сама прибежит к тебе…

Она отстала от меня, не допуская даже мысли, что я могу осмелиться солгать ей. Неужели она настолько уверена в своем превосходстве? Или же в моей слабости?

– А протез Джулиана, случаем, не у тебя остался? – поинтересовалась она, решив отмотать наш разговор назад и вернуться к прошлой теме. – Он вернулся без него. Печально… Одна из моих лучших работ! Каково это, Одри, когда тебя любят сильнее, чем собственные конечности?

Ферн рассмеялась, будто действительно находила это смешным. Она глумилась и над Джулианом, и над Коулом одновременно, терзаемая завистью напополам с восхищением. Я выучила это еще в десять лет: если женщина что-то упорно высмеивает, с большой вероятностью это «что-то» и есть ее ахиллесова пята.

– Наш брат отрубил себе руку ради тебя, – продолжила она. – А Коул распрощался со зрением. Слыхала, даже Барон Суббота остался от тебя в восторге и пророчит тебе статус его посмертной любовницы. Что же в тебе такого особенного, что ты сводишь мужчин с ума?

– Как минимум я умею вовремя затыкаться, – огрызнулась я, обернувшись к Ферн. – Поэтому ты забрала Гидеона? Потому что хотела, чтобы кто-то сходил с ума и от тебя?

Я торжествовала, заметив злые искры в глазах сестры. Такие же играли и в глазах Джулиана в детстве, когда я обыгрывала его в теннис или ловила сачком самую красивую бабочку.

– Нет, я забрала Гидеона, потому что посмотрела на твоего атташе и захотела себе своего. Красивый мальчик на побегушках… Аксессуар каждой уважающей себя ведьмы. Ну, сама знаешь.

Я ответила на ее невинную улыбку, не сдав позиций, и мы вошли в стеклянные двери молла, переполненного золотым блеском и галдящими посетителями. Здесь было не просто изобилие магазинов, а их избыток – на любой вкус, карман и день недели. Сотня бутиков и даже свадебное агентство, готовое поженить вас «прямо здесь и в эту секунду, аминь». От пестрых пайеток на платьях промоутеров и неоновых вывесок разбегались глаза. Я повернулась к лавке с необычным лавандовым мороженым и успела только облизнуться на него, когда над ухом раздалось:

– Выбирай, какой магазин мы обворуем первым.

Напрочь забыв о мороженом, я вопросительно уставилась на Ферн.

– Я больше не ворую.

– Пф. – Она всплеснула руками. – Кажется, теперь я понимаю, что имел в виду Джулиан: общество Коула делает тебя непомерной занудой! Да брось… Он рассказывал, однажды ты украла рубиновое колье семьи Романовых из музея Хиллвуд. Что тебе стоит стащить пару шмоток?

– Наличие денег, – парировала я, потряся перед носом Ферн кожаным клатчем. – Теперь они у меня есть.

– А у меня есть хороший стимул для тебя, – сощурилась Ферн, надеясь меня заинтриговать, и, черт возьми, у нее это получилось. – Заключим пари. Нужно украсть одну любую вещь… Но только одну! Туфли или брошка – без разницы. Главное – ценность находки. А в конце шопинга покажем друг другу, что каждой удалось добыть. Чья находка окажется ценнее, тот и победил.

– Красть тайком друг от друга, а потом сравнить результат? – задумчиво уточнила я. – И какой же приз победителю?

Ферн закусила губу, делая вид, что размышляет, хотя подготовилась к этому с самого начала.

– Если победишь, я отведу тебя туда, где твоя мать училась колдовать, когда ей было всего семнадцать. Говорят, в том месте она освоила четыре дара всего за месяц.

Мое лицо вытянулось, и все, что я смогла выдавить, это:

– А если я проиграю?

– То ты проделала весь этот путь зря.

– И все?

– Да. Мне будет достаточно лицезреть твое бесславное поражение и как ты возвращаешься в свой захолустный Вермонт с поджатым хвостом. Большего удовольствия и не придумаешь.

Я обвела взглядом соблазнительные вывески бутиков. В конце концов, Коул простит мне одно преступление во имя общего блага? В Лас-Вегасе наверняка и так зарабатывают достаточно.

– Я принимаю вызов, – выпалила я слишком быстро, боясь передумать.

– Супер! Всегда было интересно посмотреть, как ты это делаешь. Слабо без магии?

Я вскинула брови, почти умиленная такой наглостью.

– Посмотрите на нее… Маленькая пиранья пытается съесть тигровую акулу. Плавники сначала отрасти, милая.

Ферн искренне рассмеялась, и я с содроганием уловила себя на мысли, что ее смех звучит в точности, как у Виктории: рассыпчатый, как сахар, и такой же сладкий. Даже и не скажешь, что на досуге эта миловидная девочка с очаровательными ямочками на щеках крошит новоявленных ведьм, уродуя их тела и души ради бессмертного могущества.

Я тряхнула головой и сосредоточилась, намеренная выложиться на полную: проиграть там, где я много лет не знала себе равных, было чуть ли не обиднее, чем отдать Ферн свой ковен.

– Готова? – осведомилась она. – Тогда поехали!

Первым стал ювелирный бутик. Я внимательно следила за тем, как Ферн, притворяясь подружкой невесты, перебирает кулоны с камеями ценой в пять тысяч долларов. Сложно было угадать, что из этого она украдет – да и украдет ли? Всего одна попытка… Что, если я сейчас украду рубиновое колье, а она потом украдет ключи от какого-нибудь Bentley из кармана зеваки? Торопиться было нельзя. Я неохотно вернула на витрину алмазные серьги и вышла следом за Ферн. Так мы прошлись по всей галерее: магазин Rolex, головные уборы, отдел нижнего белья, кондитерская, обувной и магазин косметики… Мне на глаза не попадалось ничего, что обеспечило бы беспроигрышную победу, и я невольно начинала нервничать. Следующим оказался парфюмерный бутик. Пока Ферн увлеченно нюхала стойкий мужской парфюм с гвоздикой и сандалом, будто в самом деле наслаждаясь обычным шопингом, я судорожно придумывала, на чем остановить свой выбор. Где-то в нашем состязании должен был быть подвох… А вместе с ним и шанс на победу.

– Потертая кожа и чернила… Так пахли книги в отцовской библиотеке.

Ферн блаженно прикрыла глаза, раскачиваясь под действием вязкого запаха, заворачивающего ее в одеяло воспоминаний. Он казался мне слишком плотным, почти удушающим, но Ферн подходил идеально. В ароматах живет своеобразная магия – они переносят нас туда, куда зовет сердце.

– Я думала, Сайфер никуда не выпускал тебя из башни, – призналась я, делая вид, что увлеченно перебираю масляные отдушки на стеклянных полках.

– Не выпускал… Но назови мне того, кто ни разу в жизни не нарушал правил? Один раз мне удалось вскрыть замочную скважину серебряной заколкой.

– И что потом?

– Потом отец за волосы втащил меня обратно и забрал все мои книги вместе с заколками. С тех пор я носила только ободки.

Я вспомнила искусные полотна из горы Кливленда – портрет тираничного отца и затравленной дочери. У него – аристократичная белая кожа с голубыми прожилками и седые волосы, а у нее – круглые серые глаза и белокурая копна непослушных волос, едва сдерживаемая голубым обручем.

Я встряхнула головой, пытаясь выбросить непрошеную жалость.

– Я понимаю, почему ты убила его, – вдруг сказала я, и тонкие, почти бесцветные брови Ферн поползли на лоб. – Но не понимаю, почему ты сделала это со всем остальным ковеном. Разве они были виноваты? Они просто слушались своего Верховного…

– Тот, кто бездействует, видя зло, виноват не меньше, чем тот, кто его учиняет, – отчеканила Ферн, словно свой фамильный девиз. Она ни секунды не сомневалась в этих словах, как и в праведности своих деяний. – Полагаю, ты считаешь меня монстром, недолюбленным семьей и спятившим в заточении. Если так, то… Да, ты абсолютно права. – Ферн улыбнулась одними уголками губ, принюхиваясь к крышечке хрустальной колбы с янтарным содержимым. – Только не забывай, что все мы монстры в той или иной степени. Виктория, изменяющая мужу направо и налево, понесшая бастардов и проклявшая одного из них безумием… Твоя драгоценная атташе Рашель, которая убивала с ее именем на устах и даже не думала, что враги Шамплейн тоже были чьими-то родителями или детьми. Зои, она же, как выяснилось, Мари Лаво, перетравила больше недругов Вуду, чем здесь флаконов с духами. А о Тюльпане с Авророй и говорить не стоит – ты сама все знаешь. Руки в крови даже у Коула. Он рассказывал тебе, как однажды пронзил оборотня обсидиановым стержнем, из-за чего тот сгнил изнутри? Все мы просто защищаем то, во что верим, и делаем это любой ценой.

Я смотрела на Ферн через зеркальный стеллаж и слушала ее так внимательно, как никогда в жизни. Почему каждый злодей рассказывает свою историю прежде, чем поставить в ней жирную точку? Потому что любой человек, даже преисполненный желчью и ненавистью ко всему живому, хочет быть понятым.

– Морган.

Ферн отставила духи и, взглянув на меня, уточнила:

– Что – Морган?

– Девочка, которую ты хотела забрать себе, но не успела. Она доказательство твоей неправоты. Морган верила в свою правду сильнее, чем все, кого я знала, но все равно открылась миру, когда он показал ей другую сторону. Она уступила истине и прислушалась к людям, которые думали иначе. Морган не побоялась усомниться. Ей хватило смелости признать, что все сложнее, чем она считала… И Морган никому и никогда не причиняла зла.

Маска, выражающая непоколебимую решимость, треснула на лице Ферн, но гордость залатала ее за секунду. Она повела плечом:

– Причинит. То ли еще будет… Она ведь Эхоидун.

Я нахмурилась, не зная, чем потрясена больше: тем, что Ферн была в курсе легенд и вовсе не считала их вымыслом, как и Диего, или же тем, что при этом она так и не явилась за Морган вновь.

– Поэтому ты и не забрала ее, – догадалась я, остановившись в дверях бутика, когда Ферн двинулась к выходу. – Тебе не магия ее нужна была… а помощь. Ты надеялась обернуть ее злость на родителей себе на пользу и приручить, как тех ведьм, что пришли с тобой в Шамплейн. Вот только Морган не разделяла твоих взглядов на справедливость… И ты уступила ее мне.

– Я уступила ее, потому что к тому моменту, как из Морган получится что-то толковое, я уже уничтожу Шамплейн, – резко ответила Ферн и указала пальцем на отдел молла, выложенный мозаикой: – Туда. Последний магазин нашего состязания.

– Бутик одежды?..

Я напряглась, ведь там вряд ли можно было украсть действительно ценную вещь. Значит, Ферн уже свистнула что-то из парфюмерии. Или из ювелирного? Как я прозевала этот момент? И почему до сих пор не украла ничего?! Позволила себя отвлечь и запутать! Перестав паниковать, я кивнула и решительно устремилась к стеллажам, завешанным платьями. Несколько из них, из натурального шелка, от домов известных брендов, стояли несколько тысяч… Но достаточно ли этого? Проклиная решение оставить алмазные серьги, я схватила несколько нарядов и спряталась в примерочных, принявшись переодеваться. Раньше я крала только так – несла украденную вещь на себе. Придется воспользоваться старым приемом. Да и взглянуть на себя в зеркало в новом приобретении не мешает: Коул простит меня куда охотнее, если не сможет говорить от восхищения. Поэтому нужно красть не только дорогое, но и красивое!

Словно откликнувшись на мысль о нем, запястье с меткой заныло. Я задрала рукав кофты и растерла ее, светящуюся оранжевым. Она делила мою магию на две половины, одна из которых переходила к Коулу, который дрался неподалеку от молла. Интересно, с кем именно? Под ложечкой тревожно засосало, но нет, все должно быть в порядке. Рядом с ним наверняка Гидеон: либо он поможет брату, либо… они дерутся друг с другом.

– Ну? Как я смотрюсь? – Крик Ферн заглушил симфонию, льющуюся из динамиков, и шторка примерочной бесцеремонно отъехала в сторону.

Мое счастье, что к этому моменту я успела застегнуть платье. Ферн щеголяла по коридору из зеркал, красуясь на зависть другим покупательницам: платье цвета утреннего неба с меандром подчеркивало ее безукоризненные пропорции. С косами длинных светлых волос Ферн походила на знатную даму, сошедшую с картин Пармиджанино. По полу шлейфом растянулся тяжелый батист, но воздушные рукава-фонарики придавали платью визуальную легкость. Полупрозрачное декольте из ажурной сетки обнажало старые шрамы, но маскировало их игрой света, создаваемой хитросплетениями ткани.

– Тебе идет, – все, что сказала я, прикидывая, во сколько может обойтись такое платье.

– А тебе нет.

Ферн сморщила носик, кивая на мое платье, и я опустила глаза. Кукольное, лимонно-желтое в мелкий цветочек, платье напоминало беззаботное детство, которое у меня бессовестно отобрали. В нем я действительно смотрелась как бледная моль, переевшая гуталина: какая-то зеленая, перетянутая плетеными ремешками на талии и несуразная. В таком виде разве что ложиться в гроб. И где были мои глаза?

– Не верю, что говорю это, но, пожалуй, ты права.

Я задернула шторку и снова взглянула на себя в зеркало, тусклую и не выспавшуюся с дороги. Я узнавала маму и членов своей семьи в тех чертах своего лица, что, будучи моими, в то же время принадлежали им: маленький нос с заостренным кончиком, как у моей сестры Эммы; миндалевидная форма глаз Виктории, роднящая нас скорее с семейством кошачьих, а не с королями Франции; узкие скулы, как у отца (моего настоящего отца), и та же симметрия, что у Маркуса. А еще мраморно-серый взгляд, как решка серебряной монеты, который был присущ каждому, кто носил фамилию Дефо. Если хорошенько вглядеться, я могла узнать в себе даже Ферн: тот же подбородок с низкой ямочкой, отсутствие веснушек и родинок на лице и болезненная худоба, которая обернулась бы выпирающими костями, если бы не неиссякающая страсть к еде. Я заставила себя улыбнуться до самых ушей, наклонившись к зеркалу, – да, улыбка у нас тоже одинаковая. Отвратительно.

– Одри, ты скоро? Мне становится скучно!

Я стряхнула с себя это болезненное наваждение и дотянулась до застежки платья на спине. Если уж и красть что-нибудь, точно не это безобразие!

– Одну минуту! Я сейчас… Ой, нет… Свиной чертополох!

Застежка зажевала ткань, и платье затрещало, стоило мне поднять руки слишком высоко, – швы в проеме начали расходиться. Радуясь, что здесь хотя бы нет Тюльпаны, которая точно пошутила бы про мою любовь к паприкашу, я попыталась еще раз избавиться от платья. Задранное до трусов, оно натянулось вокруг моей головы, зажав вверху мои руки и лишив доступа кислорода – ни снять, ни надеть обратно. Обездвиженная, я пнула стенку примерочной, пытаясь не поддаваться клаустрофобии.

– Ферн, ты не могла бы заглянуть ко мне? Здесь кое-какие проблемы…

Мне не хотелось просить ее, но и возможность провести в этом платье остаток своей жизни тоже не прельщала. Услышав лязг металлических колец и шуршание шторки, я испустила облегченный вздох и с готовностью подставилась под чьи-то ловкие руки, развернувшие меня.

– В Железной деве и то комфортнее, чем в этом платье. Сними его с меня!

– Конечно, милая сестричка. Я всегда готов прийти на помощь!

Меня прошиб холодный пот. Кровь отхлынула от лица, и я вцепилась обеими руками в крючок для сумки, едва не сорвав его с петель, лишь бы устоять на ногах. Мой ужас был неописуем – он овладевал мной каждый раз, когда я слышала этот голос, вместе с отвращением, испепеляющей ненавистью и инстинктом самосохранения. Ледяные пальцы, контрастирующие с моей разгоряченной кожей, никогда и никого не касались так нежно.

Джулиан потянул за язычок и, профессионально обнажив мою спину до поясницы, дернул платье вниз. Я осталась стоять посреди примерочной практически голая, чувствуя его влажные губы, прижавшиеся к моей левой лопатке.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я шепотом, боясь повернуться.

Я увидела протез в боковом зеркале – совсем новенький и чистый, из бурого металла с переливающимися глянцевыми прожилками, будто бы выточенный из янтаря. От его блеска у меня зарябило в глазах.

– Ты думала, раз Ферн взяла с собой Гидеона, она оставит родного брата? – ответил вопросом на вопрос Джулиан, поднимаясь губами чуть выше. Лишь когда его дыхание обожгло мою шею, я вернулась в собственное тело и отскочила, крутанувшись волчком.

Хлесткий удар отрезвил и меня, и его.

– Ай, – все, что сказал Джулиан, прижав свой протез к пылающей щеке, самодовольно улыбаясь.

Его пепельно-русые волосы лежали в художественном беспорядке, а темно-синий жакет с золотыми пуговицами едва сходился на широком торсе. Костюм Джулиана, включающий черные туфли и подпоясанные брюки с цепочкой часов, висящей на ремне, был на пике моды в девятнадцатом веке. В таком виде в то время его слепо приняли бы в клуб джентльменов. Высокий, подтянутый, с идеальным овалом лица и пухлыми губами. Разглядывая себя в зеркало десять минут назад, я забыла о чертах Джулиана, даже не вспомнив о нем. И тогда, и сейчас правда колола глаза: мы с ним не просто похожи… Мы похожи как две капли воды.

Он усмехнулся, будто подумав о том же, и опустил взгляд ниже, изучая меня с головы до пят. Я не стыдилась и не пыталась прикрыться, как делала это в юности, когда он врывался в ванную, – теперь мне было все равно. После того как он уничтожил мою душу, едва ли был смысл прятать тело.

– Убирайся, – прошипела я, пытаясь вытолкнуть Джулиана из примерочной. – Это девчачий шопинг! Тебя не приглашали!

Он перехватил и выкрутил мое запястье, не дав юркнуть в угол кабинки и забиться там, подавляя тошноту. Его протез держал крепко, но тонкие пальцы с шестеренками и засечками двигались умело, почти ласково. Они коснулись моих угольных вен, ощупывая их, словно это были слишком плотные мазки акварели на картине. Я позволила Джулиану изучать меня, пока, в свою очередь, изучала его.

«Главное – ценность находки».

А что может быть ценнее, чем результат кропотливой алхимии, занявшей не один день работы?

– Не боишься снова захаркать кровью? – с вызовом спросила я, вскинув голову, чтобы сравняться с Джулианом в росте, когда он закончил с прелюдией и ворвался в кабинку, стремительно сократив между нами расстояние. Я попятилась и почувствовала спиной зеркало, запотевшее от магии. – Или лишиться пары зубов, если Коул найдет тебя раньше?

– Ах, Коул, Коул, – передразнил меня Джулиан, уперев руки в стену над моей головой, чтобы отрезать мне все пути к отступлению. – Будь помягче, любовь моя. У нас есть всего несколько минут, прежде чем мне придется ретироваться на безопасное расстояние. Наша клятва, должен заметить, стала проявляться… агрессивнее. Если честно, мне подурнело еще на подходе к торговому моллу, но ты ведь знаешь меня. «И все обеты в огне сгорают, как солома…»

Джулиан провел губами по моему уху. Я выдыхала – он вдыхал, я моргала – он открывал глаза шире: ловил каждое мое движение, пытался разделить со мной каждый глоток кислорода. Его сердце колотилось под моей ладонью, когда я отстраняла его и одновременно притягивала ближе.

– Почему ты все еще с Ферн? – постаралась уболтать его я, лишь бы не дать сотворить еще какую-нибудь глупость. – После того как она обманула тебя, пообещав воскресить нашу семью… Не думала, что тебе хватит ума вернуться к ней.

– И не думай, – резко оборвал меня Джулиан, и его стальной тон не терпел возражений. – Нечего забивать этими мыслями свою хорошенькую головку. Это только между мной и Ферн. Она обязательно поплатится, но позже. Все, что я могу тебе сказать сейчас: прости меня, Одри. За все, что я сделал и что сделаю позже.

Я скептично сощурилась, глотая змеиный яд, копящийся во рту.

– Знаешь, вообще-то прощение за убийство всей семьи просят не так.

– Уж как умею, – хмыкнул Джулиан почти обиженно.

– Лучше бы ты отвалил от меня в качестве извинения. Что мне, черт побери, еще сделать, чтобы ты наконец-то исчез из моей жизни на оставшиеся полгода, как и положено по договору?!

Джулиан наклонился, придвигаясь еще теснее, пока между нами не осталось свободного пространства. Я наткнулась на что-то твердое бедром и взмолилась всем богам, чтобы это оказалась пряжка ремня.

– Ты знаешь что, – ответил он коротко, сверля меня безжизненными глазами, в которых не было ничего, кроме тьмы, похоти и тлеющих углей, по которым босиком плясали демоны.

Ладони Джулиана легли на мои щеки, мягко привлекая к себе, а затем он поцеловал меня. Нет, не так… Он ужалил меня, кусая и терзая мой рот, пока я не ощутила медный привкус. Он будто пил мою злобу вместе с кровью. Его язык сплелся с моим, и меня едва не вывернуло наизнанку. Он не умел целовать так, как Коул. В одном лишь его прикосновении было больше заботы, чем Джулиан дал мне за всю нашу жизнь. Мой брат только забирал – Коул же отдавал без остатка. Джулиан отнимал силой то, что считал своим по праву – Коул заслуживал это право, доказывая, что достоин. Джулиан не задумывался, сколько ночей я провела, плача в подушку, чувствуя себя испорченной и растоптанной; Коул же делал все, чтобы вернуть мне чувство безопасности и веры в лучшее. Он был всем для меня – а я была всем для него. Джулиан был вездесущей пустотой, в которой погибал свет. Но он не хотел спасти меня от себя – он хотел сделать меня такой же.

Однако, невзирая на это, я зажмурила глаза и раскрыла губы ему навстречу, представляя, каково приходится Гидеону делать то же с Ферн ради чего-то, имеющего больший смысл, чем он сам. Чем мы оба.

Сквозь поцелуй я почувствовала довольную улыбку Джулиана, и он заурчал, как котенок, забираясь теплой рукой под мой бюстгальтер. Бедра покрыли мурашки, и я выгнулась, хватаясь пальцами за его широкие предплечья и скользя по ним вниз.

Щелк. Щелк. Щелк.

– Слаще вас только карамельный попкорн, но я велела тебе оставаться в отеле, Джулс!

Наши рты разомкнулись со скользким хлопком, растягивая прозрачную ниточку слюны. Я вытерлась тыльной стороной ладони, борясь с желанием разодрать себе лицо, лишь бы стереть с него прикосновения Джулиана.

Ферн стояла между примерочными, одетая в то самое голубое платье. Ее гладкое личико без изъяна красноречиво скуксилось, стоило их с Джулианом взглядам пересечься. Тот лишь виновато улыбнулся, пожав плечами, но послушно вышел из кабинки.

– А где твой протез?

Я быстро натянула свое платье и, пригладив взъерошенные волосы, помахала над головой его драгоценной запчастью.

– Не знаю, что ты в итоге украла, но, думаю, я в любом случае победила, – ехидно протянула я, с упоением наблюдая, как Джулиан ошарашенно поднимает к глазам обрубленную конечность. – Ты ведь сказала, главное – ценность украденной вещи, так? Мы не оговаривали, что ценность должна измеряться именно в деньгах… А что может быть ценнее алхимического орудия? Любая вещь смертных меркнет по сравнению с рукотворным колдовством.

Ферн окаменела. Ее лицо превратилось в восковую маску, и лишь руки, скручивая пояс платья, выдавали ее. Так выглядело разочарование, и я прозрела: для Ферн эта затея с воровством – действительно дурачливая забава, которую я восприняла чересчур серьезно. Возможно, она не собиралась обыгрывать меня вовсе. Ведь когда у нее в жизни бывали игры? У девочки, запертой в башне на протяжении всей жизни, без общества других детей или хотя бы видеоприставки – только книги и плюшевые зайцы, чаепитие с которыми приходилось разыгрывать в полном одиночестве. Немудрено, что она носилась по торговому центру, как заведенная, будто забыла о нашей вражде и своих наполеоновских планах.

– Как, Джулиан? – спросила Ферн, когда я уже решила, что она так и не заговорит, позеленев от злости. – Как можно не заметить, что кто-то откручивает у тебя гребаную РУКУ?!

Джулиан не нашелся что ответить. Он трогал и гладил свой локоть, будто до сих пор не мог поверить, как славно я его облапошила. Или же ему не верилось в то, что наш омерзительный поцелуй не был поцелуем вовсе? Всего лишь жертва, которую я принесла ради победы, чтобы наконец покончить с ними обоими.

– И заметь: никакой магии, – отметила я, повеселев. – Не считая моей исключительной красоты, конечно.

В такие моменты я будто возвращалась в свои пятнадцать лет и вспоминала, что Джулиан – самое страшное чудовище, с которым не сравнятся никакие сказки братьев Гримм. Стоило чему-то пойти не так, расстроить и вывести из себя, как его симметричное лицо превращалось в дьявольскую гримасу. Его обаяние таяло, словно кубик льда на раскрытой ладони, обнажая уродство души. Глаза наливались кровью, раздувались ноздри, а рот кривился в оскале. Я следила за ним, не моргая, вбирая в себя каждую его эмоцию. Я смотрела, как Джулиан скатывается из амплуа викторианского лорда в Джека-потрошителя и повторяла себе: «Это монстр, Одри, и он не заслуживает твоего милосердия».

Зная, какие ругательства рвутся с его языка, какой бранью он хочет покрыть меня, я улыбнулась и подбросила в воздух протез, не оборачиваясь и не глядя, кто именно его поймал.

– Жду тебя возле ресторана, Ферн.

Сердце билось так сильно, что ныли ребра. Я не запомнила, как вышла из молла и прошла бульвар, очутившись там же, где все и началось, – возле резного столика с плетеными стульями и белой скатертью. На нем стояли пустые кружки из-под кофе, но ни Коула, ни Гидеона, ни Тюльпаны видно не было. Подставив пылающее лицо ветру, несущему с собой запах мятных леденцов и лакрицы, я пошла на заливистый смех, доносящийся из ворот парка аттракционов.

Внутри, как и ожидалось, оказалось шумно и многолюдно. Дети толкались, громыхали воздушные ружья и звенели колокольчики. Красные полосатые шатры тянулись бесконечными рядами, соблазняя взрывающейся карамелью и однодолларовыми купонами на карусель. Где-то за углом визжали подростки, подбрасываемые в небо пружинистыми качелями – у меня закружилась голова от одного лишь взгляда на них.

Даже в толпе Тюльпану сложно было не заметить – благоухающая гортензия в букете полевых ромашек. Она не смогла бы слиться с простыми людьми, даже если бы очень пыталась. Малыши дергали родителей за рукава, упрашивая их разрешить сфотографироваться с «диснеевской принцессой»: снежные волосы и аметистовые глаза действительно делали Тюльпану похожей на нее.

Я замедлила шаг, затаившись между вагончиков с сахарной ватой: что-то в Тюльпане говорило мне повременить с вторжением в ее пространство. Это «что-то» витало в воздухе и читалось в скорбном выражении ее лица, впервые выдающего такие глубокие эмоции. Оказывается, они были ей вовсе не чужды. Губы со свекольной помадой были слегка приоткрыты. Люди гневно пихали ее, замершую посреди дороги, но Тюльпану это мало волновало – ее волновала лишь выходящая из комнаты кривых зеркал дружная семья.

Пышная брюнетка в коралловом платье активно жестикулировала, раскрыв перед собой маршрутную карту. На ее плече висела крокодилья сумочка, а в ушах раскачивались серьги с бахромой. Под цокот туфель по тротуару она пылко объясняла что-то своему мужу, ниже ее на полголовы. С проплешинами, но с добрыми зелеными глазами, он вяло кивал, с ребяческим восторгом рассматривая аниматоров в костюмах животных. В его руке лежала ручонка поменьше – светлоглазый мальчик не старше семи лет едва поспевал за отцом, спотыкаясь. На спине болтался спортивный рюкзачок, а белокурые кудряшки, похожие на цыплячий пух, забились под кепку. Пройдя еще несколько метров, он вдруг заметил, что шнурки на ботинках расплелись. Запричитав, женщина свернула карту и наклонилась, помогая их завязать. Все трое, весело переговариваясь на польском, прошли мимо Тюльпаны, проводившей их тоскливым взглядом.

– Кто они?

Тюльпана вздрогнула, застигнутая врасплох, и я увидела, как ставни на ее сердце вновь захлопнулись.

– Какая разница, – фыркнула она, потупив глаза, чтобы не смотреть в ту сторону, куда ушел мальчик с семьей, хотя ей безумно этого хотелось. – Ты уже закончила с Ферн? Отлично. Я видела, как Коул заходил в аптеку за бинтами после того, как они с Гидеоном подрались в городском парке… Наверняка он ждет нас в машине. Идем.

– Постой. – Я остановила ее, схватив под локоть, и быстро выпалила, не дав Тюльпане прописать мне за это по лицу: – Тебе разве неинтересно, выиграют ли они ту собачонку?

– А?

Тюльпана проследила за моим взглядом и втянула задрожавшие губы: под полосатой вывеской неподалеку тот самый белокурый мальчонка пытался выиграть плюшевого щенка, метая железные кольца. Они пролетали над бутылками, не попадая. Отец утешительно похлопал его по спине, после чего вручил продавцу еще десять долларов за вторую попытку.

Мальчик шмыгнул носом, но упрямо взялся за новые кольца, прицеливаясь.

– Sagaciter, – шепнула Тюльпана, любуясь им с затаенным дыханием, и следующие несколько колец закрутились на горлышках бутылок: мальчик попал в цель.

Ошарашенный продавец нехотя вложил ему в руки гигантского щенка. Отец с матерью засмеялись, помогая ему нести свою плюшевую ношу, пока уже возле колеса обозрения мальчик не встрепенулся и не помчался обратно к шатру, забыв на платформе для колец свою красную кепку. Родители обернулись и с ворчанием вернулись за ним. Я отчетливо услышала, как мать, цокнув языком, воскликнула: «Генри!»

– Это твой сын, – поняла я, обернувшись на Тюльпану, но та уже ушла.

Ее белая макушка петляла между шатрами, пытаясь укрыться от меня в толпе. Но так просто Тюльпане было не отделаться.

– Ритуал Tair chwaer! – ахнула я, нагнав ее возле ворот парка. – Я думала, ты взяла на себя роль Матери потому, что являешься промежуточным звеном между мной и Авророй по возрасту. Но ведь нельзя стать материнским ликом Гекаты, не имея детей… А Аврора говорила, ты ненавидишь ее из-за какого-то Генри. Я думала, что Генри – твой погибший атташе. Ну, тот, чью метку ты забила татуировкой мотылька на лодыжке…

– Нет, – ответила Тюльпана сухо, со стиснутыми зубами выслушав поток моих озарений. Из-под ее высоких ботинок выглядывали желтые крылышки, прячущие ужасный шрам. – Его звали Киллиан.

Она устремилась вперед, не сбавляя шага, и вскоре дыхание у меня сбилось.

– Значит, ты действительно любила своего атташе, – продолжила я упрямо. Это была игра в «холодно-горячо»: на каждое мое слово, близкое к правде, Тюльпана морщилась и ускорялась, заставляя меня почти бежать за ней. – И он погиб. Аврора его убила? – Тюльпана гнулась вниз, и я расценила это как «да». – Но почему ты бросила своего сына?

– Потому что все атташе – смертные! – Тюльпана почти прокричала мне это в лицо, остановившись посреди улицы. – А ребенок того же пола, что и родитель-смертный, магию не наследует. Мальчик от отца-человека – тоже человек. Ему не место в ковене. Однажды это ждет и тебя, Одри. Или ты рассчитывала с Коулом на «долго и счастливо»?

Меня будто облили ледяной водой из шланга. Я онемела, обескураженная, как ловко Тюльпана поменяла нас местами. И все бы ничего, если бы она не была права… Мой мозг заскрипел, отказываясь признавать это. Мысль, которую я гнала долгое время, обрушилась неистовой стихией: что будет после того, как эпопея с Ферн завершится? Какое будущее ждет меня с Коулом, если ведьм моего ковена почти не осталось? Мне было всего двадцать, и я жила сегодняшним днем, не думая о завтрашнем, который и вовсе мог не наступить. Но если все-таки наступит…

– В чем дело, Одри? – поддела меня Тюльпана, улыбаясь сквозь боль, которую выдавала за ехидство. – Кто-то ведь должен был открыть тебе глаза на очевидное. Странно, что Рашель не сделала этого. Твой ковен вымер, ведь так? Твоя задача как Верховной – восстановить его. Неприкаянных ведьм не хватит для этого… Нужны ведьмы одной с тобой крови. Тебе придется заводить детей, и много. Думаешь, все из них будут девочками? А что, если природа сыграет злую шутку и у вас с Коулом будут рождаться лишь сыновья? В таком случае Верховенство прервется, и ведьмы Дефо исчезнут с лица земли.

Я похолодела от этих слов, но ничем себя не выдала. По крайней мере, постаралась.

– Везде есть лазейки.

– Такие же, как та лазейка, которую нашла Виктория, извратив сущность Джулиана и сделав его больным чудовищем, вожделеющим родную сестру?

Я сглотнула, бесстрашно глядя Тюльпане в глаза. Она испытывала меня, как дикий зверь, – дам я слабину или выстою? Заслужу ли право быть посвященной в ее фамильную тайну?

– По-моему, последнее, что тебя должно волновать, – это мое потенциальное потомство.

Тюльпана пожала плечами и усмехнулась. Безжалостный шторм в ее глазах, поднятый моими расспросами, улегся до безобидных набегов пены.

– Но я ведь теперь ведьма твоего ковена. Я должна заботиться о будущем своей Верховной. Коул – не пара тебе, Одри. Природа не зря ограничила наследование магии: ведьмы должны быть с ведьмами. – Тюльпана оглянулась в сторону парка – туда, где на мигающем колесе обозрения, пронзающем синее небо, сейчас катался ее сын с приемной семьей. – Атташе – наш авангард. Они всегда умирают первыми. И дети от них тоже. Но это неправильно… Ребенок должен пережить свою мать, а не наоборот.

– Ты говоришь словами Авроры.

– Может быть, – согласилась Тюльпана. В Лас-Вегасе стояло как минимум двадцать градусов, но она завернулась в фиолетовый плащ и обняла себя руками, будто замерзла. – Мы с Киллианом провели вместе больше двадцати лет… В ту пору меня не влекло Верховенство – я не встречалась с Авророй долгие годы. А Киллиан даже не был охотником на ведьм, как твой Коул. Он был обыкновенным мужчиной, для которого принесенная мне клятва значила больше, чем человеческий брак. Он управлялся с мечом хуже, чем с бритвой, но ему было важно сделать для меня хоть что-то. И он сделал. Генри стал его лучшим подарком мне, пока Аврора все не испортила.

Мы стояли посреди оживленной площади, а от этого короткого рассказала у Тюльпаны подкашивались колени. Она покачнулась и опустилась на скамейку под искусственной сакурой, глядя на свои черные ботинки с шипами.

– Аврора убила Киллиана, а потом отняла Генри? – догадалась я шепотом, пытаясь сдержать сочувствие, которого Тюльпана никогда бы не потерпела в свой адрес.

Она медленно моргнула вместо ответа.

– Аврора жалела, что выпустила меня из поля зрения на целый век. Считала, я отбилась от рук и мне нужно вернуться в лоно ковена. Но с ребенком-смертным вход туда закрыт… Однажды, когда мне пришлось отлучиться из дома, она пришла за Генри. Его уже и след простыл к моему возвращению. Пытать Аврору было бесполезно – она никогда не отступается от своих планов. А на Генри было столько защитных чар, собственноручно мною наложенных… У меня ушло полтора года, чтобы его найти. И когда я нашла… Оказалось, Генри уже забрали в семью. Он – страховой агент, она – флорист с собственным цветочным магазинчиком. Семьи обычнее днем с огнем не сыщешь! Они больше десяти лет не могли завести детей, а потому дали Генри все, что ему было нужно, и даже больше. Они дали ему любовь, какую я никогда не знала, а потому не могла дать. У Генри появился шанс прожить нормальную жизнь, дожить до глубокой старости в спокойном незнании, что чудовища, прячущиеся под его детской кроваткой, – вполне реальны. И я не стала этот шанс отбирать. Я поняла, что Аврора была права: так лучше не только для меня, но и для Генри. Теперь каждый на своем месте.

Я нервно сжимала и разжимала подол своего платья, боясь перебить Тюльпану, боясь запомнить ее слова и спустя годы прочувствовать нечто подобное. Я восхищалась ею, если не сказать больше – боготворила. Сильная внешне, она была сильной и внутри – не расколоть, не продавить. Но я бы никогда не пожелала себе такой силы – ее можно лишь выстрадать и воспитать в себе через тернии и агонию.

– Ферн хотела, чтобы я увидела Генри, – прошептала Тюльпана серыми губами, и отчаяние ее сменилось испепеляющей ненавистью. – Это мое наказание. Он так похож на Киллиана… С тех пор как Генри исполнилось два, я никогда не подходила к нему настолько близко. И больше не подойду. – Тюльпана вскочила с места и бросила на меня непроницаемый взгляд. – Забудь о том, что здесь было. Если расскажешь хоть кому-нибудь – у тебя отсохнет язык.

Я чиркнула пальцами по губам, изображая застежку. Тюльпана удовлетворенно хмыкнула и направилась к парковке, где на солнце сверкал синий джип. Она легко стерла наш разговор из памяти, но для меня было слишком поздно: я почувствовала, как сорняки сомнений, посаженные ею, начали прорастать. Однажды я зарасту ими и уже не выпутаюсь.

– Решай проблемы по мере их поступления, – повторила я про себя совет Рашель, вставая со скамьи и отряхиваясь. – Сначала Ферн, потом – все остальное.

Я перебежала дорогу на красный свет и юркнула в машину, где все уже были в сборе.

– Выглядит… живописно, – прокомментировала я лиловый синяк с запекшейся кровью, обводящий нижнюю губу Коула. – Сувенир от Гидеона?

Коул посмотрелся в зеркало заднего вида и ужаснулся – похоже, до этого момента он даже не задумывался, что выглядит настолько кошмарно. Волосы сбились в дремучие клоки, левая скула была рассечена по диагонали, как если бы Коул проехался лицом по асфальту. Один рукав обожаемой мною рубашки отсутствовал, а уж на штаны я и вовсе смотреть побоялась.

– Надеюсь, он выглядит так же, – попыталась разрядить обстановку я, открыв баночку с цветочной мазью и ласково втерев ее в свежие ссадины.

Коул зашипел, но мужественно вытерпел.

– Хуже. За Бакса я точно отплатил.

– Мой ты умница!

Коул скривился – не то от моего тона, не то от травяного запаха, щиплющего израненную кожу. Коул был горячим, как в лихорадке, и я прижала к нему ладонь, впитывая в себя тепло вместе с воспоминаниями. Два брата, сцепившиеся в мертвой хватке и катящиеся вниз по улице прямо под колеса машин. Копье и навахон, скрещенные на глазах у прохожих. Две метки, горящие на запястьях оранжевым светом. «Ты вечно берешь на себя больше, чем тебе положено!» – «А ты вечно лезешь, куда не просят!» Зевающая Тюльпана лениво наблюдает за ними с другого конца сквера. «Предатель!» – «Тупица!» Мальчишеская схватка, закончившаяся тумаками и позорной ничьей. «А ну стоять!» Остроконечный значок местной полиции и бегство обоих, чтобы не объяснять то, что никто все равно не поймет.

– Ого, – ахнула я, отняв руку от лица Коула, который даже не понял, что произошло: видение заняло всего секунду. – А дар прорицания полезная штука. Надеюсь, ты не потерял Вестников?

Он надулся, словно его обидел мой вопрос, и вынул из-за пазухи жемчужные бусы: те были застегнуты у него на шее как украшение. Я хихикнула, но одобрительно кивнула: Коул был готов сберечь их даже ценой собственного имиджа.

– Эй, голубки, – прервала нас Тюльпана. – Это, случаем, не машина Ферн?

Мы одновременно обернулись, уставившись в заднее стекло. Посреди дороги мигал фарами раритетный Pontiac Bonneville 1968 года – красный, как девственная кровь. От зависти у меня свело зубы: вот какую машину я заказывала тогда Зои, а не синюю!

– Кажется, она хочет, чтобы мы ехали за ней, – угрюмо заметил Коул, заводя мотор, когда Pontiac неторопливо повернул к выезду из города, а в приоткрытом окне показался острый профиль курящей Ферн. Я вгляделась в окна и не без облегчения отметила, что Джулиана в машине нет: лучше Коулу не знать, что он вообще в городе. За рулем Pontiac сидел Гидеон. В драке ему перепало сильнее: вся левая сторона лица была залита синевой, а ворот черной рубашки отсутствовал. Притормозив на перекрестке, он высунулся из окна и указал пальцем на шоссе.

Друг за другом мы выехали из Лас-Вегаса. Нам в спину светили неоновые огни: солнце завалилось набок, и город готовился к безумной ночи. Отринув сожаления, что мне не удалось принять в ней участие, я сосредоточилась на Pontiac, опережающем нас на несколько метров.

Тюльпана молча смотрела в окно, прощаясь не только с Лас-Вегасом, но и с белокурым мальчиком, который никогда не узнает о ее существовании.

– И куда мы едем? – наконец спросил Коул: его решимость следовать за мной даже в преисподнюю не оставляла ему времени на расспросы. – Ферн объяснила, что за «мастер-класс» тебя ждет?

– Нет. Лишь сказала, что приведет меня туда, где обучалась моя мать. Просто езжай за ней. Надеюсь, это не далеко.

Но моя надежда не оправдалась. Мы ехали без остановки следом за Pontiac еще минимум час, пока не свернули с шоссе на однополосную дорогу без асфальта и не остались одни в пустыне. Оранжевые полосы заката освещали нам путь, и на сливовом небе начали проглядывать звезды. Темно-коричневые песчаные хребты слились с горизонтом. Ветер нес облака пыли, а земля повсюду шла трещинами, сухая и изнеможенная, как старческая кожа. Лишь вдоль дороги тянулись поросли юкки. Эта местность была непригодна ни для жизни, ни уж тем более для обучения, и я не понимала, что мы могли забыть здесь.

– Мне это не нравится, – озвучил Коул то, что я упрямо скрывала, боясь признаться себе, что обещанный приз Ферн не что иное, как хитроумная ловушка.

Когда желание, чтобы Коул развернулся и умчался прочь, сделалось нестерпимым, заставляя меня елозить в кресле, красный Pontiac вдруг съехал на обочину и остановился.

– Прошу, – объявила торжественно Ферн, примостившись на багажнике и обведя рукой сумрачную пустыню. – Тебе туда.

Коул вышел первым, держась за рукоять меча, торчащего из-за пояса. Он смерил взглядом сначала улыбающуюся Ферн, затем Гидеона, вылезшего из Pontiac следом за ней. Из разбитого носа у него торчал ватный тампон.

– Куда «туда»? – спросила Тюльпана, теряя терпение и усиленно наглаживая холку Штруделя, дремлющего у нее на руках.

У меня возник тот же вопрос. Там, куда указывала Ферн, не было ни души. В пятидесяти футах от дороги, на возвышенности, росло единственное зеленое деревце – жесткосемянный можжевельник с крючковатым стволом, изогнутым в недовершенном знаке бесконечности. На ветвях качались грозди темно-синих ягод с серым налетом, похожие на перезревшую чернику. А между корней торчали пучки ларреи и цветки люпина, выжженные солнцем.

– Видишь то древо? – Ферн махнула в его сторону, посматривая на можжевельник с какой-то странной опаской. – Дойдешь до него, и твое обучение начнется. Друзей брать с собой не рекомендую. Удачи.

Она цокнула туфельками и быстро засеменила в обход машины. Я, нахмурившись, вгляделась в даль, не спеша двигаться с места.

– Одри… – позвал Коул, но я не услышала.

Впереди что-то мерцало. Плотная завеса словно отгораживала можжевельник от остального мира, кружа вокруг него дорожную пыль и песок. Иногда завеса шла рябью, и я могла поклясться, что вижу в ней наши отражения, как в зеркале: четыре путника, две машины, кот с горящими глазами на заднем сиденье.

– Не ходи туда одна, – подсказал мне на ухо мяукающий голосок, и я скосила глаза на Эго, запрыгнувшего мне на плечо. Его хвост оплел мою шею, чтобы удержаться, но впервые рядом не было ни Блуда, ни Спора. – Возьми горную ведьму с собой. Поверь доброму приятелю Монтагу. Пустыня не любит одиночек… И костяные змеи, что роятся в ее недрах, тоже.

Эго испарился раньше, чем я успела открыть рот, но моя интуиция согласилась с ним прежде, чем согласился разум. С тем деревом действительно было что-то неладно.

– Эй, Ферн, – окликнула я, когда ее светлая макушка почти скрылась под крышей машины. – Не так быстро!

Я обогнула Pontiac и приложила ладонь к капоту, сварив двигатель, чтобы не дать машине завестись.

– Что ты творишь?! – зашлась воплем Ферн, подавшись мне навстречу, и в этом была ее фатальная ошибка.

– Хочу, чтобы ты составила мне компанию. Мы ведь сестры!

Ферн отпрыгнула от меня, стоило мне протянуть к ней руки, но я оказалась быстрее. Мои ладони обхватили ее лицо, примяв к скулам непослушные косы, а спустя секунду вокруг нас сомкнулся песчаный простор.

– Mellt! – вскрикнула Ферн, ударив меня по рукам статическим электричеством, но было поздно: я уже перенесла нас к самому древу.

Где-то вдалеке выли койоты, а со стороны шоссе мигали фары, но их свет не доставал до нас. Сделалось так темно, будто ночь проглотила нас живьем. Под ногой Ферн хрустнул куст ларреи. Белые бутоны с мягкими колючками раскрошились, смешавшись с темно-красной глиной и крошкой белого полупрозрачного камня, насыпанного вокруг можжевельника и похожего на толченую морскую соль.

– Это и есть морская соль, – поняла я, когда, наклонившись, погрузила в крошку кончики пальцев и те разъело до волдырей. – Проклятая соль…

Ферн оцепенела. На ее лбу выступила испарина, и она медленно оглянулась, проверяя, где мы стоим – все еще за чертой соляного круга или же внутри него. С замиранием сердца я осмотрелась и поняла – внутри.

– Что ты наделала? – спросила она едва слышно и вдруг споткнулась на ровном месте, повалившись на песок. Тот разошелся в разные стороны и проглотил ее целиком у меня на глазах, засыпав с головой. Следом что-то толкнуло и меня. Я погрузилась в бурлящее марево жара и колдовства, а вынырнула посреди полуденной пустыни в полном одиночестве в тысяче миль от цивилизации.

X

Завтрашний день

Пустыня Мохаве.

Не зря индейцы прозвали это место Горящей землей, а путеводители – Долиной смерти. Здесь действительно легко можно было умереть. Песок хрустел под ногами, бурый и безжизненный, как и вся пустошь, тянущаяся на тысячи километров. Лишь чудом можно было наткнуться на новорожденную сальвию и акации – весной пустыня цвела, коротко и прекрасно, но вновь погибала уже к началу лета. Стоило солнцу взойти, как воздух раскалялся добела за считаные минуты, начиная трещать. Дышать было мучительно: то же самое, что вдыхать огонь. Со лба скатывались градины соленого пота, а пересохшее горло саднило. От палящего солнца спрятаться было негде: ни одного деревца на мили вокруг. Только плоская равнина с высокими скалами на горизонте, дребезжащем, как мираж. Туда не добраться: ступни ныли, утопая в песке, и каждый шаг превращался в пытку.

– Этого не может быть… Это все нереально…

Я твердила это себе, продолжая идти. Даже если все было взаправду, утешало одно: у всего есть конец. Эта пустыня не может быть бесконечной! Рано или поздно она закончится.

– Laguz, – прошептала я над трещинами, уходящими глубоко в коричневую землю и делящими ее на четвертинки. Спустя мгновение по всем законам моего мира сквозь них должна была просочиться вода, но ничего не происходило. – Да что же это такое?!

Я хлопнула по земле ладонью и попыталась как следует разозлиться, чтобы небо заволокло дождевыми тучами. Но сколько бы я ни пыталась колдовать, магия отказывалась подчиняться. Она покинула меня, умерев в этой пустыне так же, как умирало все живое. Во мне не осталось даже крупиц Шепота – вены на руках выглядели обычными. Я должна была радоваться, но не могла, ведь это значило лишь одно – я стала никем.

Когда загадочное колдовское марево под ветвями можжевельника проглотило меня, во всей Неваде стояла ночь, но стоило мне открыть глаза, как наступил ясный день. И он длился бесконечно, даже не думая кончаться. Сколько бы раз я ни взглянула на солнце, оно висело в одном положении, застыв, как на картине. Отодрав от подола любимого кашемирового платья лоскут, я обмотала его вокруг головы банданой, чтобы не схлопотать солнечный удар. И на кой черт я сняла бейсболку в машине?!

– Ферн! – попыталась вновь позвать я, срывая голос.

На мой крик, как и раньше, никто не отзывался. Не теряя надежды, я раз за разом перебирала все имена, что знала, лишь бы кто-нибудь меня услышал.

– Коул! Тюльпана… Эго? – Я тряхнула золотым браслетом, безжизненным, как обычная бижутерия без демонического нутра. – Черт побери… Что же это за место?

Оно словно поглощало не только магию, но и звуки: иногда казалось, что я не слышу собственного голоса, будто плыву в вакууме. Песчаные скалы не приближались ни на метр, сколько бы я ни шла. Казалось, я перебираю ногами на одном месте.

Сколько часов прошло? Как давно я иду? И приду ли хоть куда-то?

– К Баалу! – выдохнула я, падая на колени и проклиная тот день, когда мне пришло в голову довериться Ферн. Утешало лишь одно: ей наверняка сейчас не лучше. Песок, расступившись и проглотив сразу двух ведьм, видимо, разбросал нас по пустыне так, чтобы мы не встретились. Сердцевидное лицо, перекошенное ужасом, все еще стояло перед моими глазами – немудрено, что Ферн так боялась злополучного древа. Приходилось ли ей уже попадать в его капкан? Как же она пережила это?

Я взглянула на свою длинную тень, отбрасываемую вечно полуденным солнцем, и пропустила песок сквозь пальцы. Они давно обгорели до красной корки, но боли я не чувствовала.

– Ве-едьма.

Я вскинула голову, покрывшись мурашками от прохлады, забравшейся под запыленную одежду. Ей неоткуда было появиться в пустыне, как и черному козлу с загнутыми рогами, горящими синим пламенем. Огонь не причинял ему никакого вреда, а мощные копыта давили поросль юкки. Силуэт его расплывался – не то от того, что у меня кружилась голова, не то потому, что все это были галлюцинации. Как бы то ни было, мы уставились друг на друга, когда он вдруг проблеял:

– Хочешь пить?

Я упала, вслепую ища рукой какой-нибудь зазубренный камень или палку. Козел не выглядел враждебно, но что-то пугало меня в его янтарных глазах с блестящими зрачками, похожими на змеиные языки. Впрочем, это ни в какое сравнение не шло с тем, что он говорил человеческим голосом – низким и явно мужским.

– Ты пить хочешь? – повторил козел уже настойчивее, махая нетерпеливо хвостом.

Я попыталась сглотнуть, но во рту не было слюны. Моя голова кивнула сама собой:

– Да. Не отказалась бы.

– А хочешь болтаться, как они?

Я не поняла, о чем он говорит, пока козел не повернул голову вбок. Медленно повернувшись тоже, я подняла глаза: за мной, в том самом месте, где прежде росли лишь дикие кактусы, стояло дерево. Это был тот самый можжевельник, который мы видели на дороге и с которого все началось, но теперь он был мертв. Если бы не ствол в форме недовершенного знака бесконечности, его было бы не узнать: отошедшая кора, безжизненные голые ветви. На них вместо гроздей серо-голубых ягод раскачивались покойницы с петлями на шеях. Босые грязные девочки и женщины – все в длинных белоснежных рубашках. Лодыжки, связанные жгутами, сгибались под неестественным углом, а веревки скрипели на ветру, несущем вместе с пылью кислый запах гниения.

– Ве-едьмы, – протянул козел, пока я взирала на женские лица, изувеченные смертью: синие, распухшие, со стеклянными глазами навыкате. – Такие же, как ты. Такие же, как все грешницы, воспевающие любовь к Сатане.

На миг мне почудилось, что я знаю их: пшеничное безобразие прядей, снежная копна волос, рыжая шевелюра… Я тряхнула головой, прогоняя наваждение, и невольно пересчитала висельников – двенадцать, как чисел на циферблате. Фигура, выложенная в воздухе из подвешенных тел, и впрямь напоминала его, образуя круг. Пустым оставался лишь центр – самая толстая крепкая ветвь, клином уходящая к небу. Животный страх овладел мной, но я отказалась ему подчиняться, даже когда услышала:

– Это место заготовлено для тебя. Хочешь стать тринадцатой?

Янтарные глаза с прямоугольными зрачками обладали пугающим магнетизмом. Я отлепила взгляд от покойниц и посмотрела в них вопреки головокружению и здравому смыслу. С адреналином, подскочившим в крови, я бы смогла за минуту пересечь пустыню.

– Мы не воспеваем Сатану, – сказала я как можно спокойнее. – Это миф, как и он сам.

– Правда?.. А с кем же ты сейчас, по-твоему, разговариваешь?

– Очевидно, сама с собой.

Козел усмехнулся так по-человечески, что я почти поверила в реальность происходящего. Но нет, как бы блики ни плясали на бледных лицах повешенных ведьм, это всего лишь перегрев. Но козел продолжал:

– Разве твой ковен не призывает на службу демонов Инферналес? Разве не вырос он на Лемегетоне? Разве вы не практикуете гоетию? Или то, что Люцифер оказался не по зубам Соломону и его сосуду, означает, что Люцифера нет вовсе? Ах, мое бедное дитя… Наверное, ты просто слишком истощена, чтобы думать. Вот бы глоточек воды – и сразу бы сообразила, о чем я толкую!

– Ты что, пытаешься выторговать мою душу в обмен на флягу с водой? – нервно хохотнула я. – Если ты и впрямь Дьявол, то искуситель из тебя так себе.

Я поднялась и отряхнулась от песка, бросив взгляд на солнце: оно наконец сдвинулось ближе к горизонту, пусть и всего на несколько дюймов. Прогресс! Значит, я все-таки не застряла во временном коллапсе…

– Нет, не застряла, – ответил козел, бесцеремонно прочитав мои мысли. – Но и до города ты не дойдешь, если не отведаешь свежей водицы. Я вовсе не прошу за это твою душу… Я лишь прошу разделить со мной зрелище.

– Какое еще зрелище?

– Как вешают очередную заблудшую овцу.

Козел радостно заблеял, подскочив на задних копытах, и огонь на его рогах едва не перекинулся на меня. Но он источал вовсе не жар, а могильный холод. Зрелище, которым козел наслаждался, было поистине ужасным: на ветвях можжевельника, в самом его центре, кто-то сбросил веревку с еще одной ведьмой. Полуживая, она барахталась на ней, как рыба на крючке. Ее шея не сломалась, но едва ли это можно было назвать везением: смерть от неминуемого удушья гораздо мучительнее, чем вспышка боли и мгновенный покой. Медово-белокурые волосы упали ей на лицо, а тонкие пальцы судорожно цеплялись за горло. На ней была такая же рубашка, как и на остальных, но выделяли ее ярко-розовые рубцы, не оставляющие на руках и ногах невредимого места.

Ферн.

– Разве это не приятно? – спросил меня козел, склонив морду набок. – Смотреть, как твой враг задыхается.

Но в этом не было ни капельки удовольствия. Это осознание накатило внезапно и стало для меня таким же ударом, как и все происходящее: подобную смерть никто не заслуживал. Даже Ферн. Оказывается, желать, чтобы человек умер, и быть готовым смотреть на это – разные вещи.

– Что ты делаешь?!

Козел заблеял, когда я бросилась к дереву, принявшись взбираться по его ветвям.

– Ты не получишь воды, если спасешь ее! – воскликнул он, но, запрещая себе даже оглядываться на козла и пустыню, я продолжила карабкаться, цепляясь за щели в коре и впервые не сомневаясь в своем решении. – Хуже того… Я поменяю вас местами! Вздерну тебя и выпотрошу, как петуха на празднествах лжепророков Вуду!

Я старалась не смотреть вниз, захлебываясь от пота, заливающего лицо. Мои натянутые мышцы дрожали, а Ферн дергала ногами все слабее, теряя волю к борьбе… Жизнь покидала ее, а меня – силы.

– Ну же! Держись! – закричала я не то ей, не то себе, забираясь все выше. – Джулиан?..

Мои руки ослабли, и я вонзилась в кору ногтями. Синеющее лицо Ферн с глазами, налитыми кровью, вдруг переменилось. Мягкие женственные черты, доставшиеся ей от Виктории, сделались острее… Стали мужскими. Светлые локоны потемнели, будто припорошенные пеплом, и сделались короче. Повиснув на соседней ветви, я смотрела, как умирает мой брат-близнец, и сердце екнуло от предательского облегчения напополам с яростью.

– Я так и знала! Ты, лживая рогатая скотина!

Закричав на черного козла, силуэт которого уже таял на фоне коричневых песков, я прыгнула вперед и повисла на узле джутовой веревки над головой того, кто лишь казался Джулианом. Стараясь не съехать ему на лицо и не задавить, я принялась раскачиваться, стирая ладони в кровь, пока не услышала долгожданный хруст. Ветка надломилась под нашим весом, и мы оба рухнули вниз.

– Эй, ты слышишь меня?.. Эй!

Я подползла к телу, перемотанному веревками, и потрясла за плечо совсем юную девочку, которой было не больше двенадцати лет. Все иллюзии стекли с нее, как вода с гусиных перьев. Тело оказалось маленьким и птичьим, как у Морган, – совсем худая, будто голодала неделями. Волосы цвета воронова крыла разметались по песку, а лицо, застывшее на пороге взросления, оставалось неподвижным.

– Ну же… Нет-нет!

Я осторожно стянула обрывки веревок с ее распухшей шеи и освободила переломанные лодыжки и запястья, скрюченные за спиной. Сердце девочки не билось: я прильнула ухом к ее груди, но оттуда не вырвалось ни стука.

Обессиленно опрокинувшись на песок, я легла рядом с ней, глядя в притоптанные заросли юкки. На песке тлели следы козлиных копыт, напоминая о таинственном существе, – скоро их заметет время. Земля вибрировала: где-то в ее недрах свербели жутки-чернотелки. Я невесело ухмыльнулась: сегодня местную фауну ждет настоящее пиршество. Вот только…

Можжевельник, увешанный мертвыми ведьмами, исчез, будто его никогда и не было. Я резко села на песке и, затаив дыхание, обернулась на шорох.

– Милосердная, – сказала стоящая позади меня девочка в белой ночнушке. Глаза у нее оказались такими же черными, как шерсть дьявольского козла, которого она, улыбаясь, обнимала за шею, словно домашнего питомца. – Мудрая. Добро пожаловать, Одри Дефо.

А затем девочка закинула собственную петлю мне на шею, рывком затянула ее и оторвала меня от земли.

– Одри!

Все смешалось: пустыня, древо, черный козел, висельники и маленькая черноволосая ведьма. Горло тянуло, душило… Пока я не поняла, что сдавливаю его собственными пальцами, пытаясь сорвать петлю, которой нет. Губы вовсе не кровоточили – влажные, гладкие, словно солнце никогда их не касалось. Сухость во рту прошла, как и ломота в теле, изнуренном долгой ходьбой по адскому пеклу. Мой идеальный маникюр с красным лаком, целехонькое платье… Я внимательно оглядела себя, насколько это было возможно ночью, освещаемой лишь фарами двух машин вдалеке.

– Одри! – повторил Коул, встряхнув меня за плечи. – Ты очнулась, слава богу! Что с тобой было?

Я приподнялась, заботливо придерживаемая под спину, и ощупала его лицо, до сих пор не веря.

– Я заблудилась в пустыне, – выдохнула я, улыбаясь, как умалишенная. – Без воды и еды… Без вас… Я так долго шла! День… Может, два или больше…

– Одри, – Коул нахмурился и мягко сжал мои руки в своих, – какая пустыня? Ты была здесь. Вы с Ферн переместились к древу, а потом обе упали как подкошенные. Ты провалялась без сознания от силы минут десять.

– Десять… минут? – ошарашенно переспросила я, выпрямившись так резко, что чуть не разбила Коулу нос. – Не десять часов или дней? Ты уверен?!

– Уверен. Я бы заметил, пропади ты больше чем на неделю, Одри, – снисходительно ответил он, снимая с себя Вестников даров и застегивая их на моей шее, будто это могло помочь мне поскорее оправиться от потрясения. Впрочем, да, действительно помогало. – Так что это было? Ферн наложила на тебя заклятие?

– Нет, она здесь ни при чем… Это было похоже на сон, но такой… реальный.

– Да, потому это заклятие называется «Ловец последних снов». Лабиринт подсознания, выход из которого находят лишь единицы, а остальные – выживают из ума.

Мы оба оглянулись на Тюльпану. Она, точно акула в замкнутом аквариуме, расхаживала вдоль соляной дорожки, очерченной вокруг ветвистого можжевельника. Носки ее сапог не пересекали полосу: Тюльпана внимательно следила за этим, глядя себе под ноги и перебирая пальцами перед своим лицом, будто бы щупала невидимую границу.

– Повезло, что с нами эти двое, – хмыкнула она, кивая на Коула и куда-то вбок, в корни дерева. – Просто непробиваемые! Не перестаю поражаться охотничьей природе: даже морок их не берет. Но стоит переступить эту черту мне или другой ведьме… – Тюльпана присела на корточки, проводя по ней пальцами и тут же отдергивая руку, обожженная солью. – Боюсь, к священному древу мне не подойти. О его защите хорошо позаботились.

– Зачем кому-то так защищать дерево, даже если оно «священное»? – не понял Коул. Я же пригляделась к выступающим корням и увидела неподвижное тело с раскинутыми руками, распластанное между ними.

Удивительно, какой беззащитной во сне может быть та, что не ведает пощады наяву. Плененная собственным воображением, Ферн выглядела абсолютно умиротворенной: рот был слегка приоткрыт, а сомкнутые веки едва заметно подрагивали, как если бы ей снилось нечто захватывающее. Ветер гладил Ферн по светлым спутанным волосам, убаюкивая.

Гидеон сидел подле нее на коленях, но не трогал и не пытался разбудить – очевидно, уже пытался и понял, что это бесполезно. Рядом лежало копье, а его зеленые глаза встревоженно блестели, подсвеченные сумраком. Заметив, что я неприкрыто пялюсь на него, пытаясь разобраться в завладевших им эмоциях, Гидеон прочистил горло и вежливо осведомился:

– Ты в порядке, Одри?

– Да, спасибо. А Ферн…

– Упала вместе с тобой, – подтвердил Гидеон слова Коула, и его ресницы опустились. Он вдруг стал выглядеть в два раза старше, чем был на самом деле: побитый, раздавленный и… Напуганный? – Но если очнулась ты, то, значит, скоро очнется и она…

– Нет, не очнется.

Коул вздрогнул и резко встал, подняв меня за локоть, чтобы отодвинуть себе за спину и загородить от вязкой тени, отделившейся от ствола древа. Тень эта казалась длинной и бесформенной, пока ее не подрезал свет от фар, оставив лишь миниатюрный чернильный сгусток. Он юркнул между корней можжевельника и, просеменив до Коула и Гидеона, вышедших вперед, оказался не чем иным, как черноволосой девочкой из моих видений.

– Я тебя знаю! – вспыхнула я, растолкав братьев, чтобы подойти ближе и убедиться. – Да, это ты… Тебя хотели вздернуть на том дереве!

Девочка хихикнула. Глаза у нее на самом деле были не черными, а темно-зелеными, словно болото, подернутое утренним туманом. Кожа, прежде кажущаяся бледной, оказалась кирпично-коричневой, как у индейцев. Я невольно вспомнила Марту, дочь Ганса, – они обе были еще детьми, но эта ведьма держалась уверенно, ничуть не страшась нас. Даже более того – вела себя так, будто это мы должны ее страшиться… Беззастенчиво разглядывала нас, стоя босиком на песке в белой подпоясанной тунике. Ее щеки были разрисованы полосами, а из непослушных волос торчали костяные клювики мелких птиц и красные перья.

– Кто ты? – спросил Коул, накрыв руку Гидеона, чтобы тот спрятал копье обратно. Какой бы сильной ведьмой эта девочка ни оказалась, воевать с ребенком было глупо. – Что ты делаешь одна в пустыне?

– Меня зовут Гён, и здесь наш дом. Ты ведь дочка Виви, верно? Помню ее! Хорошие сказки рассказывала. – Она поманила меня к древу крохотной ручкой, и я не осмелилась сказать, что Гён слишком юна для того, чтобы застать мою мать ученицей. – Пойдем. Ворожея тебя ждет.

– Подождите! – окликнул девочку Гидеон. Она остановилась, захлопав ресницами. – А что будет с ней?

Он указал копьем на Ферн: она так ни разу и не пошевелилась с тех пор, как я очнулась. Похожая на спящую красавицу, Ферн бродила по безжизненной пустоши, изнемогая от жажды и не понимая, почему далекие скалы не двигаются с места, как и солнце, никогда не меняющее своего положения.

Гён вздохнула, но ответила без сожаления – всего лишь констатировала факт:

– В ней есть мудрость, но нет милосердия. Она не в силах пройти испытание, сколько бы ни пыталась.

Испытание.

– Так вот что это было! – воскликнула я, и девочка понимающе улыбнулась, глядя на меня умными глазами, как будто это я была ребенком, которому приходилось разжевывать очевидное. – Это нужно для того, чтобы войти на территорию вашего ковена? Как зачарованный лес Шамплейн и Нимуэ…

– Да, что-то вроде того, – пробормотала она, вероятно, не разобрав значение слов, которые я произнесла. – Мы не любим чужаков. И мы говорили Ферн не возвращаться, но она никогда не слушает…

– Ферн уже бывала здесь? – спросила я, устремившись следом за Гён к можжевельнику: она шла крохотными, но быстрыми шажками, перебегая с место на место.

– У древа – да, в нашем ковене – нет. Неспособным на прощение нет прохода.

– Что она видит?

– То же, что и ты, только наоборот, – улыбнулась Гён, и я заметила, как странно у нее выступают верхние клыки.

– Хочешь сказать, в ее иллюзиях вешают меня?

– Ага. – Гён снова хихикнула, не обращая внимания, как я поежилась от этой новости. – Но в отличие от тебя она не спешит бросаться тебе на помощь. И смотрит, смотрит, смотрит…

– Почему-то я не удивлена.

– А я вот очень. Редко встретишь душу, до того озлобленную на весь свет, что добровольно выбирает погибель, лишь бы вместе с ней погибли и ее враги. Увези Ферн, – бросила Гён через плечо потерянному Гидеону, мечущемуся между машиной и Ферн. – Чары спадут, когда вы окажетесь далеко. Иначе она так и будет бродить по задворкам собственного разума, пока не умрет.

Гидеон встрепенулся, поднеся к глазам свою метку атташе, обведенную вокруг запястья. Его губы сжались, как и губы Коула: они переглянулись и, обменявшись кивками, тем самым распрощались. Гидеону нельзя было оставлять Ферн здесь, если он сам хотел жить. Я невольно вспомнила ее синеющие губы и сломанные лодыжки, дергающиеся над пропастью… Мне не хватило духу даровать ей такую смерть – лучше уж я принесу ей смерть своими руками, чем позволю Дьяволу взять на себя мою работу. Как бы мне ни хотелось, чтобы все проблемы решились по щелчку пальцев, так никогда не бывает. Даже в магии. За все нужно платить.

– Все, что я когда-либо делал, я делал ради тебя, Коул, – бросил Гидеон брату напоследок, бережно поднимая Ферн на руки. В ее волосах застрял песок, а сама она напоминала ватную массу, с которой можно было делать все, что угодно.

Коул отвернулся, сжав челюсть, пока заводился красный Pontiac, который, мигнув фарами, вскоре умчался прочь по шоссе.

– Почему вы живете в пустыне? – вдруг поинтересовался Коул, нагнав девочку у края соляного круга, который она обходила, что-то проверяя. – Вы от кого-то прячетесь?

– Да, от таких, как ты. – Она окинула его проницательным взглядом, но абсолютно беззлобным, почти насмешливым. – Наш ковен вобрал в себя тех, кого не успели раздробить и изжить твои предки. Нью-Форест, Салем, Кроатоан… Все их потомки обрели убежище здесь, меж скал и каньонов под крыльями кондоров. Десятки разных традиций слились в одну, как и наша кровь. Пустыня Мохаве долгое время находилась под защитой индейских племен. Здесь по-прежнему царит их магия, а потому охотникам сюда не добраться… Ты исключение.

Коул передернулся от этих слов, не желая связывать себя с теми, о ком говорила Гён и о ком писал его отец в своем дневнике – безжалостные убийцы детей и невинных женщин.

– Я не охотник, – возразил Коул негромко, будто угнетенный чувством вины за то, что не совершал. – Я никогда не убивал ведьм. Я защищаю их.

– Знаю. – Гён мягко улыбнулась, оглянувшись на него. – Иначе даже твой врожденный иммунитет не спас бы тебя от морока. Ведь ты прошел границу не потому, что наше колдовство не действует на таких, как ты… А потому, что ты чист. Даже в несколько раз чище, чем Одри. Не обижайся.

– Какие тут обиды! Я твержу ему это с нашей встречи, – от всего сердца поддержала я, на что Коул раскраснелся, пробубнив нечто себе под нос, что ни я, ни Гён не расслышали.

– Вы никого не забыли? – раздалось позади, и я только сейчас вспомнила о Тюльпане, брошенной за чертой круга.

Держась равнодушно и принюхиваясь к соляному порошку, она сложила руки на груди, возмущенно притопнув.

– Ах да… Гён. – Я неловко почесала затылок и с мольбой взглянула на девочку: – Та ведьма тоже со мной.

– Отлично! Пусть пройдет испытание и отправляется с нами.

– Вот как раз с испытанием могут быть проблемы…

– Ничем не могу помочь, – пожала плечами Гён, запрыгивая на один из самых высоких корней и балансируя на носочках. – Или так, или никак.

– Что же. – Я вздохнула, понимая, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. – Тебе решать, Тюльпана.

Она переступила с ноги на ногу, задумчиво потирая подбородок, хотя выбор сделала уже давно: он читался в ее глазах – страх и отрицание самой возможности почувствовать себя в ловушке, как несколько месяцев тому назад на чердаке.

– Хм, знаешь, я и так уже достаточно ведьм повидала на своем веку. Не думаю, что почерпну там для себя что-то новое. Ступайте, я подожду вас здесь. Штрудель составит мне компанию.

Я слабо улыбнулась, решив не настаивать на своем – так будет безопаснее для нас всех. Заметив, как переменился в лице Коул, я утешительно погладила его по спине, разминая напряженные мышцы под толстой вязкой свитера.

– Ты отвечаешь за него головой! – серьезно предупредил он Тюльпану, пригрозив пальцем. – Корм у меня в бардачке.

Тюльпана отсалютовала ему и, развернувшись, виляющей походкой двинулась обратно к автомобилю, в окнах которого светились любопытные желтые глаза, почти затмевая фары.

– Вообще-то наш ковен открыт только для ведьм, но его взять с собой можешь, – кивнула на Коула девочка, звеня кольцами-браслетиками на тонких лодыжках. – Вы связаны таинством. Никто не вправе разделять ведьму и ее атташе. Сюда! За мной!

Гён спрыгнула с корня и, обогнав нас с Коулом, приложила ладошку к изогнутому стволу дерева. Она ориентировалась в сгущающемся сумраке, точно кошка, в то время как я несколько раз оступилась, держась за учтиво подставленный локоть Коула. Гён знала, куда и как нажать, в какие борозды древа просунуть пальцы, чтобы оно вдруг с протяжным скрипом разошлось в стороны, отворяя дверь.

Но нет, дерево оказалось не просто дверью – оно было живым: кора задышала, сбросив чары, и расступилась, обнажая бездонную червоточину в стволе. Оттуда на нас смотрела лишь непроглядная тьма, зовущая прыгнуть, – настоящая кроличья нора в Страну чудес.

– Тик-так, Алиса! Тик-так, – бодро воскликнула я, хватая оцепеневшего Коула за руку и утягивая за собой. – Нас уже ждут на чаепитии! Уверена, будет весело.

Он всем своим видом показывал, что не одобряет эту затею, но покорно пошел за мной, как и всегда. Гён нырнула в пропасть первой, звонко смеясь, и смех ее долетел до нас эхом. Подол белого платья поднялся, а несколько перышек вырвались из заколки, унесенные ветром. Я завороженно наблюдала, как Гён исчезает во мраке, и прыгнула следом, схватив Коула за ворот рубашки. Вместе мы упали в никуда.

Весело было, но недолго – как несколько кругов на карусели, сопровождаемые легкой дурнотой. Все, что я видела в кромешной темноте, – это узоры спилов на внутренней части ствола, мелькающее белое одеяние и красные перья, летящие мне в лицо. За собственным смехом я не слышала крик Коула, звучащий отнюдь не так радостно, как я ожидала. Мы летели несколько минут, пока я не увидела впереди проблески света и вдруг не покатилась по земле.

– Вау, – выдохнула я, пошатываясь, пока тошнота не улеглась и я не нашла сил подняться.

От яркого света болели глаза: я выставила козырьком расцарапанную руку и попыталась оглядеться. Позади что-то глухо упало и застонало. Коула не спасла даже охотничья выносливость: он смог встать на ноги лишь с третьей попытки, но снова упал, поэтому понадобилась четвертая. Я подала ему руку и, стряхнув с его кудрей песок, проверила, целы ли наши конечности.

– Обратно я, пожалуй, пойду пешком, – выдавил зеленоватый Коул. – Где мы вообще?

– В Завтрашнем дне! – Тонкий голосок пробился сквозь духоту и жар, которых не должно было быть ночью в пустыне, как и такого ослепительного света.

Гён стояла на краю холма, явно привыкшая к таким путешествиям: ее даже не качало из стороны в сторону, как нас с Коулом, неуклюже подошедших к ней в обнимку. Перьев в ее чернильных волосах заметно поубавилось, а вот зубов… Зубов стало больше: я увидела, что они шли в два ряда, когда она улыбнулась, и Коул часто-часто заморгал, пытаясь отличить горячку от действительности. Но нет, ему не показалось – я тоже это видела. А еще черные прямые рожки, торчащие из копны ее волос, и заостренные кончики ушей. Что же она такое, если не ведьма? Если даже Коул не смог разглядеть ее истинную суть?

– Мы живем среди городов-призраков и брошенных рудников, защищаемые ими со всех сторон, – поведала Гён, повернувшись лицом к шумной деревне у подножия скал, до которых я так и не добралась в своих видениях. – Нас здесь много, сотни две или даже три, если Каноба уже родила… Отсюда можно спуститься к реке, а если пойти вон там, – она указала пальцем на крутой овраг, с которого сыпались мелкие камешки, – окажетесь в лесу. Будьте осторожны! Местные духи не любят чужеземцев. Сегодня, правда, они добрые, ведь праздник как-никак. Такое пиршество будет, столько яств и лакомств! Вы быстро привыкнете. Я даже знаю, в какой домик Ворожея поселит вас. Он как раз для влюбленных! В нем Каноба и понесла в шестой раз. – Гён захихикала, прижав к губам сжатый кулачок, и вдруг бросилась наутек в противоположную от деревни сторону, к оврагу и лесу. – Увидите мельницу – ступайте прямо! Там будет шатер, где вас и ждет Ворожея.

– А ты куда? – окликнула девочку я, пока она перепрыгивала с уступа на уступ, танцуя над обрывом.

– На охоту! – крикнула Гён, прыгая вниз и скрываясь за шатким нагромождением валунов. – Я жуть как проголодалась!

Мы с Коулом остались стоять на краю холма в полном одиночестве, переглядываясь.

– И что нам делать? – спросил он, ничего не понимая так же, как и я.

– Не знаю, но это… Это потрясающе!

Он проследил за моим взглядом и наконец осмотрелся тоже. Вопреки тому, что мы вошли в древо, когда на небе округлялась ночь, здесь стоял полдень. Солнце светило так ярко, что даже облака не решались подступаться к нему. За нашими спинами рос можжевельник, точь-в-точь такой же, как у шоссе, только противоположный ему во всем, вплоть до расположения гроздей и зазубрин на коре. Несмотря на то что земля под ногами была выжженной и расколотой, как скорлупа грецкого ореха, она плодоносила: вокруг цвела полынь, а пшеница и сливовые деревья уживались по соседству с юккой, кактусы – с дикими тыквами и помидорными грядками. Листва и благоухающие цветы контрастировали с жухлой травой и однотонными скалами. Вся долина была облагорожена, украшена и засажена растениями, но сама деревня… Она не шла ни в какое сравнение с этим.

Я подползла ближе к краю, чтобы разглядеть: поселение – хитросплетение узких улочек с канавками и торговыми шатрами. Здесь и яблоку было негде упасть: домики стояли так плотно, что почти залезали друг на друга, а между ними шныряли разноцветные пятна – люди в пестрых одеждах. Кто-то нес на плечах коромысло с ведрами в кухню, откуда валил столб черного дыма. Дети повизгивали, играя с шелковыми лентами на удивительном цветочном лугу; мычали коровы, и доносилось ржание лошадей. А в воздухе стоял удивительный аромат специй, календулы и отварного риса. Это был уклад жизни ведьм прошлых поколений, смешение культур и абсолютная гармония: несмотря на шум и многолюдство, здесь стоял истинный покой. Каждый, увлеченный своим делом, чувствовал себя в гармонии с собой, и с лиц встречных не сходила приветливая улыбка, когда мы с Коулом спустились с холма, осмелившись показаться.

Каждый, кого мы встречали, махал нам рукой или кланялся, но вскоре поспешно возвращался к делам. Между собой они говорили на языке, который я знала лишь по своему гримуару, – древневаллийском, языке первозданного колдовства. Я внимательно осматривала одноэтажные хижины с резными наличниками: старые, но крепкие и надежные, с массивными перекладинами из цельного дерева и крышей из плетенного хвороста. У многих не было дверей – вместо них развевались полупрозрачные занавески из тюля, а под крыльцом пели музыкальные подвески из связанных косточек игуан и сверкающих минералов.

На ступеньках одного из домов сидел мальчик с копной тонких косичек на голове, затянутых медными бусинами. Он играл с деревянными фигурками животных, вручную выточенных из орешника и разукрашенных смородиновым соком. Фигурки двигались сами собой, прыгая через его колени туда и обратно. Мальчик заливисто смеялся, но замолчал, стоило Коулу приблизиться. Фигурки застыли, безжизненно завалившись на бок. Маленький колдун оглядел странствующего охотника с недоверчивым прищуром и, будто разглядев что-то, расслабился, протягивая ему резного оленя.

– Красивый, – заторможенно улыбнулся Коул, покрутив его в руках и аккуратно поставив на место.

Пожилая женщина с длинными седыми волосами, убранными под тюрбан, что-то пробормотала. Она сидела на пороге дома и, видимо, следила за мальчиком. Ее глаза были закрыты красной повязкой, а сама она не двигалась, выдыхая в воздух клубы пузырящегося янтарного дыма, будто курила невидимый мундштук.

Коул осторожно попятился и, взяв меня под руку, повел дальше, стараясь не оглядываться.

– Они странные, – изрек он, когда мы минули жилую улицу и ступили в сердце поселения с открытой ярмаркой и мастерскими – от мебельной до ювелирной.

– Скорее… самобытные. Никогда не встречала таких ковенов. Посмотри! – Я дернула Коула за пояс штанов, чтобы он повернулся к каменной стене с древними петроглифами, делящей площадь на две половины, – все вокруг, кроме нее, было сделано из дерева. – Это наскальная живопись ковена. Старая традиция… Должно быть, осталась как монумент. Видишь? – Я очертила сорванной травинкой рисунки парада планет и рун – скандинавских, норвежских и даже славянских. – Здесь так много ковенов… Ведьмы со всего мира! И оглянись: у них даже нет электричества!

«Вообще-то электричество у нас есть, просто в праздники Колеса года мы предпочитаем обходиться без него. Это дань уважения прошлому».

Я вздрогнула и, выронив травинку, закрутилась волчком. Голос, хриплый и шелковистый, принадлежал явно не Коулу, но я так и не нашла его источник. Мимо нас брели люди, но никто из них даже не смотрел в нашу сторону. В отличие от улицы с жилыми домами здесь всем было не до этого: тут работали кузнецы и трубочисты, ворочающие мешки и телеги. Они были менее приветливы, но точно так же счастливы. Звенели браслетами, как у Гён, и красовались перьями в волосах.

– Праздник Колеса года… – вспомнила я. – Какое сегодня число, Коул?

– Тридцатое апреля, – растерянно ответил он. – А завтра…

– Майский день… Ох, совсем забыла! Вот что за праздник имела в виду Гён. Сегодня же ночь Белтейна.

«Да, она самая! Прости за вторжение. Я боялась, что вы заблудились. Вам нужно направо. Ага-ага, вон туда!»

– Одри? – встревоженно позвал меня Коул, когда я глянула за угол мельницы и обнаружила там нечто, похожее на шатер.

– Кажется, нас уже ждут.

Мы прошли несколько метров, озираясь по сторонам, как туристы. Пальцы Коула мягко перебирали мои – он так успокаивал не то меня, не то себя, все еще напряженный в новых условиях, где его инстинкт защищать становился безоговорочным и возобладал над доводами рассудка. Мы прошли мимо сеновала и курятника, когда шатер впереди приобрел свои очертания. Сначала показались стены из войлока с витиеватым орнаментом желто-синих цветов, а следом – куполообразная крыша. Дом напоминал не то юрту, не то индейский вигвам. Он стоял поодаль от прочих сооружений, почти на отшибе, окруженный лишь кустами люпина и пиками дюн. Чем ближе мы подходили, тем сильнее становился запах сухой древесины и трав.

– Ты помнишь, что еще сказала Гён? – спросил меня Коул, когда до шатра оставалась минута ходьбы. – «Она подберет домик для вас…» Гён думает, мы останемся здесь жить?

– А почему нет? – улыбнулась я, замедлив шаг. – Моя мама ведь тоже жила здесь какое-то время. В конце концов, дары не за день познаются. Ох, черт, твоя работа…

– Меньшая из бед, если мы поселимся в пустыне бок о бок с первобытным ковеном, – буркнул Коул, все еще опасливо поглядывая на полураздетых детей, которые, в свою очередь, поглядывали на него, перешептываясь. – Ты ведь видела зубы Гён…

– Вам совершенно не стоит ее бояться! Зубы нужны ей для охоты на дичь, а не на людей.

На этот раз голос прозвучал уже не в моей голове. Женщина с бронзовой кожей и темной лохматой гривой, забранной в дреды, вышла к нам из шатра. На ее шее и поясе висели золотые пластины, соединяя шелковые платки, заменяющие юбки, и полосу обычной хлопчатой ткани, обмотанной вокруг груди. На конопатом лице высыхала зеленая краска: от внешних уголков глаз до линии челюсти тянулись спирали, напоминающие виноградные лозы. Из многочисленных проколов на ушах торчали маленькие резные косточки, огибающие ушную раковину от самой мочки. Они смешно подпрыгивали, когда она вертела головой, чтобы как следует осмотреть нас рубиновыми глазами.

Ветер приподнял край шатра, и я разглядела его внутреннее убранство, заполненное зыбким дымом от благовоний: арабские ковры, поющие чаши и плоские рейки на стенах, скрепленные ремнями из сыромятной кожи, чтобы дом не развалился, как карточный домик.

– Гён – ачери, – пояснила женщина, подойдя ближе.

– Кто? – переспросил Коул.

– Демон. Так индейцы называли засуху и смерть, притворяющуюся маленькой девочкой, – подсказала я, и женщина кивнула.

– Но Гён абсолютно безобидна! Мир меняется, и глупо считать, что вместе с ним не меняются те существа, что населяли его еще до появления людей. Гён с нами уже несколько столетий… Она бывает кусачей да вредной. Обожает в шутку двигать камни по пустыне[8] и дурить смертных. Гён – моя лучшая помощница, именно поэтому я и поручаю ей встречать наших гостей.

– А вы… – начала я, и женщина заспешила представиться:

– Ах да! Меня зовут Ворожея. Я знаю, зачем ты пришла, Одри Дефо из ковена Шамплейн. Ты не просто похожа на мать, но и идешь по ее стопам. Уверена, тебе найдется место среди нас, если ты захочешь завершить начатое, – Ворожея обвела указательным пальцем получерные бусины на моей шее.

– Спасибо, вы очень добры, мисс Ворожея, – учтиво сказала я, низко поклонившись. Коул попытался повторить этот жест, но вышло так неуклюже, что Ворожея захихикала. – Ваш ковен чудесен! Было бы замечательно познакомиться с ним поближе. Но… Спрошу сразу. На ваш взгляд, сколько времени займет мое обучение?

Ворожея призадумалась, двинувшись от шатра к жилым улицам. Мы с Коулом последовали за ней, держась позади. Была в этой импозантной высокой женщине какая-то необычайная сила – первобытная, дикая, истинно женская. Даже не колдовская… Что-то выше этого и поэтичнее. Эта сила прослеживалась в том, с какой чарующей хрипотцой в голосе она говорила, почти мурлыкала; и даже в том, как двигала бедрами, щурясь от солнца. Это оно разукрашивало ее кожу, а не краска: там, куда падали его лучи, на коже проступали симметричные спирали, складываясь в цветочный узор. Они были на ее ногах, обутых в деревянные сандали, на икрах, на руках, шее и в декольте. Ворожея светилась, впитывая в себя энергию мира, и, когда обернулась к нам, ее глаза налились благородным пурпуром – цветом, похожим на выдержанное гранатовое вино.

– Не хочу расстраивать тебя, – произнесла Ворожея, растягивая каждое слово. – Но у Виви на это ушли годы… Чтобы освоить дары в совершенстве, – добавила она. – Однако, чтобы просто их постичь, хватит и полугода, если будешь трудиться от заката и до зари. Уложишься к Самайну.

Я нахмурилась, судорожно вспоминая, когда успела упомянуть о Самайне. Но, судя по тому, как у Коула брови сошлись на переносице одновременно с моими, я ничего подобного не говорила. Дар прорицания… Как же сложно свыкнуться, что с его помощью за каждым твоим шагом можно наблюдать из другого уголка Земли!

– Прогноз вроде оптимистичный, – выдавила улыбку я и взглянула на Коула, предпочитающего молча переваривать происходящее. – Что думаешь? Останемся?

– Не спешите с решением. Погостите у нас денек. Успеете осмотреться и сами поймете, надо ли оно вам. Для начала я должна все здесь показать! – Ворожея, явно воодушевленная своей идеей, резво помчалась по закоулкам к фермерскому двору с коровником и стойлами. – Хочу предупредить: большинство говорит на валлийском – первом и общем языке ведьм, – но английский у нас тоже в ходу…

– А почему сейчас светло? – спросил Коул, решив воспользоваться секундной паузой, пока Ворожея мечтательно собирала анис со встречных кустов, складывая его в мешковатую повязку на платье. – Когда мы приехали в Мохаве, стояла ночь… Мы сейчас в прошлом или в будущем?

– А у тебя пытливый ум, охотник! – Ворожея одобрительно улыбнулась и запрокинула голову к налитому солнцу, похожему на спелую дыню. – Наш ковен не просто так называется Завтрашний день – мы буквально живем в нем, пока весь остальной мир волочится позади.

Это наша система защиты. Ковен был основан в непростое время… Время охоты на ведьм. Мы не воины, но мы не могли позволить себе быть беззащитными. Так, если сюда проникнет чужак с враждебными намерениями – чары спадут, и время обернется вспять, возвратив нас к предыдущему дню. У нас будет время подготовиться к обороне или сбежать. Сейчас настало мирное время, но осторожность никогда не бывает лишней.

Коул замычал, выражая не то согласие, не то скептицизм. Кажется, он начал проникаться доверием к Ворожее и ее поселению и даже убрал руку с рукояти своего навахона, с которым сроднился больше, чем с «глоком» за годы службы. Ворожея шла все дальше, рассказывая о каждом домике, будь то семейное прибежище, торговая лавка или контора ремесленника. Она познакомила нас с кузнецом – мускулистым мужчиной с седыми усами, изготавливающим не только охотничьи ножи, но и зачарованные подковы, в которых лошадь скачет в два раза быстрее; с молочником, взбивающим масло по старинке и угостившим нас домашним сыром; с портнихой, которая одним тихим «Frodio» заставила костяную иглу сплести дюжину плащей. Ворожея представила нас даже повитухе, бегущей через всю деревню, жительницы которой, видимо, были очень плодовитыми.

Особо нас впечатлила группа охотников с оленьими тушами, загруженными в телегу. За их спинами торчали колчаны со стрелами – каждая с голубым оперением и железным наконечником. Их одежда была соответствующей: землистых цветов, чтобы можно было слиться с лесом. Льняные рубашки почти целиком открывали грудь и живот, а волосы у большинства доставали до плеч, украшенные самородками и хвостиками скорпионов. Среди них было всего лишь две девушки, и те шествовали позади без оружия, неся на поясах тушки зайцев и карликовых лисиц.

– У вас охотятся только мужчины? – поинтересовался Коул, незаметно трогая рукой свой живот, когда мне подмигнул охотник с рельефным торсом.

– Преимущественно да, но вовсе не потому, что так заведено. Каждый занимается тем, что ему больше по душе. Как правило, женщины сами выбирают травничество и заботу о доме. Они же основа нашей торговли с внешним миром. Молодым девушкам гораздо легче убалтывать человеческих мужчин и выбивать скидки, – хитро улыбнулась Ворожея, пока я слушала ее со всем вниманием, не переставая восхищаться столь непривычным бытом. – О, а вот здесь у нас ферма…

– Сатана!

Коул шарахнулся от моего крика, вырвавшегося при виде рогатого козла с черной лоснящейся шерстью. Он тянул к нам морду из загона, ударяя копытом о землю. Пережевывая сено, Дьявол выглядел вполне безобидно… Но это точно был он! Тот самый, из видений.

– Так ты тоже настоящий, – подозрительно сощурилась я, на всякий случай отходя подальше.

– Ага, настоящий, только это не Сатана. Его зовут Вилли, – прощебетала Гён, появившись из ниоткуда. Она в один прыжок перемахнула через загон и повисла на шее козла, прижав его к себе, как плюшевую игрушку. – Он мой лучший друг! Иногда он участвует в испытаниях, чтобы мне не было скучно, да, Вилли? Прекрасный актер!

Я выдохнула с облегчением, стараясь не чувствовать себя полной дурой.

– А это… – Коул обвел пальцем свое лицо, глядя на Гён. – Клубника?

– Нет, койот.

Только сейчас я заметила, что весь ее рот перемазан кровью: алые бутоны распустились на щеках и подбородке, прокладывая влажные дорожки вниз, по шее. Перепачканная Гён сыто улыбалась, как откормленный питон, блистая всеми четырьмя рядами своих заостренных зубов сверху и снизу.

– Вы готовы идти дальше? – вежливо осведомилась Ворожея, вклинившись между нами. – Мы почти пришли!

Я не стала спрашивать куда и поспешила следом, подталкивая Коула в спину. Спустя несколько минут мы оба забыли о неловком инциденте с козлом и Гён, которую теперь называть «милой маленькой ведьмочкой» не поворачивался язык. Ворожея привела нас к истоку реки Мохаве, неглубокой и очень короткой. Стоило пройти меньше мили по течению, как река испарялась, мельчая, пока не оставался лищь влажный песок: она уходила вниз, протекая под землей, и вновь выходила на поверхность на другом конце пустыни. Застать ее полноводной было редкой удачей, которая нам, увы, не выпала. Ковену Завтра хватало и истока: они облюбовали его, выстроив по обоим берегам навесные мосты и несколько причалов. На камнях сидели сонные рыбаки, ожидающие улова с плетеными корзинами. Течение было вялым, но живым: река текла, несмотря на все попытки жары высушить ее.

– Отныне это ваш дом, если пожелаете.

Я водила рукой по прозрачной глади, разглядывая мелких костлявых рыб на дне, когда Ворожея указала на хижину, что стояла на возвышенности возле плотины и окнами выходила на лесные угодья. Сквозь мутные стрельчатые окна просматривались гардины и такие же пестрые ковры, как в шатре Ворожеи, а сам дом был целиком из бруса. Одноэтажный, он казался ветхим и старым, но уютным, с кирпичным дымоходом и высоким крыльцом, под которым болтались перьевые ловцы снов. Крыша складывалась таким образом, что ее края доходили почти до земли, превращая дом в равнобедренный треугольник, а стены поросли мхом и непонятными травами, пахнущими, как розмарин.

– Знаю, вы уже жили вместе раньше, но надеюсь на ваше благоразумие, – мягко сказала Ворожея, и мы с Коулом почти хором переспросили:

– Благоразумие?..

– Ну, понимаете, свободный домик всего один в деревне, а мы очень строго блюдем законы целомудрия. У нас близость между мужчиной и женщиной допустима лишь в том случае, если они пытаются завести детей. А вы ведь не собираетесь размножаться прямо сейчас, правда? – Ворожея многозначительно повела бровью, сложив руки на животе. Она говорила так серьезно, поочередно заглядывая мне и Коулу в глаза, что мы оба неловко зарделись и переглянулись, раздумывая, бежать прямо сейчас или дождаться вечера ради приличия? К счастью, уже в следующую секунду Ворожея расхохоталась: – Это шутка! Любитесь, сколько влезет. Главное, чтобы дети не видели. Они у нас любят в окна заглядывать.

Ворожея махнула на хижину рукой, облокотившись о крыльцо из связанных бревен с зарубками.

– В этом доме есть все, что вам нужно. Друзья смогут навещать вас, но лишь у древа, если не готовы пройти испытание. Вы же можете входить и выходить в любой момент – теперь двери Пустыни всегда открыты для вас.

Я завороженно прошлась по хлипким ступеням. Внутри дом пах смолой и ладаном – я уже просунула голову в приоткрытую дверь, но спустилась обратно, услышав:

– Прошу меня извинить! Верховная Шайя зовет.

Ворожея, не моргая, озабоченно смотрела в ту сторону, откуда мы пришли. Она уже хотела сорваться с места, оставив нас с домом наедине, как я перегородила ей дорогу:

– Подожди… А ты разве не она? Не Верховная ведьма?

Ворожея покачала головой, и мой взгляд прилип к ее раскачивающимся серьгам завораживающей красоты.

– Она самая. У нас несколько Верховных, точнее – три.

Я потеряла дар речи, не в силах представить, сколько же ссор и неурядиц им пришлось преодолеть, чтобы поделить Верховенство и при этом не убить друг друга. Но для моих расспросов времени не хватило.

– Ах, Луна, что ты творишь?!

Что-то смачно ударило меня по лодыжке и дернуло на себя. Я завалилась на спину и осталась лежать так с широко распахнутыми глазами, взирая на мускулистую девушку с угольной кожей и волосами, как розовый перламутр. На ней был костюм из серой выбитой кожи с минимумом украшений – лишь ремешки на открытых бедрах и потрепанная книга с Трикветром, висящая на боку.

– Дерись! – прорычала она, удерживая меня за ногу при помощи хлыста, обвившего икру.

Коул вскинул навахон, но уже спустя секунду тот вылетел у него из рук и вонзился в песок рядом с моей головой. Никогда не видела, чтобы кто-то так дрался – яростно и неистово, как гепард, и даже лучше атташе. Каждое ее движение было отработано до автоматизма и занимало лишь долю секунды – никаких колебаний. Неудивительно, что уже спустя миг Коул валялся рядом со мной.

– Луна, прекрати немедленно! – потребовала Ворожея, и ее голос прогремел на всю деревню, но Луну это все равно не остановило.

– Дерись, – повторила она, сверля меня глазами такими же серебряными, как небесный диск, в честь которого ее назвали. – Или умри сейчас!

Коул подскочил, собираясь снова броситься в атаку, но я успела раньше: собрала горсть песка и поднесла раскрытую ладонь к губам.

– Ламия, дым предков, ешь колдовство, как ешь младенцев. Туман просачивается внутрь, он заставит молчать. От Ламии никому не сбежать!

Я выдохнула заклинание вместе с воздухом, и вместо песка с моей ладони сорвался туман – густой, как молоко, обволакивающий и шипящий от прикосновения с кожей. Луна ахнула и завизжала, выронив хлыст: ноги ее запузырились, разъедаемые кислотой до сырого мяса и сухожилий. Туман окутал ее, укрыл собой, жаля больнее тысячи пчел и заставляя скакать из стороны в сторону, чтобы отогнать его.

– Одри!

Сквозь красную пелену, застилающую глаза, я разглядела испуганное лицо Коула. Он тряхнул меня за плечи, вырывая из цепких лап Шепота, который больше не подчинялся контролю – теперь он подчинял меня себе.

Ворожея подскочила к Луне и взмахнула рукой, рассеивая туман. Ее золотой пояс светился, как костяные серьги в ушах и спиралевидные узоры на теле. Спустя несколько мгновений Луна снова стояла передо мной с хлыстом в руке, целая и невредимая, бесстрастно взирая, как я подымаюсь с песка и рассыпаюсь перед ней в оправданиях.

– Смотри, кого ты привела в деревню! – воскликнула она, сматывая хлыст и вешая его на бедро, прежде чем подлететь ко мне и выкрутить руки так, чтобы рукава платья задрались. – Погань! Она несет с собой тлен!

– Ох…

Ворожея склонилась над моими руками: они выглядели как обугленные, сплошь черные и покрытые венами, которые пульсировали под кожей. Черноты стала больше: теперь она достигала пальцев и ногтевых пластин, изуродовав их до неузнаваемости. Губы Ворожеи стянулись в тонкую линию, а нос сморщился.

– Как она вообще прошла испытание? – рыкнула Луна, отбрасывая мои руки и судорожно отряхиваясь, будто я была заразна. – Шепот – первое заклятие, которое она вспомнила! Неужели это ни о чем тебе не говорит?! Я так и знала! Она отравлена, как и Эмиральда… Надо гнать ее из деревни, пока не поздно!

Ворожея кивнула.

– Ты сама сказала: она прошла испытание. Это главное.

– Что? – Брови Луны, мерцающие алмазной крошкой, как и ее волосы, взметнулись вверх. – Ты серьезно? Возьмешься ее обучать?

– Да, и ты тоже. Все три Верховные, как и заведено. Ты слишком молода и многого не понимаешь. Тьма – это не всегда разрушение, милая. Свет тоже может ослеплять, разве нет? Посмотри на солнце, не закрывая глаз…

– Но Эмиральда…

– Древо отвернулось от твоей сестры не потому, что она выбрала тьму, а потому, что выбрала разрушение. Причина не в магии, которой ее научили, – причина в том, для каких целей она ее использовала. Прими это, Луна, чтобы жить дальше. И больше не бросайся с кулаками на наших гостей.

Луна фыркнула Ворожее в лицо и толкнула меня плечом, быстрым шагом устремляясь вниз по реке. Коул выдернул из песка свой навахон и вернул его на место, держа меня под руку, будто боясь, что кто-нибудь снова выпрыгнет на нас из кустов, желая убить ни за что.

– Простите ее. Половина драк в деревне на совести Луны. Иногда она воспринимает свою обязанность защищать Завтра слишком буквально, – сказала Ворожея шутливо и в то же время абсолютно серьезно. – Она не хотела причинить вам вред, просто у нее есть свои… испытания. Вдобавок она переживает из-за предательства своей сестры, вот и вспыхивает как спичка.

Я заторможено кивнула, пытаясь собраться с мыслями. Эмиральда. «Она – воплощение пустыни и жажды», – сказала Зои однажды. Загорелая блондинка с рисунком роз на лице, пришедшая вместе с Ферн сровнять мой ковен с землей… Мир действительно тесен. Неудивительно, что Луна так враждебна к нам.

– Отдохните и приведите себя в порядок. Как будете готовы – приходите к главному костру. Я пришлю за вами огоньки, чтобы вы не заплутали, – улыбнулась Ворожея и цокнула языком, глянув на мои руки. – Но с этим придется что-то делать, Одри…

Я потупилась и принесла Ворожее тысячу извинений, пока она не ушла, а потом Коул затащил меня под крышу дома, пыльный и красный от зноя.

Внутри хижина оказалась такой, каким я и представляла себе жилище архаичного ковена, в котором на протяжении веков не менялось ничего, кроме времен года. Крыша ходила ходуном от ветра, а комнат не было вовсе: весь дом представлял собою единое пространство, где гостиная плавно перетекала в кухонный уголок, а поодаль стояла подвесная кровать. Не считая ее, немногочисленная мебель видала и лучшие дни: допотопный умывальник, старое радио, книжный шкаф с креслом-качалкой. Зато украшений было в избытке: ковры ручной работы, шторы из земляничного льна, паникадило, подвесные витражи и пучки трав, раскачивающиеся под потолком. Камин и вовсе занимал полдома: из красного кирпича, он тянулся вдоль всей стены, но источал не жар, а прохладу, как кондиционер. Очаг не угасал, даже когда я попыталась залить его водой эксперимента ради – очевидно, зачарованный, да крепко.

Настоящим шоком стали мини-холодильник и газовая плита, замаскированная под голландскую печку, – все-таки Ворожея не соврала, и современные блага у них тоже имелись! Как и водопровод: ванна, выточенная из цельного бревна можжевельника, стояла в самом углу под мозаичным окошком. Очень быстро ее наполнил душистый пар, напоминающий о скандинавских банях, а еще чуть позже довольный Коул развалился на подушках в одном полотенце, закрученном вокруг бедер.

– Блаженство, – выдохнул он, глядя на потолок, заросший паутиной. – Тюльпана убьет нас за то, что мы не вернулись… Хорошо, что в машине полно яблочных пирогов и кошачьего корма. Кстати, уже почти стемнело! Мне не терпится увидеть Белтейн.

– Хм, а Ворожея не соврала, – пробормотала я, распахивая платяной шкаф, мокрая и взъерошенная, как и Коул: мы едва уместились в одной ванне и чуть не подрались за кусок лимонного мыла. – Здесь действительно есть все, что нам нужно. О!.. Кардиган, который я купила с Зои месяц назад! Неужели шкаф и вправду переносит вещи? Но почему-то мне кажется, что надеть нам стоит именно это…

Я повертела в руках незнакомое белое платье с бахромой на рукавах, тиснением по декольте и вышивкой в виде колеса года. Таким же знаком были помечены карманы мужских штанов из песочного хлопка, которые нерешительно надел Коул, и его рубашка с прорезью почти до живота. Эта прорезь открывала и переплетения родинок на молочной коже, и старые шрамы (что нравилось мне особенно в этом наряде).

Когда мы оба были почти готовы, в дом ворвался непрошеный сквозняк: все окна и двери были закрыты, но он все равно затушил горящий очаг, который я прежде не могла погасить даже водой. Сухие ветки застучали по окнам, поторапливая нас, и в воздухе повеяло магией – смерть мира во тьме и возрождение в свете.

– В Белтейн домашним каминам запрещено гореть. Разжигается лишь один костер, на который и собирается весь ковен, – поведала я Коулу, придержав его руку, тянущуюся к ножнам. – Оставь меч. Лишь Джулиану взбрело в голову перерезать всю семью на Имболк – для прочих ведьм бойня в Великие Дни просто кощунство! К тому же, как мы уже поняли, навахон против Луны бесполезен.

Коул скривился, уязвленный. Во дворе нас уже ждали обещанные болотные огни, выстроившись в линию от начала лестницы и тянущиеся в глубь деревни. Как и в лесу Шамплейн, они мерцали дружелюбным зеленоватым светом, рассеиваясь со звуком детского смеха, стоило к ним приблизиться.

– Что еще мне надо знать о Белтейне? – осторожно спросил Коул, пока мы брели в центр поселения на звук горна и барабанов.

На пустыню уже опустились сумерки, и все домики, что мы проходили, смотрели нам вслед темными безжизненными окнами: ни свечи, ни искорки. Темным-темно! Чем дальше нас уводили блуждающие огни, тем плотнее становился воздух.

– Никаких жертвоприношений, не беспокойся. Максимум сожжение соломенной куклы, – сказала я Коулу то, что он надеялся услышать, такой домашний в этих хлопковых одеяниях, похожих на те, в которых мы праздновали Самайн Вуду. В них он вполне мог сойти за местного, если бы тигриные глаза не смотрели так настороженно, высматривая угрозу в каждом проходящем мимо ведьмаке.

Вскоре показались незажженные факелы, выстилающие дорогу к холму, и блуждающие огни привели нас к толпе, что потоком стекалась сюда. Играли лютни, флейты и диджериду, дети поедали карамельные яблоки, а взрослые набирали черпаками медовуху из бочек.

– Что они делают? – поинтересовался Коул, наблюдая, как молодежь наворачивает круги вокруг Майского шеста, держась за атласные ленты, ниспадающие с верхушки. Юноши всячески пытались набросить их на девушек и повалить наземь, громко подтрунивая друг над другом.

– О… Это такая разновидность флирта. – Я ухмыльнулась, вспоминая, как один из учеников мамы однажды пытался проделать со мной тот же трюк, пока я не бросила его ленточку в костер. – Юноши стараются опутать приглянувшуюся девушку лентой – если удалось, она должна убегать. Сумел догнать – значит, на эту волшебную ночь девушка твоя.

Коул задумчиво кивнул и, не отводя взгляда с хоровода пестрых лент, прижал меня к себе, не давая затеряться в толпе.

Там, на возвышенности, в окружении накрытых столов, ломящихся от ягодных пирогов, уже готовился костер. Луна давала охотникам указания, как сложить поленья из терна и бузины, чтобы костер горел как можно дольше. Ее платье, сотканное из живых цветов и золотой парчи, развевалось на ветру, легкое, как свадебная вуаль… И такое же прозрачное. Косы жемчужных волос были скреплены короной-атурой из терна и роз. Страшно подумать, как от такой тяжести у нее не сломалась шея!

Сделав вид, что она не заметила нас, Луна прошествовала в обход столов, проверяя, все ли готово. В тот же миг, как она махнула рукой, веселье вокруг затихло: ковен отбросил игры и потянулся к кряхтящей старушке с выбеленным лицом, вышедшей к костру под руку с Ворожеей.

– Должно быть, это третья Верховная – Шайя, – прошептала я Коулу, мысленно возвращаясь к ритуалу Тюльпаны и Триединой богине. – Дева, Мать, Старица…

– Тш-ш! – зашипела на меня Гён, возникнув рядом из тени со связкой яблок в руках и лентой, опутывающей ее ноги после забавы у Майского шеста.

Я послушно смолкла, внимая. Голоса Ворожеи и Луны, вставших по бокам от Шайи спиной к костру, раздались нараспев:

– Солнце зашло! Погибла богиня-всадница Рианнон, а юный огненный бог убил старого бога зимы. Сегодня и траур, и праздник: он сочетается браком с его лунной женой Серидвеной. Пусть в эту ночь они наплодят столько детей, сколько на небе звезд, и одарят нас своей любовью, чтобы мы дарили ее всем ныне живущим. Пусть Кейлик Бхаэр бросит свой посох, а холод и ночь уйдут, чтобы наша почва понесла, как молодая дева. Да будет так!

– Да будет так! – вторил ковен, а затем Луна, Ворожея и Шайя чиркнули длинными изогнутыми спичками, припрятанными в рукавах, и искры жадно набросились на сухой хворост.

Красное пламя столбом взметнулось ввысь, и костер вспыхнул, такой огромный, что его было не обойти. Ковен разразился смехом, криком и музыкой, вернувшись к празднеству. Старая Шайя улыбнулась почти беззубым ртом, наклонилась и дала подбежавшей маленькой девочке леденец, а затем Луна мягко взяла ее под руку и увела к деревянной беседке, слишком немощную, чтобы присоединиться к танцам.

– Наслаждайтесь едой и гуляньями, – посоветовала нам с Коулом Ворожея, вложив в руки по спелому красному яблоку. Ее платье было похоже на наряд Луны, но более скромное и изящное, с речным жемчугом и папоротником вместо наплечников. – Майский день – день влюбленных. Белтейн принадлежит вам по праву.

Коул ущипнул меня за бедро, когда Ворожея отошла, и невинно улыбнулся. Я шутливо хлопнула его по руке, но в душе потеплело: ему нравились все эти ведьмовские праздники, и, хотя он не мог расслабиться в окружении незнакомых ведьм, я видела, как влекут его здешние забавы.

– И чем ты хочешь заняться в первую очередь? – спросил Коул, вгрызаясь в свое яблоко и задумчиво озираясь.

– Хм… Как насчет того, чтобы поесть?

Коул ухмыльнулся, ведь хотел предложить то же самое.

– Берегись, охотник! Сегодня граница между мирами стерлась.

Гён, как всегда, выскочила, как черт из табакерки, и отбила ему весь аппетит. Коула бросило в жар лишь от одного ее появления, а когда она повела острым ногтем по его щеке, привстав на носочки…

– Тебе доводилось встречать фейри? Летняя королева Титания любит наведываться на всякие праздники и соблазнять смертных юношей, – проурчала она, и ее зеленые глаза скосились на меня. – А иногда и девушек. Но не бойтесь: Ворожея просила меня присмотреть за вами, так что сегодня вам ничего не грозит!

– Большое спасибо, – буркнул Коул, и Гён втолкнула ему в руки плетеную корзину с весенними цветами, едва он успел проглотить свое яблоко. Боярышник, ландыши, жасмин, тысячелистник, лилии и лоскуты бархатистого мха.

– Если хочешь провести Белтейн с толком, ты должен сплести из них венок, чтобы…

Гён сошла на шепот, потянувшись к уху Коула и прикрыв рот ладошкой, чтобы обрывки их откровений не долетели до меня. Настороженный еще секунду назад, Коул вдруг просиял и часто-часто закивал головой, обняв корзинку. Догадываясь, в какую из традиций Гён посвящает его, но дав ему шанс меня удивить, я направилась к столу с дарами, чтобы приступить к ужину.

Не помня себя от голода, я умяла три куска вишневого пирога и несколько утиных ножек, так и не дождавшись Коула. Даже успела порядком захмелеть от меда, кубок с которым мне любезно предложил один из ряженых. В кругу из факелов проходила торжественная коронация Короля и Королевы Мая – выбирали самого сильного охотника деревни и самую красивую девушку, крася их лица черникой и связывая венчальными браслетами, как воплощения богов. Немного побродив меж шатров, где всем желающим разрисовывали лица хной и гадали на птичьих косточках, я была беспощадно затянута в вихрь хоровода, тянущегося вокруг горящего соломенного чучела.

Все омрачало лишь чувство вины, скребущее на душе: где-то там, далеко, эту ночь будет праздновать мой ковен, раздробленный и одинокий без своей Верховной ведьмы. Стараясь убедить себя, что эта разрозненность временна и следующий Белтейн я непременно встречу дома, я позволила празднику вести меня туда, куда ему заблагорассудится.

– Да будут сыты наши семьи и плодовиты женщины! – прокричал кто-то в толпе, и ему эхом вторил еще десяток пьяных голосов.

Коул все это время сидел на подстилке из сена, подпирая собой телегу с зерном и бочками сидра. Сосредоточенно сплетая вместе стебли, он даже не заметил моего отсутствия, пока я не схватила его за руку, чтобы вытянуть потанцевать со мной.

– Идем, сыграем хотя бы в жмурки! Будешь целовать невест наугад, пока меня не найдешь.

– Дай мне еще пять минут!

Коул вырвался и принялся судорожно доделывать венок, внося финальные штрихи: несколько маргариток в центр, еще пара зеленых узелков, немного листочков мяты…

Я вздохнула и, подобрав платье, села рядом, принявшись наблюдать за ним, точнее – любоваться. Его глаза блестели в свете огня, как у ребенка, завороженного новой игрушкой. Пальцы быстро-быстро порхали над безупречными цветками, собирая их воедино, так умело, будто Коул плел венки каждый день. Кажется, он даже высунул язык от стараний, иногда пригубляя мед из кубка, чтобы просушить горло.

Я успела слопать майскую лепешку из кукурузы, когда на голову мне опустилось что-то тяжелое и колючее. Зеленые ветки погладили лоб, а нос припорошило пыльцой. Венок Коул сделал добротный: тугой, красивый и прямо под размер моей головы. В сочетании с розовыми щеками Коула, довольно оглядывающего результат своего кропотливого труда, венок мог означать лишь одно…

– Майская свадьба, – сказала я. – Ты только что взял меня в жены на год.

– А почему только на год?

Я собиралась в красках рассказать Коулу, что такова традиция майской свадьбы Белтейна – проверка союза потенциальных новобрачных на прочность, – но осеклась, поняв, что на самом деле он спросил совсем не об этом.

– Дольше ты не продержишься.

– Это мы еще посмотрим.

Он наклонился, чтобы поправить маргаритки, выбившиеся из зеленого колоска и сползшие мне на лоб. Его дыхание опалило висок, и я повела головой, чтобы встретить его губы. Сухие, со вкусом трав и меда, они были такими теплыми, что согрели бы меня даже в студеную зиму.

– Ох, вам точно пора собирать май, – хихикнула Гён, подоспев как всегда вовремя.

Она плюхнулась на подстилку из сена и принялась плести венок из оставшихся цветков, плотоядно улыбалась белобрысому юноше на другом краю поляны, который тут же поспешил ретироваться.

– Собирать май? – переспросил Коул, и я наклонила голову, судорожно вспоминая, что это за традиция.

Гён вздохнула и зубами переломила пополам стебель, связывая цветы.

– Все парочки уходят в лес после костра, – сказала она, кивнув на нескольких хохочущих девиц, сбегающих от мужчин в заросли с корзинками наперевес. – Всю ночь собирают цветы и хворост, чтобы возложить его на домашний алтарь, а еще занимаются любовью под открытым небом. Чем больше, тем плодороднее будет урожай. У нас в деревне все девушки поголовно лишаются в Белтейн невинности.

– Хм, теперь понятно, почему этой традиции в Шамплейн не было, – пробормотала я себе под нос. – Звучит увлекательно, но день сегодня и так был насыщенный…

– Мы участвуем!

Коул подскочил с места и, преисполненный воодушевлением, поднял меня следом. Схватив с овощных мешков чью-то пустую корзинку, он ринулся в лес, и все, что мне оставалось, – это поспевать за его размашистым шагом под задорный смех Гён, от которого у меня загорелись уши.

– Это мой первый Белтейн в жизни! Хочу как следует повеселиться. Танцы и жмурки точно не мое, сама знаешь, – объяснил Коул на ходу, и в глазах его плескались озорные бесенята, пробудившие древний охотничий инстинкт, ставший животной страстью.

Хоть меня все еще манил хоровод с карамельными яблоками, я не осмелилась возражать: в конце концов, чем бы дитя ни тешилось…

В лесу было так темно, что, завяжи глаза повязкой – ничего бы не изменилось. Пахло прелой листвой, сахарными грушами и лишайником, покрывшим стволы пихт. Лес здесь был необычайно густым для пустыни, явно подпитываемый ковенской магией вместо удобрений: трава росла так высоко, что щекотала колени. В ней трещали кузнечики, а неподалеку ломались ветки под массивными лапами крадущейся пумы. С наступлением ночи животный мир Мохаве оживал, выпуская на волю и жертв, и хищников, но нам было совершенно не страшно.

– Кажется, они хотят, чтобы мы шли за ними, – весело подметил Коул, когда впереди нас загорелась дорожка из болотных огоньков.

Мы послушно последовали за духами, держась за руки и хихикая, словно подростки, ищущие укромное местечко. Это было странно и волнительно – наблюдать, как Майский день переменил Коула. Он не переставал улыбаться ни на секунду: заботливо поправлял мой венок, чтобы тот не свалился, и шествовал на шаг впереди, прокладывая для нас безопасный путь между поваленными деревьями и глиняными ямами. Сбоку зашуршали кусты: кто-то из юношей повалил свою спутницу в траву, и соседняя дорожка из болотных огоньков угасла, выполнив свое предназначение. Мы, стыдливо отвернувшись, последовали дальше, пока впереди не показался голый утес, сокрытый соснами от посторонних глаз.

Правда, уже спустя мгновение нам стало все равно, даже если бы кто-то нас и увидел.

– Мы как-то маловато цветов нарвали, – протянул Коул, перебирая пучки трав в корзине, пока я остывала на его рубашке, впитывая обнаженной кожей дуновение ветра. Его поцелуи приятно остужали те, что оставил на мне Коул несколькими минутами ранее.

– Ничего, сгодится. Они и так должны быть благодарны, что мы «освятили» их почву целых два раза…

– Вообще-то три. Или у тебя два?.. – сощурился Коул, и я засмеялась, притягивая его к себе.

Мышцы ныли, но это не помешало мне перевернуться и, взобравшись сверху, снова вознести почести Белтейну. Спину и ноги облепил песок, в волосах затерялись травинки, а в поднебесье пировали древние боги, но я чувствовала себя абсолютно счастливой. Во мраке были видны лишь очертания Коула: точеный профиль, искусанные припухшие губы, широкие плечи, бледные шрамы, горящая метка на запястье, жесткие кудри и блестящие глаза, сливающиеся с темнотой. В них отражалось сияние звезд и его внутренний огонь, что был ярче и неистовее самого высокого ковенского костра.

Коул подмял меня под себя и, опустившись, поцеловал там, откуда электрические заряды проходили через все тело. Нам даже не нужно было видеть, чтобы знать, как доставить друг другу удовольствие. Сплетение души ведьмы с душой ее атташе, приумножающее каждую ласку стократ.

– Раньше я думал, что мой любимый ведьмовской праздник Остара, но теперь это Белтейн… Да, однозначно Белтейн, – задыхаясь, выдавил Коул, повалившись рядом, когда силы у обоих кончились.

Мы лежали в обнимку на грани сна и яви до тех пор, пока ежевичное небо не раскрасили первые полосы рассвета.

Найти дорогу в деревню не составило труда: было достаточно идти на зов песен и отблески кострища. И то и другое ничуть не утихло к утру. Когда мы с Коулом вышли из чащи, не размыкая рук, сонные и довольные, нас уже ждали.

– Вот и завершилась Майская ночь, – объявила Ворожея, указывая на восходящее солнце. Она стояла в окружении двух других Верховных: на лице самой молодой из них застыло знакомое презрение, а на лице старой – почти материнская нежность. – Вы приняли решение?

Празднество за их спинами было еще в разгаре, но для меня оно исчезло в тот же миг, как встретились наши с Ворожеей глаза.

Коул поставил корзинку, выпутал из волос травинки и снова стал тем, кем пришел сюда. Я, сняв благоухающий венок, тоже.

– Прекрасно, – выдохнула Ворожея не без облегчения. – Тогда приступим.

XI

Призраки и песни

Первый месяц обучения я не забуду никогда, потому что каждый день ловила себя на мысли, что хочу вернуться в ту чертову пустыню-иллюзию и остаться там навсегда.

Мы решили двигаться от простого к сложному, а потому начали с некромантии. Парадоксально, но мастерицей в ней оказалась именно Ворожея. Она – женственная, добрая и буквально источающая праведный свет – управлялась с покойниками так же виртуозно, как с курением трубки, которую смаковала в перерывах между нашими уроками. Оказывается, за деревней Завтра, если спуститься в каменный грот, располагалось кладбище. Старые, покосившиеся надгробия торчали из земли, как зубы уснувшей пумы. Большинство из них представляли собой деревянные доски и каменные валуны, на которых ножом были вырезаны трикветры и имена. Никаких дат – к течению времени в ковене и впрямь относились пренебрежительно. Именно поэтому было так сложно отследить, сколько дней ушло, чтобы сделать из меня маломальского медиума. Удивительно, как Ворожее хватало на это терпения – повторять одно и то же вновь и вновь, перебирать разные методы концентрации, ритуалы, атрибуты, дурманы, зелья…

Иногда мы сидели под соснами на краю кладбища, поедая в обед ломтики хлеба, поджаренные на костре. Прикрыв глаза, Ворожея дымила своей трубкой, отдыхая после болтовни с недавно почившим пастухом, которого она вызвала во время занятия для наглядности. В воздухе пахло ее особым травяным сбором, после которого гранатовые глаза становились рубиновыми, а спирали на щеках и теле начинали сиять. Периодически она передавала трубку мне, но меня едва хватало на две затяжки: янтарный дым клубился во рту и легких, приторно-сладкий, как сахарная вата. Я тут же начинала кряхтеть и кашлять, а Ворожея снисходительно забирала трубку, посмеиваясь.

– Расскажи мне о ней, – попросила она однажды, пока я догрызала картофельные клецки, приготовленные Коулом накануне, а оттого хрустящие на зубах яичной скорлупой.

– О ком?

– О своей атташе, из-за которой ты боишься мертвых. О Рашель.

Я так и замерла с куском еды во рту. Ворожея забила трубку свежей порцией табака и снова закурила, подпалив его собственным дыханием.

– Наверное, ты заметила, что у нас в деревне нет ни одного атташе. Знаешь почему? – Это был риторический вопрос, а потому Ворожея договорила раньше, чем я успела придумать что-нибудь внятное. – Потому что терять их больно, а нашему ковену и так пришлось пережить слишком много боли. Потеря атташе оставляет след не только на коже, но и в душе. Боль пройдет с тобой через все годы и уйдет лишь тогда, когда из этого мира уйдешь ты.

– Какое это отношение имеет к дару некромантии? – нахмурилась я, откладывая клецки и вытирая салфеткой рот.

– Расскажи мне и сама поймешь. Какой была Рашель?

Я замялась, не зная, что ответить. Точнее, не желая ничего отвечать в принципе. Даже с Коулом я избегала этой темы, как огня, не говоря уже о том, чтобы дискутировать об этом вот так за обедом.

– Смелой, – через силу выдавила я, опустив глаза на плетеную корзинку, в которой лежали свежие фрукты и пара кусков пирога. Верховная Шайя оказалась не только мудрой ведьмой, не знающей себе равных в Сотворении, но и прекрасным кулинаром.

Золотой дым змейкой устремился наружу из приоткрытых губ Ворожеи, клубясь над нашими головами. Ее восточная поза со скрещенными ногами напоминала мне о Зои, от которой давно не было вестей. Сережек в ушах прибавилось, как и медных бусин в толстых дредах. Ворожея неотрывно смотрела вдаль, будто горные хребты были живыми и разговаривали с ней, подсказывая, как открыть некромантии мое сердце.

– Еще, – попросила она, затушив трубку. – Как Рашель умерла?

И мне пришлось рассказать. По крупицам Ворожея выуживала из меня событие за событием, заставляя поведать обо всей нашей жизни в бегах. Я рассказала ей о туре по Дели, о месяцах странствий по Европе, о разъездах по Америке, где возле озера Шамплейн нас и нашли… Я рассказала о привычках Рашель и о том, как она любила есть на завтрак яичницу с сыром, макая тост в жидкий желток; о том, как она запрещала мне ходить на свидания из соображений безопасности; как пыталась заменить мать, обучая магии по ее гримуару; как плакала в подушку, борясь с тоской по ней, когда думала, что я не вижу… Я рассказала Ворожее и об языках пламени, съедающих медную гриву и полированный меч, а потом сама не заметила, как перешла к повести о жестоком брате, отнявшем у меня семью.

Постепенно Ворожея узнавала все больше и больше, как того и добивалась. Я начинала доверять ей, верить, прислушиваться. И надеялась, что все это не зря.

Но даже спустя три месяца я так и не освоила дар некромантии.

– Сегодня попробуем по-другому. Оставь гримуар, – велела мне Ворожея, когда мы пришли на наше традиционное место на кладбище, куда приходили каждый вечер за несколько часов до оранжевого заката. – Он тебе больше не понадобится.

Я бросила сомневающийся взгляд на книгу в сизой обложке, с которой никогда не расставалась, и неохотно отложила ее на сложенный платок под пихтовым деревом.

От полуденной духоты шея вспотела, и мне пришлось подвязать волосы резинкой. На кладбище негде было укрыться от солнца – плоская равнина подставлялась под его лучи, как ласковая кошка. Так же поступала и Ворожея. Ведьмы Завтра не просто привыкли к жаре – они заряжались от нее. Будь у Ворожеи возможность нырнуть в солнечное пламя с головой – она бы сделала это, не раздумывая. Пустыня была стихией их ковена, питала и наполняла его жизнью, как он наполнял ее своей магией, взращивая овощные плантации и цветы, которым здесь было не место.

– Оглянись, Одри, – произнесла Ворожея, пройдясь меж надгробий и остановившись на пустыре, с которого открывался вид на все кладбище. – Что ты видишь?

Понимая, что намерения Ворожеи не так очевидны, как мне бы того хотелось, я не стала паясничать и послушно осмотрелась.

– Больше ста… Нет… Больше двухсот ведьм похоронено здесь, – озвучила я, и Ворожея, не глядя на меня, задумчиво кивнула, тем самым веля продолжать. – Нет ни склепов, ни усыпальниц… Здесь все равны и похоронены в ряд, надгробия одинаковые, даже у Верховных, – я ткнула пальцем в изумрудно-серый валун, похожий на гранит: от него тянулся след вибрирующей магии. «Сильная ведьма остается сильной даже после смерти». – К счастью, могил свежих нет, значит, ковен процветает. Хм… Что еще…

Я обвела взором гостинцы, оставленные покойникам в знак, что о них не забыли: у тех надгробий, которые не успело склонить к земле или расколоть время, гостинцев лежало больше всего. Птичьи черепки, прядильные нитки, игрушки из войлока, лоханки с забродившим вином… Подношение даров было священным таинством Завтра. Как только ребенок учился ходить, его приводили сюда – показать, что значит круговорот жизни, и вознести почесть от своего имени, возложив пухлыми короткими ручками пару карамельных конфет на алтарь.

– Хочешь тоже преподнести духам что-нибудь в дар? – спросила Ворожея. Ее шифоновая юбка раздувалась от ветра, а золотой пояс звенел при каждом движении. – Они становятся добрее, когда ты показываешь, что не забыл…

– Боюсь, у меня нет с собой ничего стоящего, – пробормотала я, демонстративно хлопая себя по карманам штанов-шароваров, которые выменяла у старой торговки на свою кофту из синтетики.

Ворожея хитро улыбнулась, вытаскивая из-за спины лоскут красной ткани, который я ошибочно приняла за часть ее юбки. Это был шелковый шарфик с пражского рынка, хранимый годами. Из него торчали облезлые нитки, да и самому шарфу давно было место на помойке, но сердце у меня защемило при одной лишь мысли, что мне пришлось бы с ним расстаться.

– Нет, есть. Этот шарф был бы прекрасным даром для той, кого ты никак не можешь отпустить. Это ведь она купила его тебе…

– Откуда у тебя шарф Рашель? – прошептала я пересохшими губами, шагнув к Ворожее, но она отзеркалила мое движение, сделав равноценный шаг назад. – Извини, но я не собираюсь оставлять его здесь, на кладбище… Он дорог мне как память.

– Почему? – спросила Ворожея так, будто искренне не понимала этого. – Отчего тогда не носишь его вокруг шеи, если он так тебе дорог? Что чувствуешь, когда держишь его в руках? Назови это чувство вслух, Одри…

Я судорожно вздохнула, медленно осознавая, к чему она ведет. Еще один урок. Как бы ни было сложно переступить через себя, это нужно было сделать.

– Я чувствую скорбь, – ответила я тихо, глядя в рубиново-красные глаза Ворожеи и принимая ее вызов. – Поэтому и не ношу. Потому же и не расстаюсь с ним.

– Скорбь… – эхом повторила Ворожея, опуская руку с шарфом, который метался и развевался на ветру, будто прося, чтобы его отпустили. – Ты отрицаешь ее. Вот почему у нас ничего не получается. Виктория ведь говорила, что стихии – это эмоции? Вода – печаль, огонь – ярость, земля – покой, воздух – веселье… Но говорила ли она, что остальные дары тоже олицетворяют чувства? Они глубже, они темнее, но они та тропа через заросли нелюдимого леса, которой нужно пройти. Метаморфоз – это страх, психокинез – уверенность, прорицание – любопытство, исцеление – сочувствие… А скорбь, Одри, – это эмоция некромантии. Без нее ты никогда не сможешь призывать мертвых, ведь они находят дорогу в наш мир именно по запаху нашей скорби.

Я внимательно слушала и запоминала, но что-то внутри не хотело прогибаться под это условие – впускать в себя скорбь. Казалось, если я дам ей хотя бы немного власти над собой, она не оставит во мне живого места: испепелит изнутри, вывернет наизнанку и оставит мертвой. Я стойко вынесла второе расставание с Рашель лишь благодаря тому, что спрятала скорбь в ларец и настрого запретила себе заглядывать внутрь, как в ящик Пандоры.

– Так открой его, – сказала Ворожея, как всегда, вторгнувшись в мои мысли так изящно и осторожно, что я даже не заметила этого. – Возьми шарф и сделай это. – Она решительно протянула его мне. – Ты ведь знаешь заклятие призыва. Ты видела, как я это делаю… Тебе давно нет равных в теории, Одри, но ничего не получается на практике, потому что ты и не хочешь, чтобы получилось. Ты боишься столкнуться с Рашель лицом к лицу? Но неужели ты не хочешь сделать то, что не успела в прошлый раз, – попрощаться с ней?

Я оцепенела под гнетом жестокой правды, от которой убегала все это время. В голове шипел, точно змеиный, ворох мыслей: вдруг, вызвав Рашель, я услышу, что разочаровала ее, уступив Ферн в ту роковую ночь? Или не справлюсь с громовым осознанием, что Рашель ушла безвозвратно, и все, что я могу, – это говорить с ее бесплотным духом?

Я пыталась отгородиться от всего этого, тем самым отгораживаясь от некромантии, но потом…

– Как знаешь, – пожала плечами Ворожея и взметнула красный шарф.

– Нет!

Я вскрикнула, бросившись за шарфом, уносимым душным ветром пустыни. Шелк ускользал сквозь пальцы, развеваясь в воздухе, убегая. Зарычав от злости, я смахнула со лба пот и подскочила, вонзая в край шарфа ногти. В конце концов я победила ветер, но что важнее – я победила саму себя.

На воспаленной ране нужно сделать надрез, чтобы выпустить гной и дать ей зажить.

Я спиной ощутила нежную улыбку Ворожеи: она снова закурила трубку и облегченно осела на землю возле черного надгробного камня, прислонившись к нему спиной и давая мне время пережить это чувство.

То была скорбь, вылившаяся в слезах, учащенном сердцебиении и шепоте, полным силы, от которой горело нутро:

– Revertimini ad me, Rachel Marshall.

Потемневшее небо, недовольное противоестественным действом, вихрь песка, являющий очертания женского силуэта, и жжение на шее от бусин, еще одна из которых явила свой первозданный белоснежный цвет.

– Ну, а остальное ты знаешь, – закончила я свой рассказ, довольно покрутив ожерелье на шее.

Рашель внимательно слушала меня, и ее лицо, выглядящее таким живым и настоящим, скорчилось в неоднозначной гримасе.

– Один дар, – подытожила она, удрученно массируя виски. – За три месяца…

– Так и знала, – насупилась я, водя пальцем по кругу из черной соли, в котором мы сидели, окруженные розмариновыми свечами и блюдцами с водой. Так было проще поддерживать связь длительное время и явить Рашель в мир не обычным миражом, а самой собой. – Это было все, что ты услышала? А как же похвалить меня?

Рашель тяжело вздохнула и улыбнулась, признавая свою вину. Ее глаза, прозрачно-голубые, как драгоценные камни на речном дне, потеплели. Если, будучи воскрешенной Диего, она больше походила на собственную тень, бело-синяя и губчатая, то сейчас она вполне могла сойти за живого человека. Разве что тронешь за плечо – и пальцы провалятся внутрь ватного кокона. Но в остальном… Густые карамельные волосы, тонкие черты лица, смуглая кожа, черточка-шрам на подбородке. Одежда на Рашель была та же, что и в нашу последнюю встречу в ночь бури и Ферн: спортивная майка, пустые кожаные ножны на поясе и эластичные штаны, в которых удобно лавировать между соперниками и кувыркаться. Жаль, что она больше никогда не сможет вновь почувствовать вкус победы.

– Не пойми меня превратно, Одри, – вздохнула она, вновь усаживаясь поудобнее напротив. – Я горжусь тобой и радуюсь каждому твоему успеху, но… надо поспешить.

– Знаю, – согласилась я, бросив болезненный взгляд на календарь, прибитый над шкафом: чехарда дней, зачеркнутых красным фломастером, смешалась в кучу, а оттого не верилось, что уже наступил июль. – Хорошо, что Коул тоже нашел себе занятие: Луна тренирует его почти так же сурово, как ты.

– Ведьма тренирует атташе? – прыснула Рашель, возмущенно сложив руки на груди, и я обрадовалась, что мне хватило ума добавить слово «почти». – Ну и как его успехи?

– Уже обходится без переломов, – улыбнулась я, поправив наручные часы. – Тренировка должна была закончиться в два… Странно, что он еще не дома. Наверняка его снова атаковали местные детишки: они души не чают в нем и его навахоне.

Рашель встала и обошла соляной круг, всматриваясь из-за его границ в интерьер дома.

– Вы неплохо обжились здесь, – подметила она, и я с гордостью поправила фиалковые шторы, привезенные из Шамплейн, с которыми в хижине стало гораздо уютнее.

Теперь все блистало от чистоты, а с кухни вился запах запекающегося мясного рулета. Связки трав по-прежнему раскачивались под потолком на лесках, но вместо паутины по углам свисали только вешалки с одеждой. Я смела все прочие ведьмовские колбы и атрибуты в угол, соорудив домашний алтарь из зеркального трюмо и шерстяного ковра, а кровать отгородила ширмой из ротанга. Черепа животных я решила оставить – они добавляли хижине некоторый шарм. Камин убаюкивающе трещал, распуская по дому запах полыни и кедровых поленьев, а рядом стоял музыкальный проигрыватель – подарок Коула мне на день рождения, который мы отпраздновали тридцатого мая. Передвинув шкаф в другой угол дома, я освободила место для его рабочего стола: сейчас он был завален бумагами, картами и копиями отчетов, которые привозил Сэм к границе вместе с рапортами от Тюльпаны о ситуации в ковене. И Коул, и я работали на два фронта, стараясь помогать друзьям из недр пустыни: я давала Тюльпане поручения по уходу за Шамплейн, а он каждый день помогал Сэму по телефону связывать вместе улики, пытаясь установить личность похитителя детей, которого так и не удалось найти. На пуфике храпел Штрудель, смешно подергивая лапками во сне. Ему новое жилище пришлось по душе больше всего: местные дети постоянно таскали ему то ветчину, то сосиски, поэтому он прибавил в весе килограмма два.

– А это еще что? – Рашель вдруг скептично сощурилась, ткнув пальцем на венок из засохших цветов. От него по-прежнему веяло теплом от кострищ и майской пыльцой. По крайней мере, для меня. – Помолвочный венок Белтейна?.. – Ее нос сморщился. – Ох, Одри, я давно хотела поговорить с тобой кое о чем. Раз Коул опаздывает, думаю, сейчас как раз подходящий момент…

Интуиция подсказала мне, что от этого так называемого «разговора» добра ждать не стоит. Вспомнив разговор с Тюльпаной в парке аттракционов и догадавшись, что Рашель решила наверстать упущенное, я подскочила с места и едва не выпала из соляного круга, споткнувшись о подсвечник.

– Знаешь, даже не верится, что меня так долго не было в Шамплейн! – резко сменила тему я, потянувшись к окну и всматриваясь в мельтешащие силуэты за желто-зеленой листвой, где шумела река. – Хотя бы Морган с Диего иногда наведываются в гости… Кстати, они как раз приехали сегодня. Мне надо проверить их, а то скоро занятие. Теперь я развиваю дар исцеления, а за него из Верховных отвечает Луна, так что… Можешь представить, что меня ожидает в ближайшие несколько часов.

Рашель понимающе кивнула, но ее лицо снова очерствело, стоило мне поднять руки и привлечь ее внимание к моим пальцам: месяц назад тьма Шепота перекинулась на них, окольцевав. Мой неистребимый позор, который теперь можно было спрятать только в перчатках. Все, как и говорила Аврора.

– Ступай. Вызови меня снова, когда будет свободное время. Мне нравится слушать, как ты становишься взрослой.

Я грустно улыбнулась и чмокнула Рашель в щеку, воображая, будто чувствую тепло ее кожи и действительно обнимаю, обхватывая руками неосязаемый дух.

Короткое «Tywyll» затушило все свечи. Я ступила за черту соляного круга и сразу обернулась, но Рашель там уже не было. Схватив панаму и баночку целебной мази, я почесала Штруделя за ушком и выскочила на улицу, спеша покинуть одинокую хижину.

Когда казалось, что жарче уже некуда, следующий день удивлял и превосходил жарой предыдущий. Сегодня Мохаве и вовсе горела, как адово пекло, но возле реки веяло прохладой. Немудрено, что Коул читал отцовский дневник и письма именно здесь, примостившись на скале, подножие которой обтесывало слабое, но упрямое течение. Слышалось ржание лошадей: здесь же было пастбище, где теперь со скакунами деревни перемешались лошади Гидеона, перевезенные Сэмом с фермы. Кэссиди с радостью катала местных детишек в обмен на пару кусочков сахара, а Коул был спокоен за любимых животных, пристроив их в надежные руки. Из-за спины пятнистого жеребца выглядывала лохматая бирюзовая макушка: Морган никак не могла залезть в седло, постоянно заваливаясь набок, а Диего не оставлял попыток ее подсадить.

– Кажется, им не помешает помощь опытного наездника.

Коул подпрыгнул от моего голоса, и очки в тонкой оправе съехали ему на нос, который был весь усыпан веснушками, прибавившимися от постоянного пребывания на солнце. В испачканной льняной рубашке и коротких бриджах, с разбитыми коленями, Коул ушел с головой в чтение письма, подписанного рукой Гидеона: те же закорючки на букве «и», бесконечные запятые вместо точек, плавный наклон… И повтор тех же слов, которые были его девизом: «я должен», «все в порядке», «так надо».

– Вижу, ты занят…

Я присела рядом, прижимаясь к Коулу, и он обнял меня свободной рукой, удерживая второй кипу писем, чтобы та не разлетелась. В пустыне всегда было ветрено, как в горах: даже октябрь в Вермонте казался спокойнее и покладистее, чем лето здесь.

– Я знаю, ты думаешь, что Гидеон пишет все это под диктовку Ферн… – пробормотал Коул, пока я откупоривала баночку с мазью. На его щеке алела свежая ссадина, продолговатая и ровная, похожая на те, что он приносил с тренировок, когда Луна использовала хлыст. – Но он утверждает, что Ферн сама разрешила ему общаться со мной. Это ведь ее костяные голубки приносят письма. Они даже вместе помогли Сэму переправить лошадей в Завтра, представляешь? – Коул поморщился, но вовсе не от боли, когда я покрыла его ссадину тонким слоем серебряной субстанции с экстрактом шалфея и волчьей слюной. – Я заметил еще кое-что. Гидеон все чаще говорит о Ферн, как…

Он вдруг замялся, растеряв все слова, и я нетерпеливо подтолкнула его:

– Как?

– Как я говорю о тебе.

Стянув очки, Коул подогнул ноги и повернулся ко мне лицом. Его ладони были плотно перебинтованы, чтобы дать избитым костяшкам пальцев зажить, а кудри порядком отросли, прикрывая кончики ушей. Теперь из них торчало несколько перьев черного кондора с деревянными бусинами, дарованных лесными охотниками, а на шее красовались медные пластины. Я очертила их пальцами, пораженная тем, насколько же быстро Коул полюбился местным жителям. Почти каждый день какая-нибудь престарелая ведьма цепляла на него свой амулет с рунами отваги или защиты от плотоядных вендиго, трепет перед которыми передался им от индейцев, что жили здесь раньше.

– Гидеон будто и впрямь начинает доверять Ферн, – хмыкнул Коул мрачно, перечитывая письмо. Бумага, много раз скомканная, уже сделалась мягкой в его руках. – Сама послушай: «Ферн творит ритуалы иногда столь же красивые, сколь и пугающие. Сейчас мы в Мехико, улаживаем какие-то дела с ее старым знакомым. Она терпеть не может их засушливый климат, кактусовую водку и острую пищу, поэтому приходится искать ей рис там, где продаются только буррито. Странно, но Ферн почти не говорит об Одри и своем прошлом, хотя я часто спрашиваю ее об этом. Рад, что вы в безопасности и нашли пустынный ковен. Надеюсь, Меркурио и Кэссиди с остальными тоже там нравится. Постарайся не делать глупостей – оставь их в этот раз мне».

Я задумчиво постучала пальцем по подбородку.

– А что не так? Кактусовой водки и я боюсь. После нее даже имени своего не вспомнить! – Заметив, что Коула, перечитывающего письмо снова и снова, моя шутка никак не развеселила, я неохотно посерьезнела: – Я не верю, что кто-то может полюбить Ферн. Тем более твой брат, который вообще ведьм на дух не переносит. Но… кажется, он знает, что делает. Может, стоит ему довериться? Ты ведь не рассказал ему о моем видении?

Коул вздрогнул, качая головой, отчего я нечаянно чиркнула мазью ему по носу.

– О том, где он убивает себя, чтобы тем самым убить Ферн? Нет, конечно! Я боюсь, что это и запустит цепочку трагических событий. Ну, знаешь, как эффект бабочки… Вдруг именно из-за того, что я расскажу, ему и придет в голову эта идея?

– Жалко, здесь нет Зои. Она бы подсказала, возможно ли это, – пробормотала я, смотря на пастбище, где Морган снова навернулась с седла. – Кстати, о ней… Ни письма, ни весточки. Будто в воду канула! И костяные голуби не возвращаются из Нового Орлеана, сколько ни отправляй. Я переживаю, как бы война Вуду не разрешилась в пользу Рафаэля.

Коул задумался, раскачиваясь на камне взад-вперед так, что почти дотягивался пальцами босых ног до кромки воды.

– Если ты поняла все верно и Зои действительно Мари Лаво… – протянул он, кусая нижнюю губу, пока я заканчивала обрабатывать пару ссадин на его шее и закручивала баночку с мазью. – Выходит, Рафаэль – ее сын. Сомневаюсь, что он может стать ей серьезным соперником. Я слышал, Мари Лаво была на короткой ноге не только с местными авторитетами, но и со всем пантеоном лоа… А значит, с Зои все будет в порядке. Один Барон Суббота чего стоит! Он уж точно позаботится о ней.

– Князь смерти? Этого я и боюсь, – призналась я и забрала из стопки писем Коула одно, которое выбивалось. Оно было коричневым, плотным и почти рельефным, исписанным крючковатым почерком.

Письмо это прибыло в красном конверте с сургучной печатью в виде тюльпана – и не нужна была подпись, чтобы понять, от кого оно.

– На территории Шамплейн поселились неприкаянные, – прочитала я вслух, коря себя, что оставила ковен, когда была так ему нужна. – Впервые с той поры, когда Джулиан вырезал целую семью ведьм… После того инцидента все неприкаянные разбежались с наших земель от греха подальше, но теперь, прослышав, что в Шамплейн снова стало безопасно, вернулись. Это плохо.

– Разве? – вскинул голову Коул, щурясь от солнца. Серебряная мазь на его щеке блестела, словно поцелуй фейри. – Вдруг кто-то из них захочет примкнуть к ковену? Мы ведь столько времени за ними гонялись, а тут вот они – прямо на блюдечке…

– Увы, но большинство неприкаянных отмороженные на голову. Где они – там и проблемы. Тюльпана пока справляется, но нужно заканчивать обучение и возвращаться домой как можно скорее. Если кто-нибудь прознает об отсутствии Верховной, следом полезет и всякая демоническая шваль! Змеи любят нагретые камни.

Коул вздохнул и, собрав письма обратно в стопку, перевязал их войлочным шнурком.

– Кстати, об обучении… Луна сказала, что будет ждать тебя в пещерах О’Гри.

Я кивнула, запрокидывая лицо к небу: оно, напоминая монолитный лазурит, не ведало ни облаков, ни дождя. В нем парили темные крикливые птицы. Одну из них подбила охотничья стрела: птица камнем упала вниз и утонула в чаще зеленого леса вдалеке, чтобы стать чьим-то ужином. Там же, за деревьями, если пересечь реку и минуть кладбище Завтра, притаилась пещера из темно-фиолетового камня. Именно оттуда чаще всего доносился грохот и деревню накрывали пыльные завесы: в пещерах О’Гри обвалы были обыденностью, поэтому я старалась держаться от них так же далеко, как от Джулиана.

– Первое занятие и уже в смертельно опасных условиях? Она решила не церемониться, – ухмыльнулась я, спрыгивая с камня следом за Коулом, любезно подавшим мне руку. – Хочешь пойти со мной?

– Хочу. Всегда хочу, – тепло улыбнулся он, пряча письма за сыромятный ремень и целуя меня. Его дыхание было горьким и пряным от тех жевательных трав, которые заменяли местным зубную пасту. – Но сначала мне надо в душ. А еще Гён зачем-то просила подойти к можжевельнику, сказала, ей нужна какая-то услуга…

– Гён?.. Кажется, кто-то по уши в тебя втрескался, – рассмеялась я, на что Коул поежился.

– Ну уж нет!

– Если что – кричи. Или беги.

Коул закатил глаза и медленно отстранился. Проводив его взглядом до хижины, в дверях которой он скрылся, стараясь не морщиться и не показывать, как ноет у него все тело после тренировки, я оглянулась на пастбище. Там Морган уже вовсю рассекала верхом на строптивом Меркурио: он послушно шел туда, куда ей было нужно, даже не дожидаясь команды шенкелем. Они будто понимали друг друга без слов – даже Коул не управлял Меркурио так умело. Диего предпочитал держаться поодаль, мрачно наблюдая за ними со стороны. Когда я подошла, он объяснил почему:

– Она постоянно ходит за нами. – Диего щелкал портсигаром, но не закуривал. – Смотрит на нее, как сладкоежка на пирожные. Я знаю, о чем она думает… Они хотят забрать Морган себе.

Я не сразу поняла, о чем он говорит, но, оглянувшись, заметила ее. Верховная Шайя. Она была здесь все это время: довлела незримой тенью над пастбищем, притаившись за рыбацкой лачугой с веретеном в руках. Морщинистые пальцы ловко орудовали нитками, сплетая ловцы снов, которые она мастерила безостановочно один за другим. Однако все ее внимание было приковано лишь к Морган: она улыбалась, когда та с визгом перепрыгивала на Меркурио очередное препятствие, и хмурилась, когда Диего подходил к ней слишком близко. Деревянный гребень едва сдерживал ее пушистые седые волосы, а мешковатая одежда прятала одутловатую фигуру. Шайе было по меньшей мере триста лет – рекордный возраст для ведьмы, не прибегающей к темным практикам для продления жизни. Ростом она едва доходила мне до подбородка, сутулая и иссыхающая. Нам почти не доводилось общаться – Шайя была для деревни чем-то вроде матриарха, звеном между прошлыми поколениями и нынешними. Все, чем она занималась, – принимала в шатре просящих и плела ловцы снов, которые затем отвозились в города людей и продавались как сувениры.

– Шайя говорила, что ей нужно от Морган? – спросила я, когда Диего спрятал портсигар и начал махать Морган рукой, чтобы та заканчивала свою конную прогулку. От настойчивого присутствия Шайи даже мне становилось не по себе.

– Она вообще никогда не говорит, но мысленно кое-что мне сообщила…

– И?

– Шайя, Ворожея и Луна хотят обучать Морган. – Диего выплюнул эти слова с такой ненавистью, будто они покушались на ее жизнь, не меньше. Очевидно, терпеть конкурентов в наставничестве для него было столь же болезненно, как для меня – Ферн в качестве альтернативной Верховной. – Думают, я не справляюсь с ролью учителя и они способны дать ей гораздо больше… Пф-ф!

– Но ты так не считаешь? – спросила я осторожно, и Диего тряхнул головой, как делал вороной конь Морган, когда она хлопала его по шее.

– Конечно, нет! Я ни за что не отдам ее каким-то диким ведьмам с пустоши, которые даже про укладочный гель для волос не слышали. Морган здесь не место… И такие учителя ей тоже ни к чему. Я и без них знаю предостаточно.

– Достаточно, чтобы учить саму Эхоидун? Ты слишком самонадеян, мальчик.

Мы вздрогнули, вдруг обнаружив, что там, где стояла Шайя, ее больше нет: она очутилась за нашими спинами. Однако не без помощи Ворожеи, голос которой и прозвучал, низкий и теплый, как солнечные лучи. Она тоже стояла позади нас, придерживая Шайю под локоть.

– Морган не может быть ведьмой твоего ковена, Одри, – произнесла Ворожея как можно мягче. Ее длинные многослойные юбки ласкали песок. – Это не в природе Эхоидун – быть в чей-то тени. Сейчас она юна и неопытна, но океан времени обточит даже самое острое стекло. Ей нужны настоящие учителя, и… – Ворожея осеклась, наклоняясь к старухе: та что-то зашептала ей на ухо одними губами. Ворожея кивнула и, откашлявшись, договорила: – Пока Шайя жива, она может дать ей гораздо больше, чем сотня ковенов со всего мира. Поверь мне: Морган это нужно…

– Ей нужна семья! – перебил ее Диего, выступив вперед, на что удостоился от Ворожеи по-матерински строгого взгляда. – Вы говорите так, будто знаете ее. Эхоидун – это не вся Морган, а лишь одна из ее сторон. О той Морган, что все еще маленькая девочка-подросток, нуждающаяся в друзьях и любви, вы подумали?

– Ты воспитываешь тигра, как котенка, – сказала Ворожея, и васильковые глаза с вызовом посмотрели в гранатово-рубиновые, похожие на капли кьянти. – Колдун, забывший свое племя и зовущий себя неприкаянным после того, что сделал для тебя Микаэлл. Тебе едва исполнилось сто лет… Что ты можешь знать об истинном колдовстве, не требующем заклятий и ритуалов, основанном на чистой экспрессии? Хочешь быть учителем? Тогда поступай, как учитель: сделай так, как будет лучше для твоей ученицы, а не для тебя.

Диего поджал губы, но слова бурлили в нем, готовые сорваться и разжечь огонь войны. Пальцы в агатовых перстнях сжались, и я подалась вперед, упираясь рукой ему в грудь, которая уже выгнулась колесом. Шайя снова что-то беззвучно зашептала себе под нос, качая головой, и ее пальцы забегали быстрее, сплетая нитки ловца снов, будто это ее успокаивало. Или должно было успокоить нас.

– Что происходит?

Появление Морган было как никогда кстати: она спрыгнула с Меркурио, чуть не зацепившись за стремя, и бросилась к нам, почуяв неладное. Я мысленно благословила ее за внимательность и подтащила к себе одной рукой, другой оттаскивая Диего за край дырявой майки.

– Ничего такого, что не могло бы подождать до вечера. Мне уже пора к Луне на занятие… Хотите со мной? Заодно покажу местные пейзажи. Здесь столько песка и грязи, просто загляденье!

Морган была готова продать почку за новые магические впечатления, поэтому мигом обо всем забыла и закивала головой, не замечая, с каким благоговением Ворожея с Шайей взирают на нее. Еще немного – и преклонят перед ней колени.

– Идем, – с нажимом в голосе повторила я, толкая пыхтящего от злости Диего в спину, чтобы увести подальше от спевшейся парочки Верховных.

Он фыркнул и обнял Морган за плечи, закрывая от них. Она оцепенела, но если прежде такое оцепенение было вызвано девичьим смущением, в этот раз было нечто иное… Морган помрачнела и свела брови на переносице, застыв на месте, едва мы успели сойти на тропу, ведущую к пещерам О’Гри. Выскользнув из-под тяжелой мужской руки, Морган вернулась на несколько шагов назад и обернулась.

– Нет, – сказала она, громко и с надрывом. Там, на пастбище, все еще стояли Ворожея и Шайя, глядя нам вслед. – Нет!

Затем Морган развернулась и, схватив растерянного Диего под руку, кинулась дальше по тропе. Ее немой диалог с Верховными Завтра остался для меня секретом, но, видя разочарование на их лицах, я догадывалась, о чем он был. Им хватило всего несколько секунд, чтобы передать ей свое предложение, а Морган – чтобы им отказать.

Я поспешила догнать их, борясь с осознанием, что, возможно, мы с Диего и в самом деле не можем мыслить здраво, прикипев к Морган не как к ведьме, а как к другу. Но, отбросив эти сомнения до лучших времен, я сосредоточилась на деле – пришло время постигать дар исцеления.

Пока мы проходили по деревне, нас окружила толпа жителей. Главной диковинкой для них был Диего: одетый в стиле панк-рок, он вызывал у местных откровенный культурный шок. Девушки румянились и пихали друг друга в бок, кивая на его рваные джинсы и взъерошенную синюю голову, выбритую на висках. Несколько бабушек и вовсе попытались всучить ему вязаные свитера, приняв за уличного оборванца. Зато все завидовали его татуировкам и металлическим украшениям на лице: в первые полчаса пребывания Диего стал знаменитостью среди охотников. Они до последнего не верили, что его кожа покрыта «вечными чернилами», а не хной, которую можно стереть в любой момент, хорошенько послюнявив.

В отличие от него, не изменяющего своему амплуа закоренелого разгильдяя, Морган за эти месяцы изменилась до неузнаваемости. Ее пшеничные волосы отросли до плеч, а в гардеробе поселились модные джинсовки, скини и кеды. Минимум пудры и румян, но ягодно-малиновые губы и подведенные стрелки. В ушах прибавилось несколько свежих проколов: теперь на правом ухе торчала золотая звезда, которую я однажды видела в шкатулке Диего.

Протолкнувшись к жилым домам, откуда до пещер рукой было подать, мы вынужденно притормозили у одной из лачуг. Оттуда, размахивая кочергой, нам наперерез бросилась краснощекая женщина, сыплющая ругательствами на валлийском.

– Воры! – разобрала я в вихре ругани, а следом мне в руки прыгнуло что-то толстое и пушистое с куском свиного окорока в зубах.

– Мое! – зашипел на женщину Блуд, вгрызаясь в кусок украденного мяса и пряча сальную морду у меня на груди.

– Не поймаешь, не поймаешь! – заурчал ехидно Спор, наворачивая круги по крыльцу с колье из вяленого мяса на шее, нанизанного на веревку.

Под ногами у взвизгнувшей Морган промчался третий клубок: распушившись, Эго рычал на всех подряд, держа в пасти треплющуюся тушку цыпленка.

– Rhowch ef yn ôl! – вскричала женщина, замахиваясь на него кочергой.

Я выставила вперед руки, бессвязно бормоча избитые извинения, которые все жители Завтра слышали уже не раз с тех пор, как хвосты Эго, Спора и Блуда развязались. Я не заметила, в какой именно момент это произошло и почему, но шорох они навели знатный. Даже ачери не наносили индейцам столько ущерба, сколько его нанесли гримы несчастному поселению всего за несколько месяцев. Только в отличие от капризного демона, шеду было не изгнать: вечно голодные, хитрые и вредные, они всегда умудрялись сытно отужинать за чужой счет, пробираясь в чей-нибудь хлев или подвал с соленьями. Каждую неделю мы с Коулом просыпались от настойчивого стука в дверь и требований приструнить гримов, отбившихся от рук, и каждую неделю они клялись исправиться.

Но тщетно.

– А ну отдай! – воскликнула я, пытаясь вырвать из зубов Блуда окорок, чтобы вернуть женщине. Тот загудел и цапнул меня по ладони до крови, вырываясь. – Монтаг! Сейчас же возьми себя в руки! Ты же мой гений, ищущий, покровительствующий и все такое… Веди себя прилично!

– Мое! – повторил Блуд, осклабившись, и лишь вместе с Диего я смогла отбить окорок обратно.

– Еще раз извините, – выдавила я, возвращая ворчащей женщине то, что мне удалось спасти: половину связки облизанного мяса, цыплячьи перья и погрызанный окорочок. – Этого больше не повторится. Честно-честно!

Женщина фыркнула и, подбоченившись, заперлась в доме, громко хлопнув дверью напоследок. Придя в себя, гримы поджали хвосты и сгруппировались, прижавшись друг к другу. Их черный мех слипся: протрезвев от алчности и осознав, что его ждет, Монтаг сросся в единое существо, чтобы было не так страшно.

– Это уже седьмой раз, когда вы меня позорите! – процедила я, нависнув над гримами, слишком взбешенная, чтобы позволить себе растаять от жалостливого блеска шести красных глаз. – Ворожея разрешила вас выпустить, чтобы вы гуляли, а не чтобы жрали все, что неровно лежит! Мое терпение лопнуло. Теперь я точно запихну вас обратно в браслет!

Эго испуганно мяукнул и нырнул за спину Морган, а следом за ним и остальные. Зная, что она питает нежность ко всем животным без разбора (даже демоническим), они хором заурчали, ластясь к ее ногам.

– Да ладно тебе, Одри! Может, они просто были очень-очень голодны? – вступилась за них Морган, взъерошив Блуду холку.

Я закатила глаза и глубоко вздохнула, слыша многозначительный кашель Диего за спиной. Тот стучал пальцем по своим наручным часам-скелетонам, напоминая, что я наверняка уже опаздываю к Луне.

– Разберусь с вами потом. А сейчас марш домой! И чтобы ни носа за порог!

Все трое гримов юркнули в кусты, урча проклятия на латыни, которые я им еще обязательно припомню.

Остаток нашего путешествия до пещер О’Гри обошелся без происшествий. Уже через пять минут мы пересекли исток реки по деревянным плотам и встретились лицом к лицу с древними скалами. Свод пещеры, покрытый красной глиной, был изрезан петроглифами, как и монумент в центре деревни – настоящие наскальные рисунки коренных племен. Животные тотемы, охота на пум, история сражений, имена шаманов – пещеры О’Гри были настоящей галереей прошлого. А еще здесь было холодно и влажно: по рельефным стенам, блестящим и синим, как лазурит, стекала вода.

– Соленая, – обнаружил Диего удивленно, обмакнув пальцы и лизнув их.

– Да, пещеры О’Гри еще называют «плачущими». В деревне детям любят рассказывать сказку, будто это слезы дочери индейского вождя, убивающейся по возлюбленному, которого слепили для нее из глины. Увы, он растаял под солнцем, когда случайно задержался на празднике до рассвета, чтобы попросить у вождя ее руки… После этого бедняжка пришла в О’Гри и провела здесь остаток своих дней, пытаясь слепить возлюбленного заново, – поведала я, отодвигая поросли липкой растительности и освещая себе путь мерцающими чарами.

Диего фыркнул, а Морган зачарованно вздохнула.

– Как романтично! – прощебетала она.

– Романтично? – переспросил Диего пренебрежительным тоном. – В том, чтобы положить всю свою жизнь на алтарь любви, нет совершенно ничего романтичного. Однажды ты поймешь.

– Или ты, – пожала плечами Морган, отворачиваясь.

– На самом деле причина в солевых отложениях внутри скал, – решила добавить я, пока они не поссорились, как тогда в особняке, когда Морган доказывала Диего, что все люди произошли от Адама и Евы. – Они попадают в воду и делают ее соленой.

Морган буркнула что-то о том, что выбирает романтику, а не науку, и прильнула к следующему петроглифу в виде парящего орла. Ее любознательности и тому, как жадно она вбирала в себя каждую крупицу не изведанной для нее культуры, мог позавидовать любой ребенок. Она бегала от одной стены пещеры к другой, пытаясь поймать серебряных ящерок, спасающихся от нашего вторжения бегством. Диего едва успел подхватить ее под локоть, когда она поскользнулась на блестящем камне.

– А Луна не сказала, где именно будет ждать? – поинтересовался он, запихивая в карман флуоресцентный мох, который был на вес золота в некромантии. Им был покрыт весь потолок пещеры, отчего ее заливал прохладный голубой свет, будто от роя светлячков.

Я покачала головой, прислушиваясь к пустой звенящей тишине. Ни знака, ни голоса… Луна должна ждать внутри пещер, но где именно?

Мы двинулись исследовать скалу изнутри. Где-то капала вода, собираясь в ручей, бегущий между расщелинами в полу. Иногда мха на потолке было так много, что свет начинал слепить глаза, а иногда мы почти погружались в кромешную темноту. По мере приближения к сердцу горы потолок пещеры обрастал зеркальной солью: в ней можно было различить наши кривые силуэты и разглядеть что-то, приближающееся к нам. Но мы заметили это слишком поздно…

Уже спустя секунду «что-то» смачно впечаталось в меня, едва не сбив с ног. Сквозь собственный крик я расслышала глухую брань, а затем разглядела кофейные кудри и напуганные карие глаза, вбирающие в себя сияние мха и кажущиеся янтарными.

– Одри?!

Коул поймал меня в объятия, не дав упасть, но тут же отстранился, чтобы посмотреть мне за спину и увидеть Диего с Морган, плетущихся позади.

– Что вы здесь делаете?

– Провожаем Одри на занятие к Луне, – ответил Диего, сощурившись. – А ты?

Коул озадаченно огляделся, будто сам пытался ответить на этот вопрос. На его поясе висел навахон, перевязанный красными атласными нитями, но одежду он сменил: чистая льняная рубашка и свободные штаны, как у местных охотников.

– Мы с Гён встретились у можжевельника, а потом она побежала куда-то сюда. Велела мне не отставать, но… Я все-таки отстал, – пробормотал Коул, кладя ладонь на рукоять клинка. – Вы ее, случайно, не видели?

– А ты Луну не видел?

– Нет…

– Одри, – позвал меня Диего, и я кожей почувствовала, как заклубилось вокруг напряжение вместе с пылью, поднявшейся в воздух от дрожания стен. – Что-то не так. Надо уходить отсюда. Живо!

Он схватил Морган за шкирку и втолкнул обратно в туннель, но не успели мы сделать и шага, как посыпались камни. Мягкая вибрация глубинного течения стремительно нарастала, пока не обернулась землетрясением, от которого пещеры заходили ходуном, как зверь, пробудившийся от спячки. На нас посыпалась красная крошка, а затем рядом упал первый валун, закрывая пути к отступлению.

– Одри, назад!

Коул дернул меня к себе за миг до того, как обвалилась пещера, и на том месте, где я стояла, образовалась груда камней. Летя кубарем, я успела лишь мельком увидеть, как обрушивается потолок на Диего. Морган подскочила к нему, подставляясь под обвал, и очертила взмахом руки круг над их головами. Ей не нужны были слова, чтобы колдовать: пшеничные волосы всколыхнулись, озаренные светом мха и первозданным золотом, а потом камни заслонили мне обзор, окончательно разделив нас.

– Коул?..

Я надрывно кашляла, пытаясь отдышаться и найти силы подняться с коленей, разбитых о камни. Первым делом я ощупала собственный живот: его разрывало от боли, будто меня пронзили копьем. А затем я сфокусировала взгляд на тени, распластанной впереди, и поняла, что спутала свою боль с чужой. Длинные ноги торчали из-под кучи увесистых камней, и мое сердце пропустило несколько ударов. Метка на запястье горела огнем.

– Коул! Berkano gebo!

Я поспешила к нему, разгребая завал камней и руками, и магией, чтобы снять массивные валуны с Коула. Почти раздавленный, он лежал без сознания и не двигался, пока я осматривала его лицо, перепачканное в грязи, и трясущимися пальцами ощупывала целые кости.

Ни пятнышка крови на коже, земле или одежде – я должна была бы радоваться, но знала, что это к худшему: если кровь после такого удара не льется наружу, значит, она изливается внутрь.

– Коул! Очнись! Ну же!

Он измученно застонал, пытаясь приподнять голову, но та запрокидывалась обратно. Его губы побелели, покрытые соляной пылью, а каждый выдох сопровождался булькающим звуком. Содрогнувшись лишь от одной мысли, что так может звучать лопнувшее легкое, я попыталась осторожно усадить его, но передумала, когда Коул вскрикнул, схватившись за бок.

– Я… в порядке…

– Неубедительно, – буркнула я, оглядываясь на завал, по другую сторону которого слышались смазанные голоса: Диего и Морган пытались докричаться до нас и узнать, все ли в порядке. – Так, будь здесь. То есть… лежи и не шевелись, ладно? Я сейчас. Уверена, Луна и Гён где-то поблизости.

– Одри…

Коул попытался сказать что-то еще, но уронил голову на землю и закряхтел. Не теряя ни минуты, я поднялась на ноги и прильнула к завалу, пытаясь убрать несколько мелких камней, чтобы расширить просвет.

– Морган! Диего! Коулу нужна помощь. Эй… Вы там? Вы слышите меня?

Но они не слышали. До меня доносились обрывки их причитаний и наши с Коулом имена, но что-то заглушало их, как и мой голос. Пещера была не просто завалена, разделенная валунами на две половины… Она была заколдована: все звуки вязли и тонули в плотном горячем воздухе, а сам завал не поддавался ни на ручные, ни на магические манипуляции, удерживаемый невидимыми путами. Камни было не сдвинуть, а до Диего и Морган – не докричаться.

Раздраженно пнув неподатливую преграду, я вернулась к Коулу и обнаружила его уже сидящим. Привалившись к светящейся стене спиной, он выплевывал себе на колени что-то темное и вязкое… В пещере запахло медью и отчаянием.

– Я же велела тебе не двигаться!

Но Коул не послушался, а потому харкал кровью так сильно, что, казалось, вот-вот выплюнет поврежденные органы. Руки у меня тряслись, когда я попыталась протереть его лицо, помогая не захлебнуться и убирая со лба влажные кудри.

– Что же делать… О Баал… – бормотала я, пока крутила головой, осматривая пещеру и разрываясь на части от выбора: оставаться на месте и ждать подмогу или искать выход, чтобы позвать ее. Тащить Коула с собой или не беспокоить лишний раз? Куда бежать? Почему я послушалась Ворожею и оставила чертов гримуар дома, когда он так нужен?!

Тело бил озноб, и меня всю колотило, как от самого страшного в мире похмелья. Все прочие мысли вытеснила лишь одна, до боли знакомая, а оттого еще более кошмарная: «Он не умрет». Я судорожно прислушивалась к хриплому и поверхностному дыханию Коула. Он закрыл глаза, отчего и вовсе стал походить на мертвеца: пепельно-бледный, в окровавленной одежде, с рябиновыми губами и изодранными в мясо ногами, которыми даже не мог двигать. И неизвестно, сможет ли когда-то.

– Раз кузнечик, два кузнечик…

Я вздрогнула, выдернутая из тисков ужаса, и оглянулась на Гён, по-птичьи сидящую на камне и грызущую сырой кукурузный початок. В лоскутах белой парчи, обмотанных вокруг плоской груди и бедер, она не замечала нас, увлеченная борьбой двух скорпионов на земле. Пришлось кинуть в нее мелкий камешек.

– Ой, Одри! Привет. – Гён улыбнулась, обнажая острые зубы, в которых застряли желтые зернышки. – А что вы здесь делаете?.. Снова решили уединиться? – Взглянув на свой погрызенный початок, она протянула его мне: – Хочешь кукурузку?

Я открыла рот, переполненная яростью настолько, что от моего крика пещера едва не обвалилась во второй раз:

– Это все ты!

Гён заморгала, посмотрев по сторонам, словно я могла обращаться к кому-то еще.

– Что я? – спросила она невозмутимо, цепляя на мизинец одного из скорпионов.

Я встала с коленей, пыльная и грязная, чувствуя, как с кончиков пальцев капает кровь Коула.

– Это ты заманила Коула в пещеры! – воскликнула я, медленно связывая события воедино. – Вы с Луной все продумали, не так ли? Решили мотивировать меня постичь дар исцеления? Вы перестарались – Коул умирает! Сейчас же беги за Луной и приведи ее сюда, иначе я сровняю весь Завтра с землей!

Гён перестала жевать и ощерилась. Ее глаза опасно сузились в два темных просвета, и я увидела ее удлинившиеся и заострившиеся ногти.

– Не разговаривай со мной так…

– О, что, не нравится? А мне не нравится, когда вы превращаете моих друзей в игральные пешки. Приведи. Сюда. Луну! Баал вас всех побери!

Бессильная злоба смешалась со страхом, отравив мой рассудок. Я подалась вперед, выбивая из руки Гён недоеденный початок. Тот покатился по камням, и Гён ахнула, будто потеряла самое ценное сокровище на свете. Рот ее раскрылся, испещренный акульими клыками, а затем она вцепилась мне в руку. Я взвизгнула и ударила наотмашь: укус ачери был несравним с животным – гораздо глубже и свирепее. Из неаккуратной раны, занимающей половину предплечья, брызнула кровь вместе с вязкой зеленой слюной. Пока я останавливала ее, шипя от боли, Гён уже исчезла, растворившись в темноте соседнего туннеля.

– Одри…

Свет мха окрашивал лицо Коула в бирюзу, а текущую по его лицу кровь – в огненную лаву. Он приоткрыл глаза, застеленные пеленой уходящей жизни, и посмотрел на меня.

– Ты справишься.

Я упала рядом с ним на колени, не замечая ни ноющих царапин, ни пульсирующий след от демонических зубов, по форме напоминающий волчий. Шершавые пальцы сжали мои. Я сглотнула сухость во рту, пытаясь взять себя в руки и кивнуть.

– Это наверняка все происки Луны… Какое-то упражнение… Испытание… Они с Ворожеей все равно вылечат тебя, если поймут, что я не справляюсь…

– Я все еще охотник, Одри, – напомнил Коул сквозь стон, и меня прошиб холод. – Но я твой атташе. Лишь твоя магия действует на меня.

Коул был прав. Никакая Луна не поможет. И Ворожея тоже. Спасти жизнь Коулу могу лишь я. Ну конечно…

– Катись оно все пропадом! Как только я тебя вылечу, мы возвращаемся домой. Хватит с меня этих убийственных занятий и пауков в волосах поутру!

Коул выдавил вялый кивок. Кровь градинами копилась в уголках его рта, змейкой стекая вниз, и я утерла ее рукавом платья, сотрясаясь в истеричных рыданиях и проклятиях.

«Спасай своего атташе, Верховная Одри, если не хочешь заполучить еще один могильный камень на свое тело».

Я не разобрала, чьи это мысли – мои собственные или чужие. Они звучали глумливо, заставляя меня взглянуть на черную метку на моем запястье. Мне показалось, что та белеет с каждой секундой, становится все прозрачнее… Связь, которая угасала так же, как угасал Коул. Время шло на секунды.

– Rhowch ef yn ôl yn ei iechyd…

Я разорвала на животе Коула рубашку и осмотрела лиловые кровоподтеки, медленно проступающие под кожей. Она у него была холодной, как ночная река Мохаве, а сломанные ребра проминались под пальцами, словно пластилин. Я мягко огладила их, крепко жмурясь.

– Adennill, fy warrior… Adennill… Ну же, Adennill!

Я повторяла главное заклинание исцеления, как заведенная, пока оно не превратилось в сплошной набор звуков – всхлипов, стонов, икоты. Я теряла контроль над собой, пока Коул вдруг не замер, перестав трепыхаться от боли под моими прикосновениями. Мое сердце замерло вместе с ним.

– Коул?.. Нет! Anadlu…

Я закатала рукава платья, обнажая чернильные вены, что качали тьму, как родную кровь, и меня озарило: Шепот, метка и милосердие. У меня три оружия против любого врага – даже самой смерти! Вместо того чтобы использовать что-то одно, почему бы не объединить их?

– Adennill, мой атташе, rhowch ef yn ôl! – воскликнула я и вцепилась пальцами в живот Коула с такой силой, что ногти вошли ему под кожу. Насильно открыв нашу с ним связь, заставив себя ощутить ту же боль, что чувствовал он, я зажгла наши метки оранжевым огнем и зашептала, связывая несвязуемое: – Пусть кровь врагов по Хельхейму бежит – она моего атташе как мед напоит. Пусть покроют их тело наросты – у моего атташе вырастут новые кости. Пусть жизнь, как раньше, в нем забурлит – мой атташе даже Хель в бою победит. Я сердце его вновь заведу, отняв у других все, что своим сочту! Anadlu…

Взывая к Шепоту как к своей части, взывая к клятве Коула и собственному милосердию, как к эмоции седьмого дара, я зажмурилась и продолжила повторять одно и то же. До тех пор, пока не сорвался голос и заклятие не сделалось совсем беззвучным, растворившись в тишине, которая была пыткой для тех, кто так жаждал чуда. Эта тишина казалась мертвой, и я боялась открывать глаза, не представляя, как вынесу это – стеклянные карие глаза, уставившиеся в потолок, и новый розовый рубец, как тот, что уже красуется на моем предплечье в память о Рашель.

Но нет, метка по-прежнему была черной.

Она стала первым, на что я осмелилась посмотреть, уткнувшись носом в свое плечо и с трудом приоткрыв один глаз. Убедившись, что татуировка не померкла, я сдвинула взгляд выше: чернота в венах, с которой я успела сродниться за эти месяцы, отступила. На локтевых сгибах и пальцах еще просвечивали страшные кляксы, но теперь их можно было принять за следы от протекшей ручки – не более того. Однако едва ли это можно было назвать облегчением по сравнению с тем, что я испытала, почувствовав, как вздымается твердый живот Коула под моими ладонями.

Вверх-вниз. Вдох-выдох.

– Ну как? – спросил он, пока мы пялились друг на друга, покрытые толстым слоем пыли и библейского ужаса. – Получилось?

– Это ты мне скажи, – выдавила я, заикаясь. – Все еще собираешься помирать?

– Пока не понял. Дай мне минуту.

Коул осторожно сел, держась за бок. От каждого движения его лицо кривилось, как от изюма в яблочном пироге. По крайней мере он был жив: кровь больше не заливала ему лицо и не наполняла рот, а кровоподтеки на животе рассосались. Кости срослись: я ощупала пальцами каждую, чем вызвала у Коула приступ смеха от щекотки, а затем потыкала камешком ему в ногу, проверяя, прошел ли паралич.

– Кажется, да, получилось, – улыбнулся он как ни в чем не бывало. – Тошнит, правда, немного. Но, возможно, это от тех странных светящихся орехов, которыми меня угостила Гён. Так и знал, что это не арахис!.. Одри? Эй, тише, Одри! Иди ко мне.

Я не сразу заметила, как сильно меня трясет: челюсть клацала, пальцы скрючивались, оставляя на ладонях серповидные выемки от ногтей. Воздуха катастрофически не хватало: я жадно глотала его, но никак не могла отдышаться. Никакого вкуса победы и торжества от собственного триумфа – только горькое и всеотравляющее осознание, как многого я могла лишиться минуту назад.

– Успокойся, – повторил Коул уже в сотый раз, поглаживая мои волосы и прижимая к груди. Я прислонилась к ней ухом, слушая биение его сердца и понимая, что никогда не наслушаюсь вдоволь. – Ты смогла, Одри. Со мной все хорошо…

– Я отгрызу ей голову.

– Что?

Коул встрепенулся, но не успел остановить меня, когда завал, блокирующий туннель, рассыпался в мелкую крошку, а я подскочила на ноги и стремглав бросилась в темноту. Меня не остановило даже незнание того, где именно находится выход, и возможность плутать в пещерах до самой старости. Хватаясь пальцами за скользкий светящийся мох, я проскочила с десяток каменных коридоров и выкатилась наружу.

В глазах плясали разноцветные пятна, а свежий воздух опьянял, как и лицо сидящей на дереве Луны, которое я собиралась разодрать в клочья.

– Berkana dagaz!

Старый можжевельник надломился, заставляя Луну спуститься – хочет она того или нет. Мягко приземлившись на ноги, точно большая полусонная кошка, она смело шагнула ко мне навстречу, держа за спиной собранный хлыст.

– Хочешь что-то сказать? – спросила она, почти сталкиваясь со мной лбами, когда я прильнула к ней, уже занося руку.

И я застыла, удивленно взирая, как рука Луны тянется к Вестникам даров на моей шее. Одетая в свой костюм из серой кожи, она забрала волосы в высокий хвост, колышущийся на затылке. Они отливали розовым золотом на солнце, ее кожа – агатовым шелком, а глаза – серебром. Пальцы в деревянных кольцах вдумчиво перебрали жемчужины моего ожерелья. Отсчитав седьмую, теперь полностью белую, как и положено, Луна покрутила восьмую, что-то мыча. Последняя жемчужина была странной – белой лишь наполовину. Дар сотворения, затронутый, но не постигнутый.

– Любопытно. – Луна хмыкнула, отпуская жемчуг. – Результат оказался лучше, чем мы думали. Ты почти создала новое заклятие. Смешала свою «шепчущую» отраву с исцелением…

– Мы? – уточнила я, сощурившись. – Ты, Гён и Ворожея?

– Нет, я и Коул. Это было его идеей.

Я пискнула от неожиданности, пытаясь собраться с мыслями.

– Так Коул соврал, когда сказал, что отправляется на встречу с Гён… На самом деле он шел к тебе, чтобы подставиться под обвал и разыграть всю эту чертову драму!

Луна терпеливо кивнула. Бросив взгляд на Морган с Диего, сидящих у входа в пещеру, мимо которых я в гневе пронеслась, даже не заметив, я вздохнула с облегчением: они оба были невредимы, выбирая из волос друг друга мелкие камешки и клочки грязи.

– Спасибо за экскурсию! – профырчал Диего. Его бирюзовая шевелюра посерела, а изо рта торчала тлеющая сигарета, разнося запах табака и ментола. – Я понимаю, что мы увязались за Одри в самое неподходящее время и чуть не испоганили вам весь план, но это же не повод убивать нас! Слава цветочку, что мы живы! Кстати об этом… – Диего выплюнул сигарету, очевидно, вспомнив о своем обещании не курить при детях, и потрепал ее по голове: – Ты молодец.

Морган потерла пальцами собственную щеку, стирая не то грязь, не то румянец. Луна умиленно улыбнулась, наблюдая за ними, но тут же посерьезнела, столкнувшись взглядом со мной.

– Я не Ворожея, – сказала она, когда неловкая пауза между нами затянулась. – Меня не волнуют твои чувства и твоя душа. Мои методы прозаичны, но эффективны. В конце концов, у нас одна цель – чтобы ты как можно скорее обучилась и убралась из нашей деревни. Так ты все еще хочешь со мной драться?

Гнев отхлынул, уступив место здравому смыслу. Теперь, крутя в пальцах почти белоснежное ожерелье, такое, каким я видела его в последний раз на шее матери, я хотела сказать Луне спасибо. Но вместо этого…

– С тобой – уже нет, а вот кое с кем другим – да. Я сейчас.

Луна озадаченно смотрела мне в спину, пока я шла к Коулу, только вылезшему из пещеры и жмурящемуся от яркого солнца. В приступе паники время совсем не ощущалось: мне казалось, мы провели в пещерах не больше получаса, но солнце уже кренилось к закату. Воздух, однако, не остыл ни на градус, такой же липкий и тугой. С блестящим от пота лицом, в кровавых лохмотьях вместо одежды, Коул шел мне навстречу и улыбался слишком счастливо для того, кто мог сегодня умереть.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я, внимательно оглядывая его. – Точно ничего не болит?

Коул остановился, щупая себя, а затем пожал плечами:

– Да вроде нет…

– Отлично. – Я отвела назад локоть и зарядила кулаком ему в живот, вложив в этот удар всю ярость и ужас от пережитого. Костяшки заныли, встреченные твердым прессом, а Коул поперхнулся от неожиданности. – Это тебе за то, что ты такой идиот!

– Но ты же сама хотела освоить дары как можно быстрее! – проскулил он, морщась и растирая новый синяк. – Ворожея учила тебя одному дару три месяца, а тут чудо – полтора дара за один день! Что не так?

– А то, что ради этого ты подверг свою жизнь опасности, не обсудив это со мной – своей Верховной! – взвинтилась я, наплевав на то, что на нашу ссору глазеют сразу три пары любопытных глаз. – А если бы я не справилась?! Если бы у меня не получилось исцелить тебя? Ты подумал о том, что со мной станет, если ты вдруг умрешь?!

Коул молчал, но не выглядел виноватым. Он приблизился ко мне, медленно, как к скалящемуся зверю, которого пытался приручить, и обнял мое лицо ладонями.

– Но я не умер, – тихо сказал он мне в губы. – Теперь ты знаешь, насколько я верю в тебя, Одри. Моя жизнь давно в твоих руках. Я доверил ее тебе еще в тот миг, когда принес клятву, и знаю, что ты сделаешь все, чтобы ее сберечь. А в это время я буду беречь тебя саму. Знаешь, почему я ни секунды не сомневался, что у тебя все получится? Потому что я не встречал никого упорнее и смелее. Ты делаешь и меня смелее тоже. Ты никогда не следуешь правилам, в то время как все мое существование годами зиждилось на них. Приходится учиться у тебя, чтобы быть тебе ровней. И, как видишь, у меня получается.

Коул улыбнулся уголками рта, в которые я поцеловала его, прижимая к себе с утешительной мыслью, что он больше никогда не окажется на грани смерти. Теперь я могу позаботиться о нем и защитить его так же, как он защищает меня. Теперь я действительно похожа на Верховную, как любила говорить Зои.

– Она смотрит на нас, – прошептал неожиданно Коул, глядя куда-то в лесную чащу, где уже скрылась Луна, провожая Диего с Морган до деревни.

Мне было так хорошо в руках Коула… Но, выдернутая из рая сверлящим взором болотных глаз, я обернулась и обнаружила, что Гён пялится на нас. Сидя на сломанном кактусе так, будто это был самый удобный в мире стул, она не стеснялась демонстрировать свою обиду, деловито притоптывая ножкой.

– Лучше извинись, – посоветовал Коул. – Не хочу еще неделю находить в нашей постели жуков, как после того, когда я нечаянно наступил на ее любимую сороконожку.

Набрав в легкие побольше воздуха, я осторожно подошла к Гён и выпалила раньше, чем она успела снова зарычать или укусить меня:

– Я отдам тебе бейсболку!

Как бы Гён ни пыталась изобразить равнодушие, ее глаза зажглись от услышанного. Каждый раз, стоило ей завидеть на моей голове красную бейсболку с логотипом Hard Rock Cafe, подаренную Коулом, Гён начинала выпрашивать ее, чтобы померить (и не вернуть, конечно). Как я и предполагала, соблазн заполучить заветную человеческую побрякушку оказался для нее слишком велик. Гён повернулась ко мне вполоборота и закусила нижнюю губу.

– А часики?

Я смиренно вздохнула, уже снимая со своего запястья бронзовые часы из берлингтонского молла.

– И часики.

На том конфликт был улажен. Следующие несколько часов мне пришлось наблюдать, как древний индейский демон, воплощающий в себе гибельную пустошь, засуху и мор, носился по всей деревне в красной бейсболке на рогах, хвалясь сувениром каждому встречному. Гён светилась от счастья, а мы с Коулом – от долгожданного покоя. Вместе с ковеном Завтра мы всю ночь напролет праздновали наступивший Ламмас. Год явно выдался урожайным: праздничный стол ломился от ячменного хлеба, телячьей вырезки и мисок с черничной кашей, а вся поляна была украшена подсолнухами и желтыми розами. Дети вязали войлочных грифонов, а меж расставленными шатрами бродили влюбленные парочки, держась за руки. Те были связаны зелеными лентами: тем самым они нарекли себя братьями и сестрами Ламмас. Посмотрев на это, Коул тоже связал наши руки, что не ускользнуло от внимания Гён.

– К слову, делить ложе братьям и сестрам Ламмас не считается зазорным, – протянула она с ехидной улыбкой, поправляя на голове красную бейсболку, из которой, уже порванной, бесстыже выглядывал один рог. – Даже наоборот! Это восстанавливает плодородие нашей земли после сбора урожая. А малыши, зачатые в Ламмас, всегда особенные…

– Да у вас что ни праздник, то повод «уплодородить землю», – буркнул Коул. Его уши горели красным, освещая поляну похлеще расставленных факелов. – Или детей заделать.

Гён пожала плечами, забрасывая себе в рот несколько ягодок черники.

– У нас нет телевизоров и этих ваших маленьких говорящих штучек, которые вы обычно таскаете в карманах. Чем нам еще заниматься, как не любовью?

Коул крепко задумался. Я нашла взглядом Морган, вовсю отплясывающую в кругу молодых охотников под ритм барабанов. Очевидно, Диего все-таки дал ей попробовать стопку местной брусничной настойки. Уже через пятнадцать минут она потеряла где-то свои башмаки, а еще через пять свалилась замертво. К концу вечера Диего валялся рядом с ней, наевшись песка, который принял за тростниковый сахар. Да, настойку в Завтра и впрямь делали убойную!

После этого зрелища Коул предпочел обойтись молоком с медом и корицей. За каждым его глотком следовал поцелуй, дарящий мне вкус топленых сливок и ту гордость, которую он испытывал за еще одну белую жемчужину в декольте моего платья. В этом году Ламмас был не только торжеством лета, но и моим собственным праздником. А после того как Ворожея вознесла мне прилюдную похвалу, и даже Луна расщедрилась на сухое «Недурно», я окончательно вошла в кураж.

– На бис, бард! – раздался в толпе мужской смех, когда я прыгала со скрипкой наперевес по деревянной скамье. Пальцы ныли от струн, голова кружилась, но ковен, насытившийся медовухой, теперь хотел насытиться и музыкой.

– Вот вам еще, – ухмыльнулась я и, подмигнув Коулу в толпе, приложила скрипку к плечу и заиграла старую кельтскую песню:

Колокольчик звенит на шее серого зайца,

Динь-дон, динь-дон!

Он не знает, что должен бояться,

Черного волка, который ночью придет

И велит ему с жизнью расстаться.

Тук-тук! Динь-дон!

Голодные сумерки стучатся в двери,

То пришли пугливые лесные звери

С зайцем в кости на спор играть,

Проигравший пойдет волку дверь отворять.

Динь-дон! Бам-бам!

Заяц проиграл семерым воробьям,

Но серая шкурка вдруг сделалась белой,

Волк съел их, его не заметил.

Заяц по правде – шулер-лиса,

Лови подлеца, волк и зима!

Но, как и в истории про зайца, все хорошее имеет свойство заканчиваться – освоив седьмой дар, мне предстояло постичь и восьмой.

XII

Ведьмина башня

– Время на исходе.

И ничего снова не получалось.

– Еще только тридцатое сентября, Одри…

– Нет, Коул, уже тридцатое!

Я откупорила зубами фломастер и зачеркнула еще один день в календаре. Красных крестиков прибавлялось, а моих способностей – нет. Никаких намеков на сотворение я не выказывала и в помине: ни с проницательной и тактичной Ворожеей, ни с беспощадной и прямолинейной Луной, ни с тихой и сосредоточенной Шайей, которой хватило лишь на два дня молчаливых практик над дымящимся котлом, после чего она снова слегла. Недаром мама говорила, что дар сотворения стоит над всеми прочими – ничто прежде не давалось мне с таким трудом, как написание собственных заклятий. Талант этот требовал львиной доли фантазии и колдовского мастерства, а ни тем ни другим похвастаться я не могла.

– Зато у тебя получаются красивые стихи, – попытался приободрить меня Коул, перелистывая мой ежедневник, где я, как учила Шайя, рифмовала все свои мысли и переживания. Именно так, по ее мнению, и заводился новый магический порядок: «Заклинания – не что иное, как пение души Верховной, которое просто нужно услышать».

Я застонала и упала спиной на кровать.

– Мы обречены.

Коул сдавленно хохотнул, будто мой крах в качестве Верховной ведьмы забавлял его. Дни бежали, как река Мохаве, и иногда я просыпалась в майке, насквозь промокшей от пота. Во снах мне являлся Джулиан, держа в руках тыквенный фонарь, а затем он присваивал себе и мой ковен, и меня саму. Ожидание этого судьбоносного дня, закрепленного ритуальным порезом на ладони, угнетало, заставляя жить с ощущением спешки. Но, как бы старательно я ни перебирала ногами, я продолжала стоять на месте – моя жизнь напоминала иллюзорную пустыню, где любые усилия тщетны. Даже тот факт, что Джулиан наверняка уготовил Ферн страшную месть, ничуть не обнадеживал: мне все равно предстояла битва. Неважно, с кем – с Джулианом, с Ферн или с ними обоими.

– Полгода, Одри! Ты потратила на Завтра и свое обучение пять месяцев, – подбрасывала дрова в огонь моего самоедства Тюльпана. – Вчера в Берлингтоне объявились фейри. С Гражданской войны их не видела!

– Благой двор или Неблагой?

– Неблагой.

– Вот черт, – поморщилась я, вспоминая их пираньи челюсти и страсть рвать на части заблудившихся путников.

– Я выгнала эту зубастую мелкоту за черту Нью-Йорка, пусть Аврора с ними разбирается, – горделиво сообщила Тюльпана. – Но они вернутся, если не вернешься ты. Сколько ты еще там пробудешь?

– Пока не освою сотворение. Остался последний дар, Тюльпана! Я обещала Джулиану сделать его Верховным…

– Но ты же хотела убить его раньше, чем ваша клятва заставит тебя это сделать…

– Да, именно. Я придумаю такое заклинание, которое сделает переход к нему верховенства смертельным.

– Оу, – Тюльпана расплылась в лощеной улыбке. – Я заинтригована! Главное, чтобы написанное заклинание соответствовало твоим ожиданиям. А то ведь знаешь, как самовольно они рождаются…

Ее лицо рябило в отражении реки, на берегу которой я сидела. Это напоминало шипящий телевизор: хорошо слышно, но плохо видно. В какой-то момент заклинание связи и вовсе оборвалось: лицо Тюльпаны, кричащей Морган, чтобы та включила следующую серию «Секретных материалов» и велела Исааку приготовить попкорн, вдруг начало меркнуть. В конце концов оно разошлось по реке кругами, исчезнув, и я тяжело вздохнула. Ох уж эта водная магия! Нестабильнее, чем Интернет.

Я отряхнула ноги от песка и, застегнув сандалии, направилась обратно к дому. В пустыне осень совсем не чувствовалась. Если бы Коул не вспомнил о годовщине нашего знакомства и не испек в честь этого подгорелый яблочный пирог, я бы и не заметила ее прихода. Здесь не было красно-желтых листьев, слякоти и дождя, под барабанный бой которого было так сладко засыпать. Но знойная жара спала, уступив место сухому ветру.

– От Зои не было вестей? – спросил Сэм, когда я вышла к нему и к Коулу, сидящим на импровизированных качелях из связанных и подвешенных бочек.

Сэм долго выпрашивал у Завтра разрешение пройти их испытание на границе, чтобы посмотреть на ковен изнутри, и в итоге справился с ним лучше всех. Даже не потерял сознания, потратив на борьбу с внутренними демонами не больше минуты. Правда, выглядел бледным и болезненным еще сутки после этого. Тюльпана переносила Сэма в деревню почти каждый месяц (от более частых «поездок» его тошнило). Несмотря на то что ему было не по себе от местных «диковинок» и архаичного уклада, он не упускал возможности похвалиться полицейским значком перед местными девицами, но старательно избегал влюбчивую Гён, которой этот его значок приглянулся больше всех.

Привезя Коулу коробку с новыми документами и старенький ноутбук, он занес все это добро нам на крыльцо и причесал пятерней спутанные рыжие волосы. В солнечном свете они горели, как костер Белтейна, а его зеленые глаза напоминали о лесах Вермонта, по которым я истосковалась всей душой. В кои-то веки без кобуры на поясе, но в растянутой майке и спортивных шортах, Сэм потер пальцами розовый отпечаток волчьих зубов на плече, заметив, куда я смотрю.

– Так что насчет Зои? – вернул меня на землю он. Каждый раз, когда Сэм притворялся, будто ему не больно, он жевал нижнюю губу. – В последний раз она писала мне месяц назад. Сказала, что ей нужно больше времени, чтобы уладить всякие там вуду-делишки… Якобы все оказалось сложнее, чем она предполагала. Зои рассказывала тебе, что она подразумевала под этим «сложнее»? Она точно успеет к Самайну?

Я неловко замялась, стыдясь признавать, что не общалась с ней даже дольше, чем Сэм. На телефон она не отвечала, а все костяные голуби и пламенные записки, которые я ей отсылала, пропадали без вести. Моя тревога за Зои росла с каждым днем, но я топила ее в чувстве долга и понимании, что не могу разорваться на две части, борясь за ковен Вуду и за свой одновременно. Силы Зои как ведьмы, принесшей мне ковенант, все еще текли во мне – и это главное. Значит, она по крайней мере жива. Да и вряд ли убить Мари Лаво было так просто… Жаль, что этим нельзя было успокоить Сэма – Зои не простит мне, если он узнает о ее прошлом от кого-то, кроме нее самой.

– Нет, но это было понятно сразу. Такой скользкий тип, как Рафаэль, будет биться за верховенство до последнего. Но если Зои обещала успеть к Самайну, значит, успеет. Я верю в нее.

Сэм отвесил вялый кивок, явно неудовлетворенный моим ответом, и залпом допил содержимое бумажного стаканчика.

– Обалденный лимонад! Правда, забродил маленько, – сказал он, протягивая его мне, уже пустой. На дне блестели пурпурные капли. – Можешь налить еще?

Я скосила на стакан глаза и принюхалась: из него веяло горькими ягодами, ацетоном и марокканской мятой, листики которой прилипли к стенкам. Именно так еще несколько дней после Ламмаса пахло от Диего с Морган, ходивших с ведерком в обнимку. Решив не сообщать, что этот самый «лимонад» недавно положил половину деревни, я переглянулась с Коулом и послушно двинулась в дом за добавкой.

– Трое детей?! Так много?

– За все лето…

– И ты считаешь это победой?!

– По сравнению с тем, что весной пропало пятеро – да, считаю! – Сэм повысил голос, смяв в руке папки, часть которых с космической скоростью листал Коул, будто сканируя их взглядом, а не читая. Я же притихла за углом дома с бутылкой настойки в руках, поняв, что ушла как никогда вовремя, но могу очень невовремя вернуться. – Мы патрулируем школы, сады, площадки… Но на прошлой неделе пропал еще один.

– Тело уже нашли?

– Нет, но, боюсь, это лишь вопрос времени.

– Появились общие приметы у жертв?

– Одному шесть, другому десять… Мальчики, девочки. Хулиганы и паиньки. Американцы и иммигранты. Ему, кажется, абсолютно плевать, кто именно, – главное, чтобы не старше двенадцати лет.

Коул помассировал пальцами виски, раздумывая, и вернул Сэму папки.

– Это хлебные крошки, а не улики. Есть еще что-нибудь?

Сэм переступил с ноги на ногу, будто не знал, стоит ли показывать Коулу. Но все-таки он вынул из кармана скомканную бумажку – в желтых пятнах, обгоревшую и замасленную. Коул дотронулся до нее с омерзением, разворачивая на расстоянии вытянутой руки, чтобы прочитать без очков. Его лицо застыло.

– Что это за дерьмо? – Мне почти не доводилось слышать, как Коул бранится, но после того, что он озвучил, я и сама бы не выразилась лучше: – «Кости-кости. Леденцы. Собираю их в ларцы. Откроешь – выбегут детишки. Сыграем снова в кошки-мышки? Кости – сладость на десерт. Они на карусель мою билет. Ваши косточки я заберу и для крепких снов в подушки их набью. Кости – будущий сервиз. Ваших матерей ждет незабываемый сюрприз! Ведь нет подарка от ребенка краше, чем новая посуда из его коленных чашек».

– Да он у нас поэт, – выплюнул Сэм, пока Коул наворачивал вокруг него круги. – Я нашел это на последнем месте преступления. Не стал класть в вещдоки, решил, вдруг Одри сможет выследить его…

– Я покажу ей. – Коул спрятал записку в карман и вздохнул: – Вырывать у детей кости и выбрасывать их тела на обочину, как фруктовую кожуру… Каким же чудовищем нужно быть?

Сэм отвел глаза и чертыхнулся, сминая пустой бумажный стаканчик в кулаке.

– Не верю, что говорю это, но ты нужен полиции, Коул. Охотник со сверхъестественной чуйкой на гнильцу – вот чего нам не хватает, чтобы наконец покончить с этим уродом!

Коул прикусил нижнюю губу и покачал головой, что-то бормоча в ответ о том, что он нужен здесь, в Завтра, и его долг атташе превыше всего остального. В моих ушах эхом гудело «вырывать у детей кости». Ничего другого я уже не слышала. Поэтому вышла к Сэму с Коулом на ватных ногах и, молча протянув им настойку, оглянулась на деревню.

– Одри, ты куда?

Я не ответила, быстрым шагом поспешив к шатру на другом конце поселения. Такой же, как у Ворожеи, только в несколько раз меньше, он был огорожен розовыми кустами, а внутри весь заставлен резными тумбами и шкафчиками с ингредиентами. Шипы цеплялись за одежду незваных гостей, но меня, однако, в этот раз пропустили беспрепятственно. Коул остался снаружи, пытаясь отцепить от своей одежды безжалостные цветы и колючки, обвившие его с макушки до пят.

– Верховная Шайя!

Сначала я позвала ее тихо, боясь нарушить старческий покой, но затем окликнула громче, вспомнив о старческой глухоте. Внутри пахло лимонным курдом и полынью, а очаг приветливо замигал, стоило мне пересечь порог, нагнувшись под связками трав и ловцами снов.

Шайя сидела в кресле, изготавливая еще один, как и всегда – из ивового прута и совиных перьев. Ее глаза были безмятежно закрыты, а пальцы плели нити ловчее, чем это делали паучьи лапки. При моем появлении она чуть приподняла голову, но открывать глаза не спешила. Очевидно, ей давалось это с таким же трудом, как и говорить, поэтому вместо слов я услышала ее мысли в своей голове:

«Город твой еще стоит, но уже тревожен. Ты не зря переживаешь… Верховная – сердце земель. Если ее нет, оно не бьется, и земля начинает гнить заживо. Тебе пора домой, милая».

Я покачала головой, подходя ближе. Половицы заскрипели, как и кресло Шайи, когда она встала. Серые волосы были подвязаны платком с золотой тесьмой, а с плеч спадала вязаная вуаль. С годами тепло уходит вместе с молодостью и красотой.

– Я не могу уехать сейчас, вы же знаете. Дар сотворения…

Я подала ей руку для опоры, но Шайя гордо отмахнулась, снимая с крючка свою трость.

«Есть один способ постичь его в кратчайшие сроки… Радикальный. Неотвратимый».

– Что? – Из груди вырвался не то смех, не то рычание. – Так чего я тогда мучаюсь со всеми этими дневниками, стихами и медитациями?! Почему вы раньше этот способ не предложили?

«Потому что это худшее, что может случиться с ведьмой».

– Я готова на все! – в сердцах воскликнула я. – Поверьте! После того, что я пережила, мне ничего не страшно.

«Твоя мать говорила так же, но потом в слезах молила о пощаде».

Под ложечкой тревожно засосало. Я часто задумывалась, что там, где ступает моя нога, однажды ступала и мамина; так же она разговаривала с Ворожеей под кладбищенским можжевельником, так же праздновала Ламмас и пила убойную настойку под вой диджериду… Но как именно Виктория стала той, кем я ее знала? Неужели постигать дары ей было еще тяжелее, чем мне?

«Да, тяжелее. Скорость обучения не предопределяет могущество. Это лишь вопрос принятия себя… А с этим, как мы обе знаем, у тебя больше всего проблем».

Ее полуслепые синие глаза, не видящие дальше вытянутой руки, скрыла от меня нить дыма, потянувшаяся от камина с подброшенными туда травами. Но я успела заметить, как беззастенчиво смотрит Шайя на мои руки, помеченные Шепотом. Вен и пульсирующих прожилок на них заметно поубавилось, отчего я рискнула в кои-то веки не прятать руки под повязками, как делала (чтобы не смущать местных). Но кожа все еще оставалась черна там, где должна была быть матовой и розовой. И, будто в назидание, предательски зачесалась.

– Я больше ничего не боюсь, – заявила я, пока Шайя тушила очаг перламутровой водой из кувшина. Комнату наполнил пар, и я вдохнула его, словно вдыхая в себя уверенность. – Ничего, кроме того, что подведу свой ковен. Я и так слишком долго прохлаждалась здесь: теперь из-за меня земли Шамплейн неспокойны, а Берлингтон нуждается в Коуле не меньше чем я. Без меня он не вернется, а я не имею права отнимать надежду у родителей, потерявших своих детей. Я не могу проиграть Ферн и Джулиану, но вовсе не потому, что боюсь за свою жизнь. Есть вещи гораздо страшнее смерти. Например, те, что они сделают с теми, кто поверил в меня и пошел за мной, но ошибся.

Шайя отрезала от нового ловца нитки и повесила его над дверью рядом с остальными, давая мне отдышаться после пламенной речи.

«Что же, – ее голос в моей голове смягчился, и уголки сморщенного рта потянулись вверх. – Тогда ступай за мной».

Я облегченно улыбнулась, ведь на миг мне показалось, что убедить ее не удастся. Однако Шайя уже открыла дверь и вышла из дома бодрой походкой, будто это не она сумела слезть со своего кресла лишь с третьей попытки.

– Что ты задумала?!

Коул возник рядом. Он только-только отбился от приставучих розовых кустов, но лишь благодаря тому, что Шайя, проходя мимо, взмахнула своей тростью. Весь в зеленом соке и белых лепестках, взъерошенный и с несколькими дырками на футболке, Коул затравленно оглянулся на розы, но сосредоточился на мне, остановив за локоть.

Шайя, ковыляющая по тропе, уже терялась из виду за можжевеловыми деревьями. Я вздохнула и мягко отстранила Коула.

– Ты хочешь вернуться домой или нет? Шайя покажет мне способ…

– …с помощью которого ты быстро освоишь дар сотворения, – закончил за меня Коул, сведя брови на переносице. – Да, я кое-что слышал. Как слышал и то, что этот способ опасен… Зачем, Одри? С прошлыми дарами ты справилась и без всяких колдовских допингов!

– Да, но время поджимает! И я соскучилась по ковену, – призналась я тихо в том, из-за чего рвалась к успехам в магии едва ли не сильнее, чем из желания покончить с Джулианом раз и навсегда. – А еще я начала забывать, как сексуально ты выглядишь с полицейским значком и кобурой. Мне и так придется зачаровывать твоего босса, чтобы он снова взял тебя на работу…

– Так это из-за меня ты идешь на такой риск? – понял он. – Ох, только не смей припоминать мне тот случай в «плачущих» пещерах! То был мой выбор, а это…

– А это мой.

Следующее возражение Коула я заткнула поцелуем и побежала следом за Шайей. Конечно, Коул последовал за нами, храня угрюмое молчание. Меня было не отговорить – и он понимал это, но, как бы ни злился, послушно следовал за мной, как и подобает атташе. Его длинные мозолистые пальцы сплелись с моими, когда мы нагнали Шайю у высоких розовых кустов – таких же, как и вокруг ее хижины. Они тоже что-то охраняли…

– Что это? – озвучил мои мысли Коул, оторопев при виде остроконечной каменной башни, тянущейся к небу.

Без окон и дверей, из сыплющегося красно-серого камня и с круглой синей крышей, башня располагалась в километре от деревни и была надежно сокрыта от посторонних глаз в лесной чаще. Ее покрывал не только красный плющ, но и многослойный морок, который расступился при приближении Шайи. Вокруг росли северные деревья: дубы, пихты, бук. У большинства были красно-желтые листья, от которых веяло осенью. Песка здесь не было: вместо него под ногами шуршала жухлая трава, а воздух сделался терпким и морозным, будто пришедшим с вьюгой от заснеженных Альп. Эта башня словно стояла на клочке земли, не принадлежащей пустыне Мохаве; вырванная из другого места, а возможно, и времени.

Я остановилась, пропустив Коула и Шайю вперед. В груди заворочалось что-то липкое – первобытный инстинкт, велящий мне разворачиваться и немедленно уносить отсюда ноги. При одном лишь взгляде на эту башню становилось нехорошо, и я вдруг поняла: холод источала вовсе не земля, а она сама. Это было проклятое место.

– Ведьмина башня – любимое развлечение средневековой инквизиции. Конечно, после таверн с доступными девицами.

Я вздрогнула и обернулась на голос Ворожеи, сошедшей с тропы, которой мы и пришли. Луна тоже была здесь: шествовала позади, держа руку на хлысте, обвязанном вокруг талии вместо пояса. Ворожея же держала в руках корзинку, набитую свежим хлебом и печеными яблоками: очевидно, они обе шли к Шайе с угощениями, когда обнаружили ее отсутствие и выследили нас.

– Так и знала, что рано или поздно найду вас здесь, – вздохнула она, ставя корзинку на пенек. Спирали на ее плечах, обнаженных вырезами туники, больше не сияли, а гранатовые глаза смотрели укоризненно, но не на меня, а на Шайю. – Зачем? Мы ведь обсуждали это. Она совсем девочка! Или хочешь взять на свою совесть еще одну Верховную, тронувшуюся умом?

Это «еще одну» не понравилось ни мне, ни Коулу. Он натянулся, как струна. Шайя поджала тонкие сухие губы, но посмотрела Ворожее в лицо совершенно бесстрастно.

«Она не Эмиральда. Она выдержит. Иного пути для нее нет и никогда не было. Ты и сама это знаешь. Яблоко от яблони…»

Мысли Шайи услышали все, кто стоял у подножия башни. Кроме, конечно, Коула, не подвластного ничему, кроме нашей связи. Оттого он замотал головой из стороны в сторону, ничего не понимая, но недовольный тем, к чему все шло.

– Одри. – Ворожея шагнула ко мне, но тут же отступила обратно, поежившись при взоре на башню. Один ее вид будто усмирял ведьм. – Ты не знаешь, что тебя ждет там! Если зайдешь, уже не выйдешь, пока башня не выпьет из тебя все соки. Думаешь, ты первая, кто надеется освоить магию самым быстрым путем? Эта башня – голодный зверь! В ее стенах погибло множество ведьм. Туда их бросали перед казнью. Там же их пытали. Морили голодом, темнотой, запускали к ним прожорливых крыс, чтобы свести с ума… Холодный камень был последним, что несчастные женщины видели перед смертью, а потому он впитал в себя их ужас, их страх, их отчаяние… Это средоточие скорби нашего мира. Мы перенесли башню из Норт-Берика не для того, чтобы в ней обучались! А чтобы не забывать, на что способны люди и чтобы никто больше не пал ее жертвой.

– Если все так ужасно, – прошептала я эхом. – Если эта тюрьма – самая страшная участь для ведьмы… Как же с ее помощью вообще можно чему-то научиться?!

«В башне десятки неупокоенных душ, десятки нерассказанных историй… Если выслушаешь их все, научишься слушать и себя».

Это звучало логично в той же мере, что и безумно. Я бросила заискивающий взгляд на Коула, но его ответ был однозначен, читаясь в глубине блестящих глаз: «Даже не вздумай!»

– Я готова рискнуть, – сказала я вопреки здравому смыслу.

– Одри! – вспыхнул Коул, подаваясь ко мне, но я отстранилась, не позволяя ему дотронуться до себя: иначе точно передумаю.

– Мы должны попробовать! На войне все средства хороши, так?

– Но это не война… Это твоя жизнь!

– Война начнется в Самайн. Уже через месяц, Коул, – напомнила я. – Если я окажусь слишком слабой, меня убьет Ферн. А если не смогу исполнить клятву, данную Джулиану, то меня убьет она. У меня просто нет выбора! К тому же я не помню, чтобы моя мать была сумасшедшей… Она пережила башню – значит, и я переживу. «Яблоко от яблони».

– Хочет идти – пускай! – фыркнула Луна, и я обернулась, смотря, как она подхватывает с земли корзинку одной рукой, а другой – побледневшую Ворожею. – Раз она считает себя такой особенной, то вот что ей стоит знать: это моя сестра, Эмиральда, должна была стать Верховной, а не я. – Луна нервно сжала пальцы вокруг своего хлыста. – Но она решила, что только в башне ей откроются истинные знания, и пошла туда в канун Литы тайком от всех. Знаешь, что было потом? Безумие, знакомство с твоей сестрицей, обучение Шепоту у одной из ее прислужниц и изгнание из деревни. Ворожея права: эта башня живая. Иди туда, но знай, что прежней тебе не вернуться.

Я промолчала, провожая их взглядом. Но прежде Ворожея взялась за мое плечо и взглянула на Коула, стоящего рядом:

– Твой возлюбленный – охотник, чей род погубил тысячи таких, как мы. Ведьмы непременно узнают об этом. Придется несладко.

Ворожея и Луна скрылись в чаще, а Шайя подошла вплотную к башне и поманила меня рукой. Чувствуя, как осуждение Коула становится почти осязаемым, электризуя воздух, я обогнала его и медленно приложила ладонь к ледяному камню башни. Тот пронзил меня своей энергией: первобытный страх, внутреннее сопротивление, смертельная тоска. Я покрылась гусиной кожей, отдергивая руку от стены, но та уже начала проваливаться под моим касанием, образуя дверь.

«Ты будешь слышать и видеть всякое, но не верь глазам и ушам – верь только сердцу».

Шайя погладила меня по волосам морщинистой рукой и отошла. Похоже, она единственная верила, что я поступаю правильно. Оставалось надеяться, что с высоты ее лет Шайе действительно виднее, что нужно делать, и все не зря.

– В последний раз я видела у тебя такое лицо, когда мы смотрели «Песнь волчицы»[9], – вымученно улыбнулась я, ласково тронув ямочку на щеке Коула. Его скулы уже начали покрываться щетиной, царапая пальцы.

– Позволь мне пойти с тобой…

– Ведьмина башня – одиночная камера смерти, Коул, – мягко ответила я. – В этом и весь смысл: я должна быть там в одиночестве. Просто обещай не делать глупостей, пока я не вернусь.

– Я и с места не сдвинусь, пока ты не вернешься, – на полном серьезе сказал он, зажмурившись, будто борясь с желанием схватить меня в охапку и унести из Завтра. – Я буду здесь, Одри. По эту сторону… Но знай, что я всегда рядом и попробую тебя вытащить, если что-то пойдет не так.

– Это не… – Я осеклась, метнув взгляд на Шайю, покачавшую головой. Ее голос вновь зашелестел у меня в ушах, и я дословно передала ее предостережение Коулу, скрипнув зубами: – Ты потомок тех, кто построил эту башню и закалил огнем. Тебе ни в коем случае нельзя входить туда, иначе… погибнешь. Башня не станет с тобой церемониться. Поэтому запомни: как бы я ни кричала, как бы ни плакала, как бы ни умоляла спасти меня, ты будешь оставаться снаружи. Ты понял меня, Коул?

Лицо его исказилось, но я поднесла к глазам руку, демонстрируя свою метку, а следом подняла и его руку. Наша связь не оставляла ему выбора: он – атташе, я – Верховная ведьма. И Коул, впервые признавая это с таким скрежетом, выдавил вялый кивок.

– Ненавижу, – процедил он, отвернувшись. – И люблю.

– Я тоже тебя люблю, Коул.

Я мягко взъерошила пальцами кофейные кудри и медленно отстранилась, буквально вырывая себя из его цепких рук.

Камень снова прогнулся под моей ладонью. На этот раз я не отдернула ее, а надавила, просачиваясь внутрь.

«Виктория Дефо продержалась восемь дней – один день на каждый дар, – прошелестел напоследок голос в моей голове. – Продержись хотя бы два, и сотворение откроется тебе».

Башня проглотила меня, едва я успела набрать в легкие воздух, а затем все звуки и остальной мир остались позади. Тьма сомкнулась, такая плотная, что заболели глаза, и я оказалась совсем одна.

Сначала ничего не происходило – и это казалось неправильным после того, какой ад в красках расписала мне Ворожея. Всепоглощающая тишина, в которой слышно даже твое собственное сердцебиение. Воздух был сырым и затхлым, с трудом проталкивался в легкие, а передвигаться приходилось на ощупь. Стены покрывала слизь: я брезгливо морщилась, но продолжала исследовать круговую башню, стараясь запомнить все шероховатости и трещины, чтобы сориентироваться. Внутри башня оказалась меньше, чем выглядела снаружи, – я убедилась в этом, когда очертила пальцем рисунок бабочки на одном из рельефных выступов, прошептав: «Мерцают светлячки».

Вырезанный прямо в камне, импровизированный факел зажегся, и башню затопил теплый зернистый свет. Небольшого магического рисунка хватило, чтобы осветить ее всю.

– Хотя бы магия здесь работает, – обрадовалась я, медленно осматриваясь.

Расколотый пол из красного гранита проели черные пятна плесени, а кладка стен была идеально ровной: стены обтекали меня по кругу, заключая в кольцо, из которого не выбраться. Никакой мебели или досок – только небольшой выступ в углу и бегущая откуда-то сверху дорожка пресной воды, которой было достаточно, чтобы не умереть от жажды. Я нервно растерла запястья, борясь с клаустрофобией и успокаиваясь: это всего лишь испытание, а не казнь. Многим ведьмам, побывавшим здесь до меня, везло гораздо меньше.

– Господи, – вырвалось у меня спустя несколько часов. – Я начинаю понимать, почему мама продержалась всего неделю. Здесь просто тоска зеленая!

Я глубоко вдохнула сырость и поднялась по стенке, чтобы размять затекшую поясницу. Острые камни выступа отпечатались на бедрах, а от холода начинало сводить пальцы. Я сделала несколько кругов по башне, мыча под нос задорную песенку, от которой пальцы невольно перебирали в воздухе гриф невидимой скрипки.

– Колокольчик звенит на шее серого зайца, динь-дон, динь-дон…

Я сама не заметила, как начала петь, лишь бы заглушить назойливое капание воды и собственные мысли. Старая кельтская песня о хитрости, которую нам с сестрами и братьями папа часто пел перед сном. Будучи детьми, мы не сильно вдавались в ее смысл. Особенно эту песенку любила Эмма…

– Он не знает, что должен бояться черного волка, который ночью придет, и велит ему с жизнью расстаться…

– Тук-тук! Динь-дон!

Это был уже не мой голос, но мелодичный и ровный, как сахарная вата, тающая во рту. Он вторил моему, и я ахнула, отшатываясь от высокой извилистой тени, присоединившейся к песне моего детства.

«Ты хотела веселья? Получай!» – подумалось мне, пока я взирала на свою младшую сестру, играющуюся с горсткой камней у соседней стены.

Мы обе замерли, глядя друг на друга. Я медленно села – прямо на то самое место, где стояла, не совладав со слабостью в ногах. Эмма отзеркалила мое движение, только согнула коленки и обняла их, как делала это обычно, слушая мамины сказки. Короткие русые волосы со множеством ярких заколок и серые глаза с голубыми прожилками. На ней было шерстяное платье в шотландскую клетку, в котором ее и нашли – разодранное о розы, через которые она бежала, спасаясь от Джулиана. Вокруг изрезанной шеи запеклась кровь, забрызгав конопатое лицо, так и не утратившее детскую пухлость.

Улыбаясь мне жутко и отстраненно, Эмма снова пропела первые строчки песни, раскачиваясь. Так продолжалось долго, повторяясь вновь и вновь, пока я пыталась оправиться от ноющей боли в груди – тоска и проглоченные слезы, смешанные с ужасом.

Спустя время, счет которому я потеряла, Эмма исчезла. Она так и не двинулась с места – только пела и пела себе под нос, играя с камнями. Темнота, обступающая ее, с каждой минутой подбиралась все ближе, пока они не слились воедино. Мне пришлось долго бороться со своим страхом, чтобы осмелиться подползти к светлячку и обновить заклятие, начавшее угасать.

– Маркус, отдай!

– Ты еще не дорос до ножей, Ноа. Отец сделал тебе деревянный меч – вот с ним и играй.

– Но я хочу этот! Бабочку! Бабочку!

– Он называется балисонг, глупый.

Я тряхнула головой, путая свои воспоминания с воображением, а воображение – с галлюцинациями. Или это было одно и то же? Мимо пробежал мальчик с разбитой головой и каштановыми волосами, спутанными в крови. Маленький, он едва доходил мне до пояса и оглянулся на бегу, перебирая ножками. Его светлые глаза смеялись, как и рот, беззвучно приоткрытый. У меня затряслись руки, потянувшись к Ноа, но не успев ухватить: мой самый младший брат юркнул в темноту, играя в прятки с моим подсознанием.

Затем появился Маркус, зажимающий рукой бок, проколотый охотничьим ножом в десяти местах. Сквозь его пальцы сочилась кровь. Волосы, жесткие и пшеничные, как у мамы, но вьющиеся, как у отца. Следующей пришла Дебора – моя старшая сестра. Обрывки веревки болтались на ее посиневшей раздутой шее. Рядом бежал Чейз, держа игрушечный поезд, с которым и умер в руках. На его плечах висела семилетняя Хлоя – она, задушенная подушкой, выглядела миловиднее всех, почти такая же, какой была при жизни. Разве что лицо казалось неестественно бледным… В ушах сверкали рубиновые серьги, подаренные тетушкой Кларой на день рождения, который она успела отпраздновать всего за два дня до своей смерти.

Вся моя семья, улыбнувшись напоследок, взялась за руки и ступила обратно во тьму, из которой и появилась. Та пульсировала, как сердце башни, обещая, что это не конец.

К тому моменту я уже исходила холодным потом. Лицо горело, но руки мерзли. Я боялась закрыть глаза, но старалась абстрагироваться от всего этого, глядя в одну точку и игнорируя бесплотных родственников, устроивших в моей пыточной камере проходной двор.

– Спасибо, что напомнили, как выглядели мои родные! – раздраженно выкрикнула я в пустоту, вскинув голову к потолку: башня была такой высокой, что его не было видно вовсе. – Но я и не забывала! Это моя история! А Шайя говорила, что вы покажете мне свою.

– А ты уверена, что тебе по силам вынести ее?

Ко мне вышла Рашель. Точнее, то, что взяло себе ее облик. Медные волосы, паутинка шрамов, широкие скулы… Но не те глаза. То были глаза тысячи женщин, замученных и загубленных: зеленые, серые, синие, голубые, карие, аметистовые, рубиновые, черные. Радужки смешались, играя всеми цветами, и от взора, читающего меня, как раскрытую книгу, засосало под ложечкой.

– Как ты могла? – спросила Рашель голосом, который звучал так же многогранно, как хоровой оркестр.

Я инстинктивно отступила назад, но дальше было некуда – стена. Сжав руки в кулак и напомнив себе, что башня – всего лишь сосредоточие чужой боли, которая никак не может излиться, а потому кипит и пытается сварить меня заживо, я взяла себя в руки и приняла ее правила игры. Все, чтобы стать сильнее. Все, чтобы дойти до конца.

– О чем вы говорите, ведьмы?

Уголок губ Рашель дернулся вверх от моего обращения, но быстро опустился под гнетом злобы. Та разъедала их души и заставляла делать с каждым визитером то, что они делали сейчас со мной.

– Как ты могла отдать свое тело и сердце тому, чей народ содеял с нами это?

– Коул никогда не охотился на ведьм, – прошептала я.

– Уверена?

Где-то поблизости, вырываясь из оков мрака, зазвучала симфония скрипки, похожая на мамину колыбельную. Я повернулась, ища ее источник, чувствуя непреодолимое влечение к чему-то родному и близкому… И, воспользовавшись моментом, Рашель прыгнула на меня. Я упала, но не на пол, а куда-то в прошлое.

«Все мы – круги на воде, расходящиеся от камня, упавшего в реку давным-давно. Позволь показать тебе, кем он был когда-то и кем станет однажды вновь».

Когда я наконец сумела отбиться и, сбросив с себя Рашель, открыла глаза, башня вокруг переменилась. Увешанные факелами, стены без единого изъяна стали сухими и прочными. Здесь даже появилась дверь: добротная и кованая, с шотландской геральдикой на косяках. То тут, то там пищали крысы, а наверху я увидела несколько крюков и подвешенные на них клетки – пустые, но хранящие человеческие останки в виде лоскутов одежды и костей.

– Хорошо, давай попробуем еще разок.

Я завизжала так громко, что эхо, отразившись от стен, оглушило меня. Боль казалась реальной и настолько сильной, что сначала я даже не поняла, что именно болит. Виной всему оказалась раскаленная кочерга, прижавшаяся к щеке. Кожа запузырилась, и в воздухе запахло горелой плотью. Во рту скопилась кровь, когда стоящий надо мной мужчина чиркнул кочергой, проводя ею по раскрытым губам.

– Думаю, теперь, когда ты растеряла былую красоту, Дьявол больше не захочет тебя в невесты.

На нем была бархатная красная накидка с черной тесьмой, заляпанная моей кровью, подпоясанная рубаха и кожаные перчатки с железными вставками на костяшках пальцев. Он потер ими мой подбородок, запрокидывая мое лицо кверху, чтобы полюбоваться творением своих рук.

Зубы стучали – не то от многочисленных ожогов, не то от холода, когда кто-то вывернул на меня ведро ледяной воды, приводя в чувства. Но я и так хорошо соображала: руки были гвоздями прибиты к подлокотникам деревянного стула, шея привязана к спинке веревкой, а платье порвано. Внутренняя сторона бедер кровоточила, давая понять, что пытки длятся уже долго и что некоторые из них были приятны инквизиторам куда больше, чем другие… Тени глумящихся вокруг мужчин дрожали, перешептывались, подсказывая моему мучителю, как лучше выудить из ведьмы имена моих «сатанинских сестер».

Но страшным было вовсе не это. Не извращенный садизм, не святые распятья в углах и не дым церковного ладана, из-за которого щекотало в носу. Даже стоны и крики женщин, терзаемых где-то по соседству, не пугали меня так сильно, как знакомые карие глаза, упивающиеся моими страданиями и жаждущие их продолжения.

– Коул! – вскрикнула я, пока он накалял кочергу над огнем, чтобы затем окунуть ее в мешок с морской солью. – Это же я, Коул! Что ты делаешь? Это я!

Кофейные кудри, которые было не расчесать поутру. Созвездия родинок и веснушек на лице, более остром, чем ему положено быть, более грубом и выжженном битвами. Как теперь и на мне, на нем тоже было множество шрамов: несколько пересекали брови и переносицу, а один разделял лицо на две половины. Подбородок зарос дремучей щетиной, а на поясе висели ножи разных форм и размеров – могу поспорить, все они предназначались мне. Я с замиранием сердца узнала его фамильный навахон с палисандровой рукоятью, передающийся из поколения в поколение. Коул не обращал на мои вопли и метания на стуле никакого внимания. Он ни секунды не сомневался в том, что делал и вот-вот сделает снова.

Подготовив кочергу, Коул приблизился ко мне.

– Пожалуйста! – снова воскликнула я, захлебываясь в слезах, которые больше не могла сдерживать. – Коул, я же люблю тебя!

– Хорошая попытка, ведьма, но я не конюх Лука – на меня твои чары не действуют.

Я крепко зажмурилась, мысленно обращаясь ко всем высшим силам, чтобы это закончилось и чтобы я вернулась в ту забытую Богом башню, какой она должна быть сейчас. Уж лучше сходить с ума в тишине с неугомонными призраками прошлого, чем здесь, раздираемой заживо тем, кто выглядел как мой защитник, но являлся моим палачом.

– Dagaz! – прошипела я, взбрыкнув на стуле, однако цепи, как им было велено, не разжались.

Что-то сдерживало магию, и, судя по ехидному оскалу Коула, этим чем-то был он сам. Очевидно, неуязвимость к магии прошлых поколений охотников была гораздо сильнее, чем нынешних: она будто тянулась за ним шлейфом, сковывая и обезоруживая все, до чего могла дотянуться. Как же ведьмы умудрялись выживать раньше?!

– Братьям нравится смотреть, как вы воспеваете Дьяволу оды на своем богохульном языке, – прошептал он. – Но не мне. Я бы с радостью лишил тебя способности говорить. Жаль, что это нельзя сделать до суда…

Жар от протянутой кочерги обласкал мою щеку, и я съежилась, готовясь к боли. Но вместо нее распаленное лицо остудил сквозняк: в проходе возник мужчина с такими же кудрями, как у Коула, но глазами, как талый лед. Шрамов на нем было в два раза больше, как и морщин. Он окинул меня безразличным взглядом и брезгливо поморщил нос.

– Я почти закончил, отец, – бросил Коул ему через плечо, даже не глядя на отворившуюся дверь, что даровала мне еще минуту жизни.

– Поторопись, Ксандрий. Инквизитор хочет знать имена к сегодняшнему закату. Добейся признания любой ценой! А когда закончишь, веди эту шлюху к Фредерику. Толпа скоро взорвется от нетерпения.

Коул кивнул, не сводя с меня глаз: ореховых, чистых, но впервые не выражающих ничего. Даже человечность. Они порочно умаслились, как у Джулиана в худших его порывах, когда Коул вдруг отложил кочергу и взялся за длинные ржавые клещи.

– Пальцы, – сказал Коул, ухмыльнувшись. – Совсем забыл, что у тебя их целых десять. Говорят, без них ворожеям куда сложнее колдовать…

Я жалобно всхлипнула, плотно закрывая глаза, и вцепилась пальцами в подлокотники, чувствуя, как мужские руки насильно выпрямляют и вытягивают их, чтобы отрезать.

– Это все башня, – повторяла я себе под нос. – Это все не по-настоящему…

Но нет, боль была вполне настоящей. Она выкручивала, разрывала на части. Следом за клещами Коул опробовал на мне жгут, затем – обычные швейные ножницы, а после – коленодробилку и «вилку еретика», впивающуюся в шею при малейшем наклоне головы. Фантазия у него все не кончалась и не кончалась… А когда все-таки начала иссякать, ему на помощь пришли другие охотники.

Множество пыток смешались в одну, а час будто перетек в дни. Возможно, так оно и было. Взирая на кровавое месиво, в которое превратилось мое тело, и грязное платье из серой парчи, я не могла понять, откуда натекло столько крови – из обрубленных пальцев, порванного уха или из-под юбки? Хотя одно было ясно точно: ничего не кровоточило сильнее, чем моя душа.

А карие глаза все смотрели… Смотрели и упивались.

«Бедная девочка… Была ли это ты? Или то была одна из нас? Его любовь – искупление грехов, которые он не помнит? Или то был не он, а лишь тот, от кого распустился его род подобно древу? Есть ли разница? Нет. Грех есть грех. Неся его в своей крови, уже не отмыться».

Когда я решила, что это никогда не кончится, боль отступила. Я моргнула и окунулась в темноту сырой крошащейся башни, по которой уже успела так истосковаться. Но не прошло и секунды, как все завертелось вновь. Я даже не успела обшарить руками собственное тело, чтобы нащупать целые конечности и знакомые джинсовые шорты, как снова оказалась в незнакомом месте. То была уже не башня, а каменный коридор, по которому меня тащили за волосы. Меня бросили в ноги судьи, и я расшибла нос, покатившись кубарем. Присяжные ликовали. Ими были все те же мужчины с охотничьими ножами и ядовитыми оскалами. Среди них затесалось всего несколько крестьян, но и те отличались не меньшей кровожадностью. Судя по возгласам, их единственным желанием было поскорее увидеть мою голову на пике. В конце концов, чем еще заняться в Средневековье? Казни – их любимое шоу.

– Признаешь ли ты свою вину, дева из диких земель, которые ты зовешь Шамплейн? Сговаривалась ли ты с Дьяволом? Наводила ли порчу на дома селян? Губила ли скот и делила ли ложе с инкубом, как утверждает сир Редрих? Ты признаешь свою вину?!

Это снова было не мое тело. Не моя жизнь и не моя судьба, но душа… Душою я была здесь. Как страшный сон, в котором ты контролируешь происходящее лишь наполовину. Именно поэтому я воскликнула, преисполненная чувствами, которые были и мои, и не мои одновременно:

– Нет, не признаю! Я не виновна. Я не ведьма! Отпустите меня!

Морщась от смрада, что источали моя гниющая плоть и задеревеневшая от крови одежда, седовласый стражник схватил меня за скованные руки и вывернул их до скрипа суставов.

– Что же тогда это такое, если не метка Сатаны?!

Я опустила глаза на черные вены. Пульсирующие, толкающие густую тьму вместо крови, они выдавали меня с потрохами.

– Я не ведьма… – повторила я шепотом, и вен стало в два раза больше. – Я не хочу…

«Признавать, кто ты есть, даже зная, что за этим последует, – вот что значит быть ведьмой. Ты никак не можешь понять. Поэтому…»

– Да смилуется над тобой Господь, дитя.

Я успела лишь вскрикнуть, когда меня снова схватили за волосы и выволокли из зала. Глядя на свои почерневшие босые ступни, которые лизал огонь, я могла только плакать и ненавидеть. Солома медленно тлела, продлевая мою агонию, а толпа буйствовала, встречая аплодисментами каждый крик. Чумазые лица улыбающихся детей, жующих хлеб, беззубые стражники и свистящие крестьяне. Я была для них развлечением, а для инквизиторов, наблюдающих за казнью с высокой платформы, – лишь еще одной печатью в их длинном списке.

Всполохи огня жалили кожу, как брызги кипятка. Когда пламя перебросилось с юбки мне на ноги и я почувствовала запах жженого мяса, то поняла, что брыкаться и извиваться, силясь порвать веревки, бессмысленно. Кровь капала с натертых запястий, но не могла потушить костер, сжирающий меня заживо. Очередная вспышка нестерпимой боли выбила из меня дыхание, и сердце, не выдержав, остановилось. Казнь состоялась.

Я распахнула глаза и вытошнила на пол башни тот несуществующий дым, которого наглоталась, умерев на том костре.

«Кричи, Верховная Одри… Как кричали ведьмы, что были до тебя. Как кричали те, кого они судили, ведомые Богом, который отвернулся от своих истинных детей. Гори, как горела наша плоть. Страдай, как страдали мы. Чувствуй то, что чувствовали мы!»

– Хватит… – выдавила я, царапая колени о холодный камень, пытаясь отползти как можно дальше от теней, вновь сгущающихся у одной из стен. – Пожалуйста… Я поняла… Вам было больно… Остановитесь… Нет!

Я успела увернуться, когда жидкие черные щупальца вновь потянулись ко мне, чтобы ухватить за лодыжку и втащить в очередной кошмар. Перекатившись на спину, я отпрянула назад и прижалась ухом к стене. Мой собственный крик пронзил воздух, застревая в башне.

– Выпустите меня! – Я ударила по стене кулаком, уже чувствуя знакомый жар, растекающийся по спине: вот-вот все начнется по новой. – Коул! Умоляю… Откройте… Я не смогу это вынести!

– Прости, Одри. – Голос Коула, преисполненный сожаления и злости на самого себя, едва просачивался сквозь швы каменной кладки. – Но тебе придется. Все получится. Я люблю тебя, слышишь? Помни, все это не взаправду!

Я взвыла, зарываясь носом в ладони, а когда нашла смелость отнять их от лица, то увидела, что башня вновь переменилась. То была камера – стальная клетка с острыми прутьями, плоской подстилкой из сена на голом полу и гроздями цепей, свисающих с потолка. Из окна, перегороженного коваными прутьями, лилась чудесная мелодия скрипки, резко контрастирующая со столь извращенным местом. Камера напоминала еще одну пыточную инквизиции, но в этот раз я была не одна: по углам сидели забитые женщины, скулящие, хнычущие. Среди них затесалась даже пара мужчин. Некоторые лежали бездыханными тушами в собственной крови и моче. Одна была беременна и принялась защищать круглый живот трясущейся рукой, когда к ней подступился один из стражников. Большинство были рыжими и красивыми до умопомрачения, но далеко не все из них являлись ведьмами. На самом деле здесь их было всего две – я и брюнетка лет тридцати со впалыми щеками и порванным корсетом. Она сидела у дальней стены и смотрела на меня, не моргая. Ее глаза, черные и налитые кровью, врезались в мою память, как осколки стекла. Свое имя сказала мне не она, а само прошлое, скользко шепнув на ухо: Агнес Семпсон[10].

– Мама рассказывала о тебе, – вспомнила я. – Ты сестра Анжелики Дефо, восьмой Верховной. Ты отказалась сбегать с ковеном в Америку, полюбив шотландского фермера, а затем…

«Одна из многих. Одна из тысячи. Десятилетние девочки, замужние женщины, новоиспеченные матери, ветхие старухи на закате лет… Им было все равно, кого брать, кого предавать огню».

«Хочешь быть Верховной? Побудь сначала в шкуре обычной ведьмы!»

А затем стражник в латунных перчатках и шлеме, скрывающем его лицо, пришел и за мной. Все повторилось сначала.

Дыба. «Ведьмин стул». Железная дева.

Раскаленные угли. Подвешивание. «Паук» для вскрытия грудной клетки.

Костер. Виселица. Взмах секиры.

Самые разные способы причинить ведьме боль – и самые разные способы умертвить ее.

И кровь. О Боже, как же много крови…

– Вставай, блудница!

В какой-то момент я перестала чувствовать что-либо. Кажется, то была пятидесятая смерть на гильотине, отделившей мою голову от туловища. В реальности мое тело оставалось невредимым – там, на задворках сознания, я прекрасно помнила об этом, – но душа билась в конвульсиях. Однако даже смерть становится обыденностью, если случается слишком часто.

Охотник, так похожий на Коула, снова склонился надо мной, вылив на меня ведро ледяной воды. Я выплюнула ее остатки вместе с собственной желчью и устало вздохнула, откидываясь на спинку стула.

Вот каково было тем, кому не повезло родиться до меня. Вот какой должна быть я, чтобы стать Верховной.

«Ты поняла».

– Признаешь ли ты свою вину, дева из Шамплейн?

Тот же вопрос. Те же глумящиеся лица. Тот же суд и черные вены на моих руках, на которые я смотрела… Смотрела и любовалась.

– Да… – ответила я совсем тихо, медленно подняв голову и улыбнувшись так, как улыбается человек, зная, что это его последняя в жизни улыбка. – Да! Я ведьма. И даже будь у меня возможность это исправить, я бы заключила еще тысячу сделок с Сатаной, чтобы ею остаться. Я ведьма, а вы катитесь к Баалу!

Чистые руки: чернота всосалась внутрь, исчезнув. Я даже не успела обрадоваться, как все вокруг снова озарило огнем. Меня вновь бросили в пламя так же легко, как я бросила подсолнух в домашний очаг на Остару. Но в этот раз было совсем не больно. Я будто смотрела на все со стороны, чувствовала, как усыхает иллюзия башни, словно растение без полива. Больше не подпитываемая моим ужасом и сопротивлением, она окончательно выдохлась. И, освобожденная из плена собственного разума, я наконец увидела, чьими глазами все это время смотрела на мир.

– Агнес, – произнесла я, на этот раз стоя в толпе зевак и глядя на себя – ее? – сгорающую заживо.

Черноволосая женщина, поедаемая огнем, не сводила с меня глаз. Лишь когда огонь добрался до ее лица, обгладывая щеки, она вдруг… улыбнулась.

Подул холодный ветер, туша кострище и мир вокруг.

– Мне так жаль, – прошептала я, сидя на полу старой заброшенной башни, где не было ни звука, кроме моего собственного дыхания и капания воды.

На стене как ни в чем не бывало горело заклятие-светлячок. Неровные крылышки, выведенные моим пальцем, мерцали желтым светом, похожим на солнечный. Сколько часов я провела здесь? Как сильно напугала Коула своими криками? Закончили ли со мной ведьмы? Все это было моим обучением или лишь прелюдией к нему?

– Слушать старших – это, конечно, похвально, Одри… Но не стоит слушать полоумных старух, – пробубнила я себе под нос, представляя, как Ворожея сейчас нервно курит свою трубку в шатре, Луна хохочет над моими криками, а невозмутимая Шайя плетет ловцы снов.

Собрав в ладони немного воды, бегущей по стене, чтобы промочить горло, я уселась подле светлячка, а затем промыла пальцы, израненные от попыток пробиться сквозь стены. В башне стало наконец-то спокойно, и я даже понадеялась, что она скоро выпустит меня, когда периферийным зрением увидела причудливый блеск.

Скрипка Страдивари. Верхняя дека из ели, нижняя – из клена, но обе покрыты льняной олифой и черным лаком. Вдоль грифа тянулась искусная позолота. Эту скрипку мне подарил Барон Суббота. Я хранила ее на прикроватной тумбе в чехле… Но сейчас скрипка почему-то была в башне вместе со мной – лежала прямо в ее центре, блестя от влаги и отражая тусклый настенный свет. Не задаваясь вопросами, я подтянула ее к себе дрожащими руками и прижала к груди, как любимую детскую игрушку. Пальцы ласково перебрали струны, издающие едва уловимое звучание, и на душе потеплело вопреки холоду и мраку, в котором я находилась. Уповая на то, чтобы это не оказалась очередной галлюцинацией, я взяла смычок и глубоко вдохнула, прикладывая скрипку к плечу и судорожно пытаясь отыскать в памяти хоть одну мелодию.

Но вместо этого я нашла вдохновение.

«Невеста Сатаны!»

«Признаешь ли свою вину?»

«Одна из многих. Одна из тысячи».

– Я услышала вашу историю, – сказала я и повела смычком по струнам.

Это была музыка, рожденная из боли, плача и предсмертных криков. Стрекот костра, на котором коптилась плоть, звон стальных цепей, хруст соли и молитвы, которым не верят. Обычная человеческая жестокость. Обычные женщины. Нота за нотой, под моими пальцами сплеталась их песнь – пронзительная и завывающая, как северный ветер Норт-Берика. Башня затихла, будто затаила дыхание, внимая мне, и я почувствовала на себе тысячу взглядов из прошлого. Я играла для тех, чья участь была увековечена в камне, чтобы их души наконец-то упокоились.

«Ты не сможешь. Ты не первая, кто пытается…»

– Но последняя. От греха в крови и впрямь не отмыться… Но что делают с испорченной кровью? Ее выпускают, – прошептала я и заиграла громче, вкладывая в импровизированную симфонию, собранную из осколков их сердец, все свое сожаление.

Я почувствовала, как подушечки пальцев липнут, рассеченные, но продолжила играть. Зажмурилась, рождая музыку пережитой трагедии, незаслуженного прощения и долгожданной свободы.

Башня под моими ногами задрожала, окутанная ею, а затем извергла крик тысячи голосов. Я едва не выронила скрипку, оглушенная, но устояла, упрямо играя, пока башня не выпустила весь дух. А затем это случилось: она умерла. Превратилась в обычное сооружение былых времен – безжизненный камень, в котором не было ничего особенного, кроме меня, заточенной внутри.

Руки обессиленно упали вдоль тела вместе со скрипкой. Воцарилась тишина – целебная, она обволакивала, неся долгожданный покой. Умиротворение, воцарившееся там, где прежде правил хаос.

Пальцы потянулись к шее, обожженной драгоценным жемчугом. Освещенные крыльями мотылька, Вестники даров сверкали так ярко, что слепили – безупречно белые, как звезды на черном бархате неба. Все жемчужины до единой.

– Черт! – воскликнула я, подняв к лицу скрипку. – Это что же… Если я хочу сочинять заклинания, мне теперь везде придется со скрипкой таскаться?!

– Что поделать. Какая Верховная – такие и заклинания…

Я вздрогнула от этого голоса, и мне в спину что-то вонзилось. Лезвие разодрало кожу вместе с кофтой, вырезая на мне причудливые фигуры, как на хеллоуинской тыкве. Я поперхнулась собственным визгом, согнувшись к земле, но чувство никуда не делось. Лезвие повело в сторону: оно выточило на мне ровный круг, а затем безукоризненной линией разделило его на две симметричные половины. Я не видела, но ощущала: эти движения, вырванные из нашего с Джулианом детства, нельзя было ни с чем спутать. Только если раньше он рисовал кистью и хной, теперь же это был нож.

Знак близнецов.

– Мы – одно целое, – прошептал Джулиан, стоя позади, и висок обожгло горячим дыханием и запахом мятной жвачки и кофе. – Слушай Нимуэ. Слушай будущее. Ты знаешь, какую мелодию должна мне сыграть. Рожденное вместе, оно должно и умереть вместе.

Я упала на колени, а когда нашла в себе силы встать и дотянуться дрожащей рукой до спины, видение исчезло. Как последний вздох башни, оно было ее напутствием. Это видение забрало с собой и парализующую боль, и набежавшую кровь, и татуировку из шрамов, которая когда-то воплощала нас с Джулианом. Ныне же символ уродства и зверств, эта татуировка все расставила по своим местам.

Близнецы. Две половины того, что должно было быть идентичным, но не было. Лазейка. Новое заклятие. Пальцы зачесались, потянувшись к скрипке, но я сдержалась, подобрав ее под мышку и кинувшись к стене.

– Я придумала… Придумала… – зашептала я, судорожно рисуя пальцем на двери отпирающий знак. – Надо выбираться отсюда, пока совсем чердак не потек… Перестань разговаривать сама с собой, Одри! Ты же не хочешь напугать Коула? Не хочешь!.. А что, если… Все, замолчи!

Я прикусила себе язык и, сконцентрировавшись, открыла дверь. Точнее, просто пробила стену: она осыпалась крошкой, образовав дыру высотой в мой рост, и я вышла из башни, встреченная ярким солнечным светом и Ворожеей.

– Ты опоздала, – сказала она, стоя под пихтой со спиралевидными узорами, светящимися на коже, и в утепленной накидке с цветами Самайна.

Я почувствовала жжение, расползающееся вокруг запястья, и поднесла к глазам руку: метка атташе стремительно белела.

XIII

Мелодия Самайна

Самайн – триумф мертвецов. Он вовсе не о карамельных яблоках, детском смехе и леденцах. Это смерть природы во всполохах сумрака и начало темной половины года. Грань между мирами стирается, и к смертным выходят пировать божества с острова Тир нан Ог – вечно молодые, а потому вечно мертвые. Именно поэтому в день Самайна всегда умирает чуть больше людей, чем в любой другой, – веселясь с жителями Тир нан Ог и сами того не ведая, живые уходят вслед за ними, соблазненные реками пряного пунша и тыквенным пирогом, но уже не возвращаются.

Самайн забирает души. Он же забрал и мою.

– Нет-нет-нет!

Черная метка вокруг запястья начала тлеть и стираться, как пороховая дорожка. После долгого заточения в башне, не пропускающей солнца, моя кожа казалась прозрачной, а оттого расползающийся рубец светился на ней, неестественно яркий. Вопреки этому, рука совсем не ныла – в конце концов, это ведь не от нее отрезали кусок. Его отрезали от моего сердца – именно поэтому болело там, глубоко внутри, откуда рвался иступленный шепот, тонущий в шорохе листьев:

– Нет… Этого не может быть! Я не верю!

Я выронила скрипку и вцепилась ногтями в запястье, судорожно растирая его, будто могла остановить процесс. Метка белела так медленно, будто глумилась надо мной, миллиметр за миллиметром… Ровно до выпирающей косточки сбоку, делящей татуировку на две половины. Поглотив одну из них, смерть вдруг передумала и остановилась.

Затаив дыхание, я присмотрелась: на внутренней стороне запястья черная линия была ровной и незыблемой, но на внешней начинала рубцеваться. Это было неправильно… Неправильно и замечательно!

– Коул жив? – выдавила я не своим голосом, боясь выпустить вздох облегчения раньше времени. – Или мертв?..

Ворожея, хранящая неуместное молчание, бросила задумчивый взгляд на небо. Ее костяные серьги раскачивались от ветра, поднятого мной.

– И то и другое.

– Как такое может быть?

– Мы живем в Завтрашнем дне… А Коул ушел в сегодняшний. Здесь он мертв, а там – еще нет.

Я растерянно заморгала, ловя разбегающиеся мысли. На плечи мне вдруг опустилась теплая накидка Ворожеи, пропитанная запахом вербены, красно-оранжевая с рисунком из кленовых листьев. Я укуталась в нее и вдруг обнаружила, что действительно замерзла, стоя в изодранной кофте посреди лесного уголка пустыни, до которой наконец-то добралась осень.

– Я не понимаю… Где именно сейчас Коул? – спросила я. – Он обещал ждать меня здесь, у башни… Объясни мне, наконец, что случилось!

– Джулиан напал на Шамплейн, – сказала Ворожея, и в ее рубиновых глазах, как в вине, плескался рассвет, рождающийся за нашими спинами. – Коул отправился туда вместе с Диего на помощь остальным. Тебя не было слишком долго, Одри… Сегодня первое ноября.

Я покачала головой, отшатываясь от Ворожеи, и взглянула на собственные пальцы: с землей под ногтями, они были такими же грязными, как и вся остальная одежда. В башне я этого даже не замечала, как не замечала и течения времени, подхватившего меня, точно река. Я провела в одиночестве вовсе не сутки и даже не восемь дней…

– Я провела в башне целый месяц, – прошептала я, ошарашенная, и спохватилась: – Но мы ведь живем в Завтра! Ты сказала…

– Да. Там, в Шамплейн, все еще Самайн, – кивнула Ворожея, ткнув пальцем вверх, на светлеющий небосвод. – Утро тридцать первого октября. Начало дня, когда истекает срок твоего договора с братом. Все еще можно исправить. Коул ушел меньше часа назад. Если ты немедленно последуешь за ним, у него есть шанс победить Джулиана.

Я содрогнулась от этих слов, и мой взгляд прилип к половинчатой метке атташе. «Чтобы Коул проиграл Джулиану?! Ха, да его тренировала сама Рашель!» – хотелось рассмеяться мне, но этот смех застрял где-то в горле, соленый и горький. Ведь метка доказывала иное: Джулиан способен победить Коула и сделает это, если я его не спасу.

– Подожди… Только Джулиан? – вдруг поняла я, когда Ворожея уже двинулась смутно знакомой мне тропой обратно в деревню. Жухлые листья хрустели под ногами, когда я, подхватив с земли скрипку, нагоняла ее. – А как же Ферн? Она с ним?

– Насколько я поняла, нет. Джулиан явился один.

«Нечего забивать этими мыслями твою хорошенькую головку, сестренка. Ферн обязательно поплатится, но позже». Неужели месть свершилась?

– Чтоб тебя, Джулиан! – прорычала я, вцепившись пальцами в гриф скрипки под мышкой. Ведь чтобы провести озаривший меня ритуал, Джулиан и Ферн должны были прийти вместе. Но…

«Все будет так, как должно быть. Успокойся».

Я обернулась, но то был просто ветер, свистящий в ушах. Проведя месяц в башне, я разучилась отличать, где заканчиваются мои мысли, а где начинаются голоса духов. Или это всегда было одним и тем же?

– Ты не первая, кто продержался в башне так долго, – вдруг сказала Ворожея, осмотрев меня с головы до ног с плохо скрываемым желанием вручить кусок мыла с мочалкой и накормить. – Но первая, кто сохранил рассудок после такого длительного единения с ней.

– Я не была бы так уверена насчет рассудка, – нервно хихикнула я, продолжая оглядываться назад. Там, пронзая небо, мне вслед смотрела башня, построенная из красно-серого камня и страданий.

Ворожея понимающе улыбнулась, поправляя на моих плечах съехавшую накидку.

– Никто не возвращается из башни прежним – это так. Но и Шайя была права: таков твой путь. Башня больше не стонет… Она тиха, как младенец, который наконец-то уснул после ночи изнурительных колик. Ты сильная ведьма, Одри, и милосердная Верховная. Ты знаешь, что делать.

Копалась ли Ворожея в моих мыслях, пока мы шли по вытоптанной дороге, поросшей лишайником, или же видела мое будущее – это было неважно. Главное, что я и сама знала это.

– Да, и сделаю, – кивнула я сосредоточенно, глядя на приближающиеся очертания домов, словно подбоченившихся от холода и наряженных в гирлянды из ротанга. На крыльцах сидели сонные жители деревни, измотанные веселым празднеством, которое продлится еще неделю согласно традициям.

Разделив их веселье против собственной воли, на ступеньках одной из хижин восседала Морган. Я узнала ее полосатую рубашку с ажурным воротничком и отросшее пшеничное каре. Подперев рукой подбородок, она со скучающим видом играла с Гён в шашки. На голове той красовалась моя красная бейсболка, правда, заметно поистрепавшаяся. На смуглом лице выделялся боевой раскрас (хотелось бы верить, что из малины, а не из крови). Гён самозабвенно лепетала о молоденьком охотнике, которому стала подбрасывать кроличьи шкурки в постель в знак внимания, а Морган вяло кивала головой, совсем ее не слушая.

– Это все бессмысленно! – вскипела Морган в какой-то момент, раздраженно переворачивая несколько деревянных фигур на доске.

– Почему? – растерянно заморгала Гён. – У тебя ведь еще осталось пять белых шашок. Если поставить вот сюда…

– Да я не об этом! Диего сказал ждать Одри, но он ведь в курсе, что ее может не быть еще очень долго. И что мне теперь, до конца сражения здесь сидеть?! Сдал меня в Завтра, как ребенка в ясли! К Баалу его и этих лис с утками!

– Игра вообще-то называется «Лиса и гуси», – насупилась Гён, обнажив острые зубки, но Морган уже подорвалась с места.

– Я сейчас же иду в ту башню и… Одри?!

Лицо ее вытянулось и просветлело. Гён возмущенно ахнула, ловя шашки, поднявшиеся в воздух сами собой.

– Ты только что пришла к самому важному открытию в жизни каждой женщины, – ухмыльнулась я, подходя ближе. – Слушай мужчин, но всегда поступай по-своему.

Морган напрыгнула на меня, отчего накидка Ворожеи соскользнула и расстелилась на траве одеялом. Впрочем, в ней больше не было нужды: Морган источала жар похлеще каменной печки, такой же плотный, как и ее ведьмовская сила, тянущаяся за ней шлейфом.

– Боже милостивый, ты жива! Мы так тебя ждали! О нет… Коул…

Я приложила указательный палец к губам Морган, не давая ей разогнаться, и шумно выдохнула. Да уж, это будет очень сложный день.

– Нам нужно в Шамплейн. Ты готова?

Морган растерянно заморгала, взирая на меня снизу вверх, еще более маленькая и тоненькая, чем я была в ее возрасте. Джинсы-клеш, лаковые сапожки по щиколотку, забранные гребнем прядки волос. Из макияжа – только румяна и вишневый блеск для губ. Она выросла, как физически, почти утратив подростковую бесформенность, так и морально: ее по-взрослому осмысленный взгляд ответил мне воинственной решимостью. Лишь тонкие светлые брови, почти сливающиеся с молочной веснушчатой кожей, непроизвольно поползли вверх.

– Ты… правда возьмешь меня с собой?

– Разумеется! Что за вопрос? Если сама хочешь, конечно. Ты ведь не приносила мне ковенант и не обязана участвовать в этом…

– Шамплейн – мой дом, – сказала она без тени сомнения. – И я буду защищать его.

– Тогда кто я такая, чтобы тебе мешать? – улыбнулась я, чувствуя, как мороз кусает щеки, залитые румянцем от гнева. Тот бурлил в груди, готовый излиться и на Джулиана, и на Ферн. – Ты мой друг, Морган, а друзья должны доверять друг другу. А еще ты ведьма – ведьмам никто не в праве говорить, что делать. Даже более того… Ты – моя царица.

Я впервые сказала это, а Морган впервые это услышала, но ни один мускул на ее лице не дрогнул. Зато сморщился нос: ей претило это обращение так же, как и ее собственная природа. Все это время она намеренно пыталась упростить ее, а потому отказывалась вспоминать то, что открыла для меня Нимуэ в своих видениях. Однако пришел и ее черед принимать себя настоящую.

«Всему свое время. Однажды магия пожнет то, что сама посеяла. Это будет очень урожайный год».

– А ты моя Верховная, – шепнула Морган и протянула мне раскрытую ладонь.

Дотронувшись до нее, я почувствовала мятный вихрь волшебства. Он привел в порядок не только мои мысли, но и одежду, избавив от неопрятных пятен и запаха смолистых костров, на которых меня сжигали. Я не поняла, чья магия это была – моя собственная или Морган, – но уже спустя мгновение мир вокруг закружился.

В Завтра телепортация работала лишь в одну сторону: можно выйти, но не войти. Я успела оглянуться на Ворожею и Гён, стоящих под тернистым можжевельником. Они помахали мне рукой: одна – благословляюще скрестив пальцы, другая – с шутливым оскалом в четыре ряда зубов.

А уже спустя миг пустыня превратилась в зябкий Вермонт, где все еще правил Рогатый бог. Первым делом я посмотрела на свое запястье: метка снова стала равномерной и целой, такой, какой должна была оставаться до конца моей жизни.

«Останется. Главное, поспеши».

Скрюченные ветви голых деревьев, цепляющиеся за волосы, будто пытались не пустить нас туда, где грохотали стены от демонического воя. Запах гниющих листьев и меди от крови, что лилась вдалеке. Там, в Мохаве, небо напоминало голубой ажур, а здесь – серую могильную плиту, которую вот-вот задвинут. В глубине души я затосковала по теплой духоте ушедшего лета и песку: октябрь в Мохаве не шел ни в какое сравнение с октябрем в Вермонте. Ледяной воздух царапал лицо, пока я бежала за руку с Морган вверх по холму, с трудом узнавая родные края. Меня будто не было здесь целую вечность: внешне ничего не изменилось, но энергия… Энергии стало так мало! Земля всегда кормилась магией ковена, но без Верховной она голодала: желтая трава, безмолвие птиц, трещины в земле, сухой даже в пору осенних ливней.

Пообещав себе, что я больше никогда не оставлю Шамплейн без присмотра, я взлетела на холм. В темных безжизненных окнах метались люди, сыпля проклятиями и заклинаниями. По пятам за ними гонялось нечто, похожее на клубок спутанной кошачьей шерсти, – сгусток тьмы, развевающейся за спиной, как плащ. А под этим плащом, сверкая, играли пальцы-лезвия, роняющие за собой дорожку из капель крови.

Демон в белой шаманской маске со змеиной кожей вместо глаз взревел, и я узнала этот звук, тут же покрывшись мурашками. Исаак, одержимый диббуком, швырнул Тюльпану через весь дом так далеко, что она выбила спиной дверь и покатилась по веранде.

– Сукин сын! – ругнулась она, шмыгнув разбитым носом. Ее волосы, припорошенные костной мукой для парализующих чар, напоминали снег. На кофте и руках красовались симметричные полосы: Исаак, как всегда, рвал на части все, до чего мог дотянуться. – Держи его, Диего!

– Что здесь, твою мать, происходит?!

Тюльпана вздрогнула и обернулась. Уже в третий раз за день я услышала чей-то вздох облегчения:

– Слава Идунн! Одри, твой отец…

Я бросила скрипку, взбежала по ступенькам и просунула голову в дверной проем: снося все на своем пути, Исаак методично громил старинную мебель и сносил одну стену за другой. Сыпалась посуда, падали шкафы и картины. Где-то там же, прямо в эпицентре домашнего смерча, мелькали бирюзовые волосы и слышался отборный мат на испанском вперемешку с латынью.

– Джулиан надел на Исаака проклятые часы?! – ахнула я.

– Нет, он сам их надел.

– На кой черт?!

Но я уже знала ответ. Тогда, в ту ночь, когда заявилась Ферн…

– Исаак хотел быть полезен, – озвучила Тюльпана мою страшную догадку и наклонилась, невозмутимо обвязывая кусок уличной скатерти вокруг посиневшей лодыжки, из которой на веранду хлестала кровь. – Думал, что сможет подчинить себе диббука… Я говорила ему, что это невозможно! Лишь истинное зло способно договориться с другим злом. Ни одному смертному не под силу совладать с демоном. Но когда явился Джулиан… Твой близняшка успел доставить мне немало хлопот. – Тюльпана безрадостно ухмыльнулась, растерев лиловую щеку. Очевидно, синяки и раны на ее теле оставил далеко не один лишь Исаак. – Пока Диего с Морган бегали за Коулом, твой отец решил помочь мне и… В итоге одной проблемой стало больше. Молодец, Исаак! Давно хотела спросить: у вас вся семейка такая интеллектуально одаренная?!

Я бы наверняка оскорбилась, если бы все еще слушала Тюльпану. Вместо этого я лихорадочно вспоминала ритуал, который позволил бы безболезненно снять с Исаака часы, не лишая его второй руки. Воспользовавшись моим смятением, мимо что-то проскочило; что-то маленькое, прыткое и очень самонадеянное, с болтающимся оловянным крестиком на груди.

– Морган, стой!

Я не поняла, кому именно принадлежал этот крик – мне или Тюльпане. Она тоже побледнела, выбросив вперед руку, но не успела перехватить ее. Морган скрылась в гостиной, которую сотрясал голодный рев.

– Морган!

Тюльпана оттолкнула меня, бросаясь за ней. Вместе мы ввалились в дом, перевернутый вверх тормашками, и притаились за дубовой аркой, боясь пошевелиться.

Там, в центре холла, на увесистой хрустальной люстре раскачивалось урчащее существо, опустив свою белую маску к Морган, что стояла внизу. Исаак не двигался, как и она: оба смотрели друг на друга, не дыша. Будто кролик и свирепый хищник, примеряющийся к прыжку, – только кто из них кто?

Руководимая инстинктами, которые мне не было дано понять, Морган запрокинула голову и даже не вздрогнула, когда Исаак, издав булькающий звук, спикировал вниз.

Деревянный паркет пошел трещинами от его веса. Между Исааком и Морган осталось лишь несколько дюймов, отделяющих миловидное румяное личико от уродливой улыбки, прорезанной в маске до самых ушей. Когти-лезвия бряцали, тянясь к ней, но Морган не собиралась отступать. Золото ее души, просвечивающее сквозь кожу, отразилось в матовой черноте бездушных глаз.

И затем что-то произошло – нечто неуловимое, состоящее из чистой и дикой магии без изъяна. Исаак заскулил и рухнул перед Морган навзничь, растекаясь на полу кляксой. Тьма сползла с него пуховым одеялом и обнажила вывернутую руку с механическими часами.

Замочек щелкнул, и стальной браслет расстегнулся, освобождая Исаака от прожорливой сущности. Диббук заполз обратно в свою шкатулку, а Исаак закряхтел, свернувшись калачиком. Его бил озноб, будто после долгой болезни: налившаяся синевой кожа блестела от пота, а вместе с кашлем на паркет брызгала красная слюна.

– Простите, – выдавил он, когда Тюльпана села рядом, пинком отправив часы с диббуком под шкаф, чтобы они затерялись там и не мозолили глаза. – Я не хотел никому навредить… Я хотел как лучше…

– Но получилось как всегда, – хмыкнула Тюльпана. Ее лицо смягчилось, когда Исаака снова накрыло волной крупной дрожи, такой сильной, что та выкрутила ему пальцы, даже металлические. – Вставай. Тебе надо отдохнуть.

Исаак не заметил меня, пребывая в горячке. На полусогнутых ногах, опираясь о плечо Тюльпаны, он доковылял до кухни и свалился где-то там, потянув за собой ворох загремевших кастрюль.

– Caray![11] Теперь понимаю, как чувствует себя Штрудель, бегая от Бакса по всему дому.

Диего вывалился из чулана весь пыльный и взмокший. В одной руке он сжимал кочергу, а в другой – горящий пучок полыни. Все это посыпалось на пол при виде нас. Прижавшись спиной к двери, Диего оттянул ворот дырявой майки, пропуская к пылающему телу прохладный воздух, а затем поднял глаза.

– Морган, я же велел тебе оставаться в Завтра! – воскликнул он драматично, но, немного помолчав, добавил: – Как хорошо, что ты меня не послушалась!

Будто придя в себя, Морган заморгала, завороженно уставившись в пол, где еще недавно тлели сгустки тьмы. Ее магия, движимая одним лишь желанием, напоминала сказочный сон: пробуждаясь от него, Морган даже не всегда помнила, что именно делала. Эта магия будто жила отдельной жизнью, из-за чего часто оборачивалась такими последствиями, которые юной девочке было не просто расхлебать.

– Все в порядке? – спросила я, и Морган слабо кивнула, облизывая пересохшие губы. – Ты…

– В норме. Немножко устала… Надо присесть.

А вот и то самое последствие.

Морган неуклюже пошатнулась, и Диего поймал ее, не дав разбить лоб о дверной косяк. Я же с замиранием сердца глянула на свою метку, как на часы: она оставалась неизменной. Значит, успеваю.

– Одри…

Диего поджал губы и кивнул в сторону витражных окон: розы, выложенные на них мозаикой, пошли трещинами. Через сколы и стеклянную паутину можно было разглядеть неумирающий сад моей матери. Он весь ходил ходуном, раскуроченный и наполненный хором мужских голосов.

– Присмотри за Морган, – бросила я напоследок, вылетая из дома.

Внутренний двор огораживал непроходимый лес, а в его сердцевине вздымался купол стеклянной оранжереи, коридором примыкающей к дому. Там росли фруктовые деревья, лабиринт из цветочных кустов, а по грунтовой дорожке можно было прийти туда, где двое близких мне людей бились не на жизнь, а на смерть. Один из них, правда, был близок мне только по крови.

– И это все, что ты можешь, «следующий Верховный»?

– Нет. Когда я закончу, Одри даже не узнает твой хладный труп!

Хруст веток. Прекрасный сад Виктории был изувечен мечом атташе и колдовством ее сына. Я услышала хлопанье крыльев полумертвой совы, пролетающей над головой: Баби, как третейский судья, взгромоздился на верхушку яблони. Я спряталась за ее стволом, приподнимаясь на носочках и осторожно выглядывая. От увиденного мои ногти впились в кору.

Навахон Коула танцевал в воздухе, как и Джулиан, ловко парирующий его выпады позолоченным протезом – красота и смерть в окружении неувядающих цветов. Мне уже доводилось видеть их дуэли прежде, но эта была роковой – жирная точка в конце пути, который они оба прошли, чтобы встретиться здесь, в лоне озера Шамплейн. В воздухе благоухало кровью и астрами. На лице Джулиана играла улыбка, опьяненная безумием: он жаждал этого едва ли не больше, чем нашего воссоединения.

Металлические пластины на его пальцах крутились, как шестеренки, то превращаясь в пилящие лезвия, то срастаясь в острый мизерикорд. Но Коул уворачивался и от того, и от другого: лавировал меж цветочными кустами, круша глиняные горшки и выбивая стекла оранжереи. Джулиан не мог до него добраться – ни ухищрениями, ни магией.

– У нас ведь один-один? – усмехнулся Коул сквозь одышку, даже не заботясь о том, чтобы вытереть с лица капающую кровь.

– Ты про тот раз в баре, когда мы играли в «иглоукалывание», но вмешалась Одри с Королевой Шепота? – подразнил Джулиан, и его металлические пальцы обрели форму когтей, точь-в-точь как лезвия диббука. В ответ на это Коул обхватил палисандровую рукоять двумя руками.

– Да, и про тот раз в особняке, когда я почти отсек тебе башку… Но тоже вмешалась Одри.

Джулиан щелкнул челюстью, уязвленный этим воспоминанием.

– Значит, нам обоим повезло, что ее здесь нет.

– En garde[12], урод!

Джулиан усмехнулся и немедленно занес над головой смертоносный протез. Его другая ладонь раскрылась, перебирая пальцами воздух, и порыв ветра выкорчевал яблоневое дерево, на котором сидел Баби и за которым пряталась я. Яблоня затрещала и наверняка передавила бы Коула пополам, если бы он не успел перемахнуть через Джулиана и не рассек клинком несколько падающих ветвей, норовящих пронзить его насквозь.

Словно ожидая этого, мой брат по-животному оскалился – назвать это человеческой улыбкой не поворачивался язык. Нельзя было назвать честным приемом и то, что он вытащил из-под лацкана черного пиджака. Внутри граненой склянки с узким горлышком мерцал порошок, похожий на сахарную пудру: окунешь в него палец – и он покроется ранами.

То был мэцубуси, уже однажды сломавший Коулу жизнь, а мне разбивший сердце. Толченое стекло с примесью кварца и острого перца, лишающее и зрения, и будущего.

«Справа, Коул!» – выкрикнула я в мыслях.

Джулиан уже стоял у него за спиной, слева обрушивая удар протеза, а справа – открытую склянку. Коул вскинул голову, и наши глаза встретились.

Я и забыла, какие они у него красивые – ореховые, как фундук, и теплые, точно какао. Его порванные губы изогнулись, шепча приветствие, будто бы не было кровопролитной битвы и Джулиана, довольного своей подлостью и решившего, что Коул отвлекся.

Но он вовсе не отвлекался, а просто слушал – и меня, и свое охотничье чутье, которое звучало громче любых слов. Метка атташе вспыхнула оранжевым, и свет озарил наши запястья. Разделенная километрами, связь становилась бесполезной, но вернулась я – вернулась и она. У Коула словно открылось второе дыхание: он ушел и от протеза Джулиана, и от склянки одним изящным наклоном. От этого мой брат потерял равновесие и не устоял на ногах, а Коул обрушил рукоять навахона ему на затылок.

Если бы я не окликнула его, если бы наша связь не придала ему сил, метка была бы стерта? Тот ли это миг, когда мое отсутствие могло стоить Коулу жизни?

Все произошло за долю секунды: Коул перехватил запястье Джулиана и, пнув его коленом в живот, перекинул через себя. Раздался хруст ломающихся костей, а затем голова моего брата очутилась в захвате израненных, но сильных рук, приставивших лезвие навахона к выгнутому горлу. Джулиан оказался передо мной на коленях, и не было зрелища слаще, чем это. Его руки выпустили склянку, и он оказался совсем безоружен. Протез покатился по земле, снятый с кровоточащей культи одним рассекающим взмахом клинка.

– Ну здравствуй, брат мой.

Я вышла и молча нависла над ним, торжествуя. Его лицо, будто выточенное из мрамора, побагровело, а на дорогой бархатной ткани зияло несколько дыр, проделанных мечом моего защитника. Все это приносило мне нескончаемое удовольствие сродни экстазу. Джулиан был повержен – одно движение руки Коула, и Шамплейн впитает его последний вздох. Я впитаю его тоже, как свою сбывшуюся мечту – то, что представляла себе на протяжении последних шести лет. То, о чем я грезила утром, просыпаясь от очередного кошмара. То, что навсегда позволит мне оставить прошлое в прошлом.

– Давай, – прошипел Джулиан, слизывая кровь, текущую по его сломанным скулам и собирающуюся в уголках рта. – Вели ему сделать это. Ну же!

Секунда колебаний превратилась в вечность раздумий. Я разрывалась между давно отложенной местью и предчувствием беды – гораздо более страшной и неумолимой, чем та беда, что нес в себе Джулиан. Он был лишь предвестником апокалипсиса, но не всадником. Кто же в здравом уме казнит гонца?

– Не трусь, маленькая Верховная, – прошептал он, зыркнув на меня исподлобья. – Ты ведь хочешь этого. А уж он как хочет… – Джулс усмехнулся, бросив косой взгляд на Коула, что смиренно ждал моего решения.

«На поверхности лишь суетная рябь. Окунись глубже – и найдешь сокровища».

– Что у тебя с рукой?

Джулиан опустил глаза на сырую культю, покрытую вновь открывшимися язвами, но я смотрела на другую руку. Со сломанными посиневшими пальцами, она беспомощно висела у него под грудью. Рукав пиджака задрался, и октябрьский ветер уже облюбовал плоский шрам, едва заметный под мурашками. Я невольно сравнила его со своим, делящим ладонь на две половины – они были одинаковыми: оба гладкие, ровные, оставленные ножом в дань ритуалу.

– Да так, на память об одном должке, – глумливо ответил Джулиан, чертыхнувшись, когда я грубо дернула его за запястье, чтобы рассмотреть шрам поближе. – Я уже с лихвой его оплатил. Много лет назад дело было… Одна ведьма в обмен на мою поддержку помогла мне истребить целый ковен. Ты наверняка слышала о том массовом геноциде… Столько детишек полегло!

Я похолодела, но сдержалась, лишь отбросив руку Джулиана от себя, будто притронулась к чему-то грязному. Впрочем, так оно и было: любой договор с Ферн был абсолютом мерзости.

«Но она так обожает их заключать!»

– Ты пришел сюда без Ферн. Значит, все-таки разорвал ваш ковенант и отомстил ей… Как именно? – спросила у него я, присев на корточки.

Джулиан натянуто улыбнулся, безмерно гордясь своим поступком и тем, что я все-таки спросила.

– Это длинная история… Но если коротко, то цепные псы Ферн больше не в вольере.

– Эмиральда с Хоакином? – догадалась я, и Джулиан кивнул.

– И Рафаэль тоже. Даже более того… Теперь у Ферн прибавилось поводов носить водолазки. Если ты понимаешь, о чем я. Но и это еще не все! Самое сладкое я приберег напоследок.

Я не понимала, но Джулиан светился от счастья, отчего сомнений не оставалось: он точно создал для Ферн целый ворох проблем. Однако их все равно было недостаточно, чтобы она оставила меня в покое и чтобы не пришла сегодня за тем, чего так ждала все эти годы.

– Значит, ты все-таки ненавидишь ее, – подытожила я, и Джулиан фыркнул, задирая голову так высоко из-за подпирающего ее навахона, что у него начала затекать шея.

– Чему ты так удивляешься? Я же обещал, что отомщу за нас и нашу семью…

– Тогда ты должен был мстить самому себе, а не Ферн, – сухо сказала я, не дав Джулиану закончить. – В любом случае этого мало. Ферн надо убить, а одному тебе сделать это не по силам, как и мне. Но вот вместе…

– Одри… – попытался прервать меня Коул, красноречиво кашлянув.

Вздохнув, я закружилась по саду, разглядывая бутоны сломанных роз под ногами. Они, растоптанные, напоминали мне мои планы – те тоже были раздавлены всем, чем только можно. Но и те и другие все равно прорастут.

«То, что рождено вместе, должно умереть вместе».

Господи, неужели я правда собираюсь это сделать?

«Да, собираешься. Эту судьбу подарило тебе озеро, в котором ты родилась».

– Поклянись, что, если я сделаю тебя Верховным, ты поможешь мне покончить с Ферн раз и навсегда.

Коул вытаращил глаза, едва не отпустив Джулиана, чтобы подскочить ко мне и дать вразумляющую затрещину. Сдержавшись в последний момент, он втянул воздух сквозь стиснутые зубы и укоризненно покачал головой, немо, но неистово протестуя.

Скосив глаза сначала на навахон, а затем на меня, Джулиан расхохотался. Его кадык дернулся, рассекая кожу о лезвие, но даже ощущение того, как бежит под рубашку теплая кровь, не умалило его веселья.

– Зачем мне это? – выдавил он сквозь приступ смеха. – Ты ведь и так обязана сделать меня Верховным, помнишь?

Джулс кивнул на ладонь, что я упрямо прятала за спину, не желая вспоминать о позорном прошлом. Благо мне было что предъявить ему и на этот счет.

– Да, обязана, но лишь до тех пор, пока ты жив. А как ты можешь заметить, твоя жизнь сейчас висит на волоске…

Джулиан осекся, и я услышала свист, с которым сдувалось его самодовольство, когда навахон Коула прижался к его шее теснее.

– Ты хочешь принести еще одну клятву? – недоверчиво сощурился он.

– Верно. Ты уже проиграл, Джулиан, но все можно обернуть вспять. Я пообещаю, что не убью тебя, а взамен ты… – И я выпалила на одном дыхании: – Никогда не причинишь вреда Коулу и всем моим друзьям. Проведешь вместе со мной ритуал, который я подготовлю для Ферн. Не предашь меня и не расскажешь ей о нем. Так все останутся в выигрыше. Ты согласен?

– Хм, как-то многовато условий, – изрек Джулиан спустя томительные пять минут, за которые Коул уже успел испепелить меня взглядом. Его руки начинали дрожать, устав держать на весу тяжелый меч. – Неужели ты настолько любишь весь свой сброд, что готова пожертвовать ради него всем, к чему так упорно стремилась? Ты ведь знаешь, что, отдав мне Верховенство, отдашь мне и себя. Во всех смыслах этого слова. В чем подвох?

– В том, что я обещаю не убивать тебя лишь до того, как ты станешь Верховным, – честно призналась я. – За то, что будет после, я не ручаюсь.

– Попытаешься убить Верховного, будучи Не-Верховной?.. Ну, удачи, – позабавился Джулиан, даже не подозревая, как бесчестно я пользуюсь его непоколебимой уверенностью во всемогуществе моего титула. Тот, кто не был рожден Верховным, не знает, какого быть им на самом деле. – Хорошо. Как-никак ты моя сестра-близнец. Нам положено следовать друг за другом, не так ли? Я стану для тебя примером. Я покажу, какой должна быть настоящая преданность.

Не знаю, от чего меня замутило больше – от мысли, что на моей ладони проступит новое обязательство, или от того, как умаслился взгляд Джулиана, когда мы оба поняли: вот-вот он получит надо мной безграничную власть.

– Одри, прошу, – вновь позвал меня Коул, и его навахон дрогнул, грозясь прирезать Джулиана здесь и сейчас. Он мог сделать это… Мог, но не стал, доверяя мне настолько, что был готов наступить на горло всем своим принципам. – Не делай этого! Давай придумаем что-нибудь другое…

– Нет, не придумаем. Таково будущее.

Я шепнула «Torri», открывая старый заживший шрам, и протянула ладонь Джулиану, поставив на кон все.

– Да будет так, брат.

Он медленно высвободил сломанную руку из захвата Коула и с опаской подал ее мне. На той скопилось достаточно крови, даже не понадобился порез: клятвой станет один из тех порезов, что оставил ему Коул.

– Да будет так, сестра.

Я пошатнулась, но устояла на ногах, позволяя нашей крови смешаться и запечатлеть еще один уговор. Коул окончательно освободил Джулиана и отступил ко мне, вытянув навахон так, чтобы его широкое разложенное лезвие загородило меня от него.

Подобрав с земли позолоченный протез, Джулс вернул его на место и поднялся, наградив нас высокомерным взглядом серых глаз, слишком красивых для такого испорченного существа.

– И что теперь? – спросил он.

– Помнишь, как на Имболк мы играли для мамы дуэтом?

Джулиан остановился в клетке из розовых кустов, куда я привела нас троих, ступая по вымощенной дорожке. Сквозь по-летнему зеленые ветви и пышные бутоны сюда доходил озерный бриз, пробирающий до костей. Запах сырости смешался с ментоловой свежестью и цветочной пыльцой, а взошедшее солнце озолотило сад, превратив его в Благой двор. Красиво и холодно – идеальное место для того, чтобы расстаться с самой собой.

– Держи.

Я закрыла глаза, очертила в воздухе два причудливых инструмента, знакомых нам с детства, а затем впихнула одну из скрипок Джулиану. Тот скривился, исследуя ее пальцами, чтобы вспомнить, как это делается. Он никогда не любил играть, а потому даже не притрагивался к инструменту с тех самых пор, как Виктория ушла на тот свет. Скрипка, пролежав все эти годы на чердаке особняка, забытая, как и сам дом, завибрировала в ответ на прикосновения хозяина. Из коричневой ольхи с рифленым грифом, она идеально легла ему в руки. Джулиан надавил на струны металлическим пальцем, и его лицо просияло.

– Я так долго готовился к этому дню… И вот он настал. Значит, такова твоя магия Верховной? – с восхищением произнес он. – Музыка…

– Верно, но это еще не все.

Я поставила свою скрипку Страдивари на землю и спустила до пояса платье, оставшись в кружевном белье. Джулиан склонил голову набок, беззастенчиво рассматривая меня, а Коула бросило в жар.

– Этого я уж точно делать не стану! – Он затряс головой, когда я вытащила из ножен его навахон и, заставив взять, повернулась к нему спиной. – Я не буду…

– Будешь. Ты – часть ритуала. Пожалуйста, Коул.

Мой голос дрогнул, как дрогнула и его рука, когда он поднес лезвие к моим голым лопаткам. Джулиан, стоящий напротив, судорожно вздохнул… И улыбнулся. Неловко расстегнув протезом свою рубашку и нечаянно оторвав несколько пуговиц, он скинул ее, дожидаясь своей очереди.

– Не бойся, Коул, – приободрила я и услышала, как он коротко вздохнул, прежде чем холодное лезвие наконец воткнулось в кожу, впуская магию и выпуская кровь.

Была ли то связь атташе, приковавшая его волю к моей, или же такой была та безграничная любовь, что в сказках разрушает любые чары? Как бы то ни было, но Коул не мог ослушаться. Превозмогая отвращение к себе, он увел меч в сторону, вырезая круг и на моем теле, и на моей душе – клеймо, которое я знала с детства.

Солнце, разделенное пополам.

Глаза Джулиана удивленно округлились. Работа навахона, рисующего на моей спине проклятый знак, едва вызывала дискомфорт. Все это было лишь жалким эхом той боли, которую мне довелось пережить, будучи запертой в башне. Ведьмы показали мне, что есть боль на самом деле: когда тебя рвут на части, калечат и увечат, используют твое бесправное тело, как хотят, а затем предают огню за то, чего ты не совершала. То, что делал со мной сейчас Коул, и отдаленно не напоминало те пытки. К тому же никто не резал людей так нежно, как это делал он, стирая каждую струйку крови, будто вымаливая прощение. Он хорошо помнил то солнце, оставленное на телах десятка новоодаренных ведьм в Берлингтоне, а потому и выводил его так безукоризненно. Последний луч протянулся до ребер, а затем Коул разделил солнце на две симметричные половины одним точным и быстрым взмахом. Я закрыла глаза и, прислушавшись к ощущениям, выдохнула – все было готово.

– Кровь не останавливается, – сипло прошептал Коул мне на ухо, и его расширенные черные зрачки почти проглотили ореховую радужку.

– Ничего страшного, – утешила Коула я, погладив его тыльной стороной ладони по щеке, заляпанной красным. – Так и должно быть. Пусть бежит.

На дрожащих ногах он подошел к Джулиану, но быстро пришел в норму, встретив его глумливый взгляд. С ним Коул так не церемонился: его рука с навахоном порхала, рассекая плоть невыверенными безразличными движениями. Джулиан рычал: привыкший причинять боль другим, он никогда не испытывал ее сам, а оттого едва терпел.

– Мог бы и поаккуратнее! – огрызнулся он, на что Коул лишь замахнулся еще раз. Сказать, что он не получал от этого удовольствия, было бы ужасным преуменьшением.

Джулиан поперхнулся, сгибаясь пополам и почти заваливаясь на бок. Рисунок был закончен, а спину заливала темная кровь. Когда я уже понадеялась, что он потеряет сознание, Джулиан выпрямился и подобрал скрипку. Его острые лопатки прорезались сквозь тонкую бледную кожу, а мускулов было ничуть не меньше, чем у греческого атлета. Неудивительно, что Коулу было так сложно его победить.

Рожденные вместе, выросшие вместе, помеченные вместе. Мы с Джулианом еще никогда не были так похожи.

Смычок грозился выскользнуть из окровавленных пальцев, липкий, окоченевший, как и мое полуобнаженное тело. Знак на спине начал нестерпимо жечь, и все, о чем я могла думать, – это как бы не расплакаться и дожить до успокаивающей ландышевой настойки, литр которой непременно сварю и осушу залпом, если выживу.

– Ну что, сыграем, души моей тень? – спросила я, прикладывая к плечу скрипку.

Джулиан размял спину и шагнул ко мне навстречу. Его человеческая рука была сломана, из-за чего шейка скрипки то и дело соскальзывала вниз. Металлическим пальцам же не хватало изящества, чтобы обращаться со смычком так же виртуозно, как в былые времена. Превозмогая боль и свою неуклюжесть, Джулиан глубоко вдохнул в себя мороз, а выдохнул чистое электричество – магия, заключившая нас в центр неосязаемого круга и связавшая вместе точно так же, как связывала материнская утроба.

– Сыграем, душа моя.

И следом за кровью полилась музыка.

Я неотрывно смотрела на цветы, будто вбирая в себя то колдовство, что зрело в их корнях, подпитывая. Я думала о побережье Шамплейн, подарившем моему роду убежище; о своем ковене, не знающим, что их ждет; о Коуле, который заслуживает мемориал в свою честь за то, что терпит меня; о матери, которая передала Верховенство напуганному ребенку, каким я была, и о том, что ждет меня за чертой видений, когда сбудутся они все.

Нота за нотой я плела заклятие, посетившее меня в башне вместе с призраками прошлого, призванное разделить то, что делить было противоестественно. Симфония, сотканная из теплоты «Лета» Вивальди, из дикости Лало, из любимой мелодии нашей матери – колыбельной, которую она сочинила для своих детей. Джулиан не знал моего этюда и не мог знать – я писала его здесь и сейчас. Пение моей души, текущее в пальцы, а затем в скрипку. Музыка искрилась в воздухе, протягивая между мной и Джулианом нить, которую могли разрезать лишь греческие мойры ножницами судьбы. Потому руки Джулиана двигались сами по себе, будто отдельно от остального тела: он вторил моей мелодии, зеркально отражал ее, как отражал все мое существование и естество. Не знал, что играл, но делал это, не отводя от меня глаз, пока я даже не открывала своих.

Смычок витал над струнами, а тело раскачивалось в такт магии, бьющей из меня ключом. Кто бы подумал, что музыкальное заклятие, лишающее Верховенства, такое нежное и тоскливое?

Спустя некоторое время я почувствовала, что силы мои истончаются, а вместе с ними – музыка. Каждая нота будто выжимала из меня их, как сок, и та капала в траву вместе с кровью, градинами скатываясь по спине. Но кровь все не останавливалась, и я тоже: играла сквозь головокружение, тошноту и слабость, от которой немели руки. Смычок начал срываться, задевая не те струны, и музыка сделалась прерывистой, лихорадочной, пока не оборвалась вовсе.

В какой-то момент вместе со скрипкой я рухнула там же, где стояла. Коул поймал меня, не дав напороться на острые шипы роз, и прижал к своей груди, укутывая в платье. Перед глазами плясали разноцветные круги, а спина ныла – боль эта сделалась тупой, как кошачья царапина, и очень изматывающей. Едва подчиняя себе ватные конечности, я открыла глаза и увидела Джулиана. Он, стоя напротив, часто дышал, металлические пальцы нечаянно переломили гриф скрипки. Сила, что перетекла к нему через музыку, распирала его изнутри.

Я, лишенная половины своей души, и он, получивший ее взамен души собственной.

– Adennill, – прошептал Джулиан, вправляя сломанные пальцы, и кости его срослись как ни в чем не бывало.

Затем он моргнул и оглянулся, впервые глядя на мир глазами Верховного колдуна – серыми, сияющими и с искрами беспрекословного господства, что могли сжечь здесь все дотла.

– Ты как? – спросил Коул, судорожно осматривая меня.

Моя часть клятвы была свершена, и шрам, перечеркивающий правую ладонь, больше не довлел над моей волей. Я снова принадлежала одной лишь себе, чувствуя небывалую легкость в теле вместе с внутренней опустошенностью.

– Не злись на меня, – прошептала я вдруг, и Коул удивленно повел бровью, еще слишком напуганный тем, что видел минуту назад. – Обещаю, когда все закончится, я буду слушаться тебя до конца наших дней. Но… Еще не все.

– Что? О чем ты?

– Молодец, маленькая бывшая Верховная, – перебил его Джулиан, сделав акцент на предпоследнем слове и, к счастью, не расслышав, о чем мы говорили. Подняв с земли рубашку, он натянул ее, когда безобразный рисунок на спине затянулся и исцелился так же, как и его рука. – Раз мы закончили с делами… Что насчет того, чтобы вернуться в дом и отпраздновать Самайн, как подобает семье?

XIV

Дом Цербера

Самайн – великий день и для мертвых, и для живых. Далеко отсюда, в Берлингтоне, дети уже наряжались для вечерних колядок и готовили ведерки для сладостей. Они веселились, не зная, что в эту ночь тьма сгустится под их кроватками и будет мечтать перекусить хотя бы детскими пальчиками, высунувшимися из-под одеяла. Та же тьма сгущалась и в лесу: я видела ее, предвкушающую закат, проступающую между деревьями и подбирающуюся все ближе к особняку. Дойдя до крыльца, она принесет с собой мою расплату – лакричные конфеты с начинкой из кантареллы[13].

– Почему именно лакричные? Потому что я не люблю лакрицу? Что за вздор! Ферн – это скорее лимонные дольки…

– Одри, с тобой все нормально?

Я вздрогнула и обернулась. Коул мялся на пороге балкона, будто не хотел прерывать беседу, что я вела сама с собой. Лишь тогда меня осенило: в какой именно момент я начала разговаривать вслух? И главное, почему я этого даже не заметила?!

– Господи, – прошептала я, обхватив голову руками. – Луна была права. Башня свела меня с ума.

– Да, я понял это еще в тот момент, когда ты решила сделать Джулиана Верховным.

Я нервно хихикнула и прикрыла глаза, втягивая в себя сладкий запах какао, варящегося на кухне, и терпкий мороз, от которого клубилось дыхание. Руки Коула опустились мне на плечи, но не успела я замлеть, как он развернул меня к себе и встряхнул, будто шейкер для коктейлей.

Такой реакции и следовало ожидать. После передачи Верховенства мне потребовалось несколько часов, чтобы вразумительно объяснить свой поступок ковену и убедить их, что я не спятила и полностью отдаю отчет своим действиям. Все это время Коул терпел, дожидаясь удобного момента, чтобы устроить мне взбучку. Немудрено, что он воспользовался им сразу же, как поднялся следом за мной на второй этаж – лишь здесь я могла укрыться от назойливого Джулиана и взглядов, в которых читалось открытое: «Ты идиотка, Одри».

Но Коул оказался удивительно тактичен, поэтому вслух прозвучало лишь:

– В гостиной я ни черта не понял из твоего плана! Зачем ты передала Джулиану Верховенство?!

– Потому что только с его помощью мы можем победить Ферн.

– И как именно ты планируешь это сделать?

«Он испугается, если скажешь правду».

– У меня несколько идей…

– Идей?! Так ты еще не сочинила заклятие?! Как ты планируешь делать это теперь, когда ты больше не Верховная? Сама ведь говорила, дар сотворения подвластен только им…

Вместо ответа я прижала указательный палец к своим губам, заговорщически подмигнув. Мне казалось, что мои мысли предельны понятны, но, когда я пыталась выразить их, выходил полный сумбур. Интересно, все дело в башне или я всегда была такой чокнутой?

«Всегда».

– Боже! – взорвался Коул. – Я уже ничего не понимаю. Умоляю, скажи, что ты знаешь, что делаешь!

– Я знаю, что делаю.

– Спасибо.

Этого ему явно было недостаточно, но, бросив взгляд на серое небо, он проглотил свои бесчисленные вопросы: времени оставалось слишком мало, чтобы тратить его на споры. Поэтому Коул только поставил подбородок мне на макушку и присоединился к созерцанию видов Шамплейн. Вдалеке колыхались гранитные волны, сотканные из голубых прожилок, а на холме и на крыльце дома улыбались десятки тыквенных фонарей, вырезанных ковеном на прошлой неделе. Морган, в семье которой Хеллоуин всегда был под запретом, наклепала штук двадцать таких при помощи одного только ножа – даже без магии! Украшенный, дом выглядел так, будто мы и впрямь готовились отмечать, а не драться.

Между тыквами, едва не топча их, суетился Диего. На его поясе висела складная сумка с торчащими рукоятями ритуальных ножей. В одной лишь дырявой футболке, он что-то бормотал себе под нос и, теребя языком колечко в губе, втыкал ножи по периметру особняка.

– Что он делает? – спросил Коул, явно истосковавшись по ласке за этот месяц: его ладонь непрерывно гладила мою спину поверх свежих ран, охлажденных папоротниковым бальзамом и спрятанных под толстым слоем бинтов.

– Очевидно, готовит землю для визита мертвых. Сегодня как-никак его день, – ответила я, завороженная. Ветер доносил до меня обрывки шепота Диего: латынь, арабский, молитва Дуату. Он отсчитал от последнего воткнутого клинка десять шагов и, окунув следующий нож в морскую соль, вонзил его у кромки леса.

– Я отнес Штруделя в машину подальше от этого психа, – сообщил Коул. – А ты видела лицо Тюльпаны, когда она услышала, что Джулиан теперь их Верховный?..

– Такое не забыть!

Коул сплел наши пальцы, и я прижалась к его плечу, втягивая запах жженого сахара и крови, которую он уже смыл в ванной, но память о которой сохранилась на его коже. Коул приподнял мое лицо и поцеловал так исступленно, что подкосились мои колени. Я внезапно осознала, что это наш первый поцелуй с тех пор, как я зашла в ту злополучную башню, оставив его и весь остальной мир за каменными стенами.

Будто прочитав мои мысли, Коул потянул меня за собой и увлек нас на постель. Она была холодной и застеленной, не видевшей своих хозяев долгие месяцы. Мы с Коулом улеглись на подушки, набитые сонными травами, и укрылись одеялом, как раньше.

– Я каждый день ходил к ведьминой башне, – признался он тихо, перебирая мои волосы, щекочущие ему лоб. – Каждый день ждал, когда же ты появишься. А потом пришел Диего и сказал, что в Шамплейн заявился Джулиан. Сначала я отказался идти с ним, но… – Коул осекся, будто стыдясь того, что выполнил свой долг передо мной как перед своей Верховной. – Что случилось с тобой в той башне, что ты стала такой?

Я содрогнулась всем телом, в сердцах надеясь никогда не услышать этот вопрос. Час назад, сидя в гостиной в окружении своего ковена, мне пришлось кратко рассказать им о видениях и своем первом созданном заклятии, освободившим ведьмины души; о том, что нам нужно подготовиться к встрече с Ферн, которая, несомненно, явится за мной и Джулианом уже к ночи. Я рассказала многое… Но не все. Изящно обогнула подробности о пытках и предках Коула, на чей совести были тысячи загубленных женщин. Не рассказала я и о том, что именно планирую сделать с Джулианом, ведь все это время он грел свои уши в углу, противно ухмыляясь и нисколечко не веря, что у меня получится.

Подняв глаза на Коула, чьи брови встревоженно сошлись на переносице от моего затянувшегося молчания, я перекатилась на спину и вздохнула.

– Одри… Так что ты видела там?

– Всякое.

– А конкретнее?

– Истории тех, кто бывал там до меня… Кто зашел, но не вышел. Страшно, но терпимо. Не бери в голову. Я ведь уже здесь.

– Понятно. Не хочешь говорить об этом, – констатировал Коул тот факт, что я стеснялась озвучить. – Как и о том, что за ритуал ты приготовила для Ферн с Джулианом. Знаешь, а это ведь стоило бы рассказать! Ты же вручила им нас всех на золотом блюдечке! Да и, по-моему, уж я точно заслуживаю знать правду. Я же твой…

– Ты мое все, – прервала его я, очертив пальцами подбородок и ямочки на щеках Коула. – Ладно, кое-что я скажу. Я придумала не заклятие. Это ритуал.

– И ты упомянула, что он еще не закончен…

– Да, там, в саду, я провела его не до конца. Есть еще одна часть, в которой должна принять участие Ферн. Для этого мне и нужен Джулиан – мы обязаны быть все вместе, втроем. Большего сказать не могу.

Коул приподнялся на локтях с оскорбленным видом.

– Почему?

– Так велели голоса.

– Чего-чего? – переспросил Коул, и я почувствовала во рту медный привкус, укусив себя. Это прозвучало совсем не так, как я надеялась. – Что еще за голоса, Одри?!

«Не говори ему! Никому не говори. Испортят. Не поймут».

И Коул действительно не понял. Это читалось в его глазах, распахнувшихся в изумлении, и в беспокойстве, с которыми он прижал руку к моему лбу, меряя температуру. Я фыркнула и отмахнулась от него, качая головой:

– Неважно. Я просто… Подстраиваюсь, понимаешь? Импровизирую. Такова моя магия. Она как музыка – рождается из вдохновения. Не хочу, чтобы ты испугался, если я скажу одно, а что-то пойдет не так и…

– Что-то может пойти не так? – продолжил испытывать меня Коул, и я смяла угол одеяла, буравя взглядом потолок, покрытой узорами деревянных спилов.

– Все. Теперь я понимаю, что имела в виду Зои… Наша судьба не линейна. Один неверный шаг – и мост рухнет… Но фундамент останется. Это главное. Я видела будущее. И я иду к нему. Не заставляй меня озираться по сторонам, иначе я оступлюсь.

Коулу не понравилось услышанное. Он выглядел так, будто теперь и сам сомневался, а не обезумела ли я от непроглядного одиночества и бесчисленных иллюзий башни. Я и сама не могла сказать наверняка, а потому, вместо того чтобы прислушиваться к себе, решила прислушаться к дому. Внизу гремела посуда. На этот раз, к счастью, не оттого, что падала: Исаак готовил ужин, но что-то мне подсказывало, не по доброй воле. Зато по всему особняку тек приторный запах, обволакивающий все на своем пути.

– Позавчера Сэм уехал за Зои, – снова подал голос Коул, поняв, что не добьется от меня ничего, кроме односложных и туманных загадок, еще больше сгущающих темные краски. – С тех пор он не звонил, но… Я рад, что он далеко отсюда, когда здесь творится такое. Надеюсь, они успеют приехать. В самый последний момент, как в супергеройском кино, знаешь…

– Ох, лучше бы все-таки не приехали, – сказала я вдруг. – Я боюсь за них, особенно за Сэма. Ему лучше не соваться к Ферн и Джулиану с одним только «глоком», а каждое слияние с Монтагом приближает его к такой же одержимости, как у Исаака…

– Эй, ты только что сравнила нас с диббуком?! – прорычал Эго, как всегда вовремя появившись на спинке кровати.

Я задрала голову, чтобы увидеть его рядом с еще двумя котами. Черные как смоль, облезлые и с гранатами вместо глаз, они никак не могли нарадоваться собственным хвостам, не соединенным вместе: виляли ими из стороны в сторону, хихикая, и постоянно норовили хлестнуть ими Коула по лицу.

– Я же приказала вам следить за Джулианом!

– Ой, да не найдет он вас! Милуйтесь сколько влезет. Новый Верховный сейчас занят тем, что играет с ковеном, как с куклами, – сообщил Эго.

– Твой братец совсем дурной! И в голове у него тоже сплошь дурные мысли. В основном о тебе, кстати, – поддержал Спор, разминая когтистые лапки о мою подушку, на что Коул отодвинулся подальше. – Как сейчас помню: лежите вы оба в люльке, пальцы сосете, а мы стоим и выбираем: к кому бы хвостиком привязаться? И от младенца в голубой распашонке такая гниль, такой смрад исходит… Выбор был очевиден!

– Хотя со вторым близнецом-то явно веселее, – вставил свое слово Блуд, и я передернулась, окончательно выйдя из себя:

– Повторю в последний раз, Монтаг: если вы снова облажаетесь, я найду экзорциста и изгоню вас! Что у меня за защитник такой, который ленится защищать?!

Блуд заурчал, вымаливая милость:

– Не сетуй, хозяйка! Мы теперь умеем разделяться на три отдельные сущности. Независимые, многоликие… – И стоило мне моргнуть, как трое котов уже перескочили на подоконник. – Мы можем быть везде и нигде одновременно. Все-все успеем! И за всем присмотрим.

Коул привстал на локтях, желая убедиться, что коты исчезли: спрыгнули вниз и прошли сквозь пол, растворившись у подножия кровати с характерным шипением, будто тающая сода. Облегченно выдохнув, Коул свалился на постель, сбрасывая на пол подушку, измазанную Спором чем-то желтым и маслянистым.

Я откинула одеяло и, дотянувшись до тумбы, раздула слабо тлеющий пучок белладонны, чтобы дать искрам больше простора. Дым окутал комнату, скрывая наше местоположение от Джулиана, не позволяя ему ни найти нас, ни подслушать. Открой он эту дверь, увидел бы пустую холодную кровать и прошел бы мимо, не заметив нас, лежащих на ней.

– Прятаться от Джулиана, чтобы побыть вдвоем… – пробурчал Коул, теребя край одеяла. Лишенный своего бронзового зеркальца, о котором он не вспоминал уже невесть сколько времени, Коул не мог сладить с самим с собой. – Как мы до такого докатились?

– Лучше так, чем снова смотреть, как вы деретесь, – парировала я. – Или терпеть его приставания.

Коул посерьезнел:

– Если он причинит тебе вред…

– Не причинит. Хотя мне не хочется признавать это, но Джулиан… любит меня. Это худшая любовь на свете, но и она требует взаимности. Пока он не добьется ее, Джулиан не сделает со мной то, о чем так мечтает. Я осознала это только недавно… Потому и не боюсь его больше. Ферн же всегда знала это. Так она и управляла им.

– Думаешь, Ферн правда придет?

Мы повернули головы к окну. Там небо становилось персиковым, как будто залитое джемом, и лес начинал медленно светиться. Борясь с ползущей прожорливой тьмой, зажигались болотные огоньки – сегодня их будет непомерно много. Не только дети хотят урвать пару сладких гостинцев… Только этим нужны блудные путники, а не конфеты.

– Джулиан предал ее, – озвучила я то, что грело мне душу так же, как и портило все настроение. – Но наша сестрица ему не по зубам. Ферн все равно явится за тем, что ее по праву, и тем более за ним самим. Можешь не сомневаться… Все, что сделал Джулиан, – это лишь выиграл нам немного времени. Скоро она будет здесь.

Коул тяжко вздохнул, и его рука опустилась мне на талию, сгребая в охапку и подминая под себя. Я оказалась в изумительном плену бархатных одеял и крепкого тела, которое давно изучила вдоль и поперек, а оттого любила еще больше. Выводя пальцами круги на его голом плече, там, где проступала гроздь мелких зазубренных шрамов, оставленных Джулианом, я поцеловала Коула. Поцелуй этот вышел сладким, как гречишный мед, и усыпляющим, как чай, сваренный с маттиолой.

Наши метки зажглись под мой шепот:

– Somnis insomnia diu.

«Правильно. Пусть поспит, пока еще есть время».

Губы Коула вяло зашевелились, но чары опустились ему на веки раньше, чем я бы расслышала свое имя. Знал бы он, что клятва атташе сделает его подвластным для моего колдовства, наверняка бы передумал ее приносить. Но так мне было гораздо спокойнее: чем дальше Коул от Джулиана, тем меньше шансов, что они все-таки найдут способ убить друг друга.

Причесав пальцами кофейные кудри, я бесшумно выскользнула из постели, предварительно подоткнув Коулу одеяло. Он засопел и не проснулся, даже когда я нечаянно споткнулась и утянула за собой несколько стульев.

– Что за ритуал ты готовишь? – спросила я у Тюльпаны, спустившись вниз и застав ту сидящей на полу гостиной.

Разложив перед собой все ингредиенты, что были в доме, она по-хозяйски листала мой гримуар. Рядом с бараньим рогом и волчьим аконитом лежал пожелтевший пергамент с перьевой ручкой, пишущей кровью.

– Ничего я не готовлю.

Я подошла поближе, присматриваясь, но Тюльпана пододвинулась так, чтобы загородить свой кропотливый труд от меня.

– А что тогда делаешь?

– Придумываю.

– Погоди… Это новое заклинание?

– Может быть, – ответила она все так же безразлично, жестом отмахиваясь от меня, как от докучливой мухи.

Я скептично нахмурилась, пытаясь задушить тревогу, поднявшуюся при взгляде на часы: стрелка уже подбиралась к семи вечера. Удивительно, как быстро летит время, когда знаешь, что это, возможно, твой последний день.

– Уверена, что управишься к закату?

– Я бьюсь над этим заклятием уже несколько недель…

– Еще лучше. Может, тогда лучше расставить ловушки, как это делает Диего, а? – робко предложила я, но Тюльпана лишь закатила глаза и уколола меня в ногу кончиком своего пера. То вобрало в себя мою кровь, как колба, оставив мелкую сочащуюся ранку. Тюльпана довольно хмыкнула:

– Может пригодиться… Поверь, Одри, если уж нас и убьют сегодня, то точно не по моей вине.

Она многозначительно покосилась на дверь гостевого зала. Неудивительно, что он так привлекал Джулиана – у того никогда не было вкуса. За стенкой, играя на рояле, он насвистывал под нос веселую песню, не имеющую ничего общего с гнетущей атмосферой, поселившийся в особняке с его приходом. Первый час мне пришлось наблюдать, как Джулиан развлекается с моим ковеном при помощи Ока Гипноса – чар внушения: Тюльпана каждые пять минут таскала ему леденцы, а Диего был вынужден травить мафиозные истории из прошлого, изображая улыбку. Благо Джулс терял интерес к новым игрушкам так же быстро, как и в детстве.

– Знаешь, до этого я считала, что ты самая раздражающая Верховная на свете, – сказала Тюльпана, оторвавшись от своих письмен, когда дурацкая музыка за стенкой сменилась на не менее дурацкий «Собачий вальс». – Но, оказывается, я просто не была знакома с ним.

– Так нужно, чтобы победить Ферн, – напомнила я, понизив голос, и она цокнула языком:

– Знаю. Крыша у тебя в башне точно поехала, но в одном ты права: чтобы победить одно чудовище, нужно создать другое. Я тоже это видела, – буркнула Тюльпана. Прежде чем я успела уточнить, о чем она говорит (о том ли будущем, что я ждала с таким же нетерпением, как и страхом?), Тюльпана уже махнула на меня рукой и вернулась к своему заклятию. – Именно так устроен ковен: каждый делает то, что должно. Так делай! И не мешай делать другим. Время и без того на исходе.

Я закатила глаза и незаметно подобрала с пола несколько камней агата. Они, округлые и согретые пламенем свечей, расставленных вокруг, наполнили многообещающей тяжестью мой карман. Увлеченная созиданием, Тюльпана не заметила пропажу.

«Глаза Цербера, что бдит у врат Гадеса, обгладывая кости грешников».

Прошмыгнув мимо зала с Джулианом и убедившись, что в столовой никого нет, я наклонилась к домашнему очагу. Огонь горел и день и ночь – сердце ковена, которое продолжалось биться, несмотря ни на что. Пламя не нуждалось в свежих дровах: как и сад, оно питалось магией и потому не обжигало, благодарное за сытый прикорм. Я спокойно просунула в него руку: красно-желтые язычки посинели, ластясь. Камин затрещал, когда я похитила у него рыхлый уголек, торопливо пряча его в карман в довесок к черным агатам.

«Душа места, что Цербер должен охранять, как второе Царство».

Пройдясь вдоль стен с геральдикой и картинами, я бросила по камешку в каждом углу, а затем остановилась у парадной двери и воровато огляделась. Убедившись, что вокруг никого, я достала уголек и обвела им дверной косяк, привстав на носочки.

«Кровь той, что будет Царству новой хозяйкой и Корой для Гадеса».

Где-то в оранжерее залаял Бакс. Вдавив кончик пальца в ржавый гвоздь, торчащий из оконной рамы, я провела им вдоль плинтусов и оставила несколько влажных отметин вдоль перил, пока спускалась на улицу. Рьяный ветер забрался под подол платья, и я поежилась. Впрочем, это было именно то, что нужно, – мороз отрезвлял, как пощечина, и держал на грани, не позволяя сорваться в пропасть. Из-за скопления туч было просто слиться с мертвым слякотным пейзажем. Каждый метр я с опаской озиралась на особняк, но единственным свидетелем моей самонадеянности был Баби, кружащий над головой Диего. Последний ссутулился у кромки леса над одним из ножей, так увлеченный своей некромантией, что не заметил меня, проскользнувшую мимо к берегу озера.

Вода была удивительно спокойной для обители той, что знала все и обо всем. Но божественную натуру Нимуэ никогда не заботили насущные дела: то, что она могла сделать для Шамплейн, она уже делала.

Пирс скрипнул под моим весом. Балансируя на гнилых досках, я присела на самом его краю. В отражении глади на меня смотрели серые глаза, сливающиеся с небом. Волосы отросли до плеч, а лицо выглядело удивительно румяным для той, что провела в башне без еды и солнца почти месяц. Звякнула цепочка ожерелья. Разжав пальцы, я с щемящей нежностью наблюдала за тем, как тонут Вестники даров в прозрачной воде, возвращаясь домой.

– Сбереги их, – шепнула я, надеясь, что Нимуэ услышит.

Когда я возвратилась к холму, небо уже залилось апельсиновым пуншем. Диего по-прежнему суетился, отмахиваясь от любой помощи, и даже Баби не трогал его, тревожно поглядывая на хозяина единственным целым глазом. Но я была куда настырнее совы, а потому, обогнув крыльцо, осторожно подошла к Диего, но остановилась на безопасном расстоянии. Его клинки, то и дело взмывая в воздух, грозились случайно прилететь мне в лицо.

– Диего… Может, стоит сделать перерыв?

Он не ответил. Закрыл глаза и прошептал заклятие над кинжалом-крисом, почти приставив его к губам, будто благословляя своим поцелуем. Лезвие извивалось, напоминая змеиную пляску, и потускнело в соке волчьей ягоды, которую Диего растер в пальцах. Я присмотрелась: вытатуированные руны на мускулистых руках выглядели иначе – теперь то были боевые глифы царя Давида, точно такие же, как на рукоятях каждого ножа.

Диего вдруг вскинул нож и распорол им свое плечо. И без того засаленную футболку пропитала струйка светлой, как клубничный нектар, крови. Даже не поморщившись, Диего подставил под нее кинжал и, когда сок от волчих ягод смешался с ней, остервенело ввинтил лезвие в почву. Та загудела и размякла, задобренная подношением.

– Audite, duat, aperta porta…

Говорить с мертвыми приходилось на их языке. Диего шмыгнул носом, но вовсе не от того, что замерз: в ложбинке над его верхней губой скопилась еще кровь, обрамляя рот и пачкая подбородок. Вытерев ее, он схватил свою сумку и помчался на другой конец участка.

– Диего!

Я уже поняла, что это бесполезно, но не собиралась отступать. Благо ритуал близился к завершению: в сумке-ножнах у Диего остался всего один клинок. Рукоять из черного дерева с огненным опалом, окованным железом, и загнутое острие – не что иное, как кирпан, который был у моего брата Маркуса любимцем в коллекции. Диего тоже явно его любил: прижал к груди и застыл так на несколько секунд, словно напитывая кирпан своей силой. Затем выпрямился, поднес нож к лицу и выдохнул в морозный воздух облако пара. От раскаленного дыхания металл запотел, словно зеркало, и заискрился, как будто Диего разжег внутри него драконье пламя.

– Respice in oculis meis, sicut ego vultus in oculos mortem…

«Посмотри мне в глаза, как я смотрю в глаза смерти».

Диего рухнул на колени, будто кто-то нанес удар ему в спину, и воткнул перед собой последний нож. Лишь оглянувшись по сторонам, я поняла, что мы стоим в центре холма – в центре треугольника из клинков, торчащих из земли. Прямо напротив мраморного крыльца и колонн, зарастающих плющом и папоротником. Это место, должно быть, и станет глазом бури – отсюда в Шамплейн явится сама смерть.

– Все! – выдохнул Диего облегченно, едва поднимаясь на ватных ногах. – Здесь все помечено Дуатом. Берег, кстати, тоже входит в треугольник. Это же фамильный особняк, да?.. Он передавался из поколения в поколение?

Настороженная таким вопросом, я кивнула, подбирая его кожаную сумку и помогая дойти до ступенек. Диего тут же развалился на них, истощенный ритуалом: вместе с кровью из ведьм всегда утекала их магия. Достав из кармана портсигар, он немедленно закурил, переводя дух. Запах ядреного ментола смешался с соленым запахом пота.

– Чем больше мертвых, тем веселее! А сегодня здесь будет о-очень весело, – воодушевленно хохотнул Диего, щелкая зажигалкой. – Ты удивишься, но, черт, как же я ненавижу Самайн!.. Двери мироздания нараспашку. Мир живых превращается в проходной двор. Вот тебе совет. – Диего стряхнул пепел и наградил меня самым мудрым взглядом из своего арсенала. – Никогда не занимайся сексом в Хеллоуин! Все духи приходят поглазеть на такие парочки. На той стороне ведь с этим делом напряженка. Верно я говорю, приятель?

Я проследила за его взглядом, но никого не увидела. Диего обращался к тени, отбрасываемой навесом крыльца. Должно быть, в ней кто-то прятался – кто-то легче самого воздуха, но мурлыкающий, как Штрудель. Эта вибрация чувствовалась нутром – нечто, присутствие чего я ощущала, но не могла увидеть, даже щурясь изо всех сил. Зато мог Диего: он, существуя в двух мирах одновременно, видел порождения Дуата так же отчетливо, как живых людей. Мне было далеко до такой некромантии – настолько сильной, что она становилась частью твоей личности. Это вызывало и зависть, и животный страх: я пробыла в башне наедине с призраками всего месяц, а Диего жил с ними бок о бок всю жизнь. Как же ему удалось не потерять рассудок?

– Докуривай и заходи в дом, – посоветовала я, примяв его волосы, стоящие торчком на затылке. От дыма и усталости они сделались почти седыми. – Исаак там, кажется, что-то готовит… Надо набраться сил перед сам-знаешь-чем.

– Нет уж, спасибо. Пока в особняке этот недо-Верх, я туда и носа не суну! – презрительно скривился Диего и, немного подумав, добавил: – Раз ты здесь… Можешь пообещать мне кое-что?

Я остановилась на пороге дома и вернулась на несколько шагов назад, многозначительно замычав. Ворочая в пастельном свете заката свой портсигар, Диего произнес, не поднимая глаз:

– Не втягивай в это Морган.

Чего-то подобного и следовало ожидать. Обводя взглядом лес, расстилающийся у подножия холма, Диего быстро утратил ребячество, стоило его мыслям вернуться к девочке, сидящей на кухне с Исааком за чашкой горячего лакомства. Но то была вовсе не девочка, нет – ведьма, каких еще поискать. Диего знал это, ведь когда-то сам открыл мне глаза на правду, но то, что сидело в нем, рвало эту правду на куски. Логике нет пути туда, где живут чувства.

– Это не ее битва. Она еще не доросла…

– Сказал тот, кто научил ее проклятию Ананси, – усмехнулась я, сложив руки на груди. Щеки Диего вспыхнули, топя нездоровую бледность в клюквенном румянце. – Да, она рассказала, как проучила мальчишек из старшей школы.

– Те парни были недоносками, – цокнул языком Диего, приваливаясь боком к перилам и перебирая массивные перстни на пальцах. – Паучий уик-энд – меньшее, что они заслуживают. Хотя бы перестали лапать девчонок в женской раздевалке…

– Конечно, куда там лапать девчонок, когда у тебя восемь глаз и паутина лезет из задницы!

Диего скривился и раздраженно повел плечом:

– Не о том речь…

– Да, речь о том, что Морган – Эхоидун. Ты ведь сам говорил…

– Я знаю, что говорил! – ощетинился Диего, но прикусил язык, обуздав бурный мексиканский характер. – Помнишь, что стало с ней, когда она выскочила на передовую в последний раз? А вдруг она снова переборщит, но уже не очнется?.. Мы не можем запретить ей, – сказал он то, что вертелось у меня на языке и что сам Диего прекрасно понимал. – И не будем. Я Морган не отец, а ты не мать. Просто… Ты когда-нибудь задумывалась о том, как ей удалось сегодня остановить Исаака? Или вернуть Коулу зрение? Ее магия крайне необычна…

– Да, потому что это дикая магия. Сплошь инстинкты и чувства…

– Не совсем. Это магия Пустоты, – прошептал Диего серьезно, впитывая преддверие сумерек. В них его глаза походили на топазы. – У ковена Санта Муэрте – ковена Микаэлла – была своя версия легенды об Эхоидун. Это вовсе не имя той женщины, что стала первой Верховной и царицей… Эхоидун – это «пустота» в переводе с шумерского. Ты когда-нибудь задумывалась, как вообще появилась магия? – спросил Диего, взглянув на свои руки, отчего и я посмотрела на свои. – Микаэлл считал, что Эхоидун – не человек, а душа, что реинкарнирует, когда нужна миру больше всего. Первая реинкарнация подарила человечеству магию, породив ведьм, вторая – восемь даров… А может, их было гораздо больше! Важно лишь то, что сделает новая Эхоидун, но мы узнаем это, только если не убьем Морган раньше времени. Ей надо повзрослеть. Кто в пятнадцать лет рвется в войну против безумной Верховной ведьмы?!

Я понимающе замолчала, борясь с любопытством, что разжег Диего, и непрошеным чувством вины. Он был прав: то, что Шайя и Ворожея взвалили на Морган этот величавый титул, не означало, что она готова к нему. У меня ушли годы, чтобы смириться со своим верховенством и принять ответственность за ковен, – сколько же времени потребуется девочке-подростку, чтобы принять ответственность за весь мир?

– Хорошо. Я поняла тебя. Морган не пострадает. Даю слово.

Диего кивнул, не скрывая облегчения, и остался сидеть на крыльце, пересчитывая рукояти клинков, затерявшихся в желтой траве, – проверял, все ли готово. Я закрыла дверь и, собравшись с мыслями, двинулась на звук жизни, кипящий на кухне вместе с бульоном на плите.

– Ты голодна? – спросил Исаак, обернувшись. В белой накрахмаленной рубашке, с лиловыми синяками под глазами и изжеванными губами, он прикладывал все усилия, чтобы не выглядеть так, будто хочет упасть в обморок. Однако притворщик из него был прескверный. – Я тут суп сварил… Джулиан попросил приготовить ужин.

– Джулиан? Попросил? – переспросила я и вдруг вспомнила те чары, что даже Тюльпану превращали в кроткую безропотную овечку. На Исаака, смертного и ослабленного, они действовали с удвоенной силой. Черный глаз, начерченный углем раскрытой ладони, еще был свеж в памяти – любимое заклинание Джулиана. С его помощью он положил всех людей в баре под Новым Орлеаном, а теперь руководил моим ковеном, как театром марионеток.

Челюсть у меня свело от злости и грустного взгляда Исаака, с которым тот отвернулся в плите. Отставив суп, он взялся за приготовление жаркого.

– Скоро пойду накрывать на стол. Морган ушла наверх. Ей надо вздремнуть. А Джулиан, кстати, искал тебя… Просил передать, что с заходом солнца ждет тебя на ужин.

Я изобразила рвотный спазм, но Исааку не нужно было объяснять мое отношение к Джулиану. Он и сам, невзирая на свои родительские чувства, разделял его.

– Ты… уже общался с ним, да?

Исаак стиснул пальцами деревянный черпак, загоняя в пальцы занозы, и покачал головой. Мы почти не говорили об этом: ни сегодня, ни раньше. Исааку было достаточно знать, что Джулиан – его родной сын, мой близнец, чьи фотографии он до сих пор хранил под подушкой, – убил всю нашу семью и мечтал сделать со мной то, что не в силах вообразить ни один отец. Исаак сразу опускал голову и спешил найти любое другое занятие на Земле каждый раз, как слышал имя Джулиана. Я не могла винить его в этом – осознание, что ты породил чудовище, невыносимо.

Потому меня ничуть не удивило, когда Исаак сполз на пол и почти потерял сознание при виде Джулиана на пороге нашего дома. Теперь же он, подтверждая мои самые горькие догадки, ответил:

– Это была худшая встреча с родным сыном, какую я только мог себе вообразить. Он так похож на Викторию… И на меня тоже. Вы оба похожи, разумеется, но между вами целая пропасть. Всего одно отличие, давшее трещину, и обернувшееся трагедией для всего рода.

– Какое отличие?

– Он не твой брат. – Я вскинула брови, и Исаак тут же выпалил на одном дыхании, выдавливая из себя слова, как гной из раны: – Он даже не человек. И не колдун. Виктория убила его душу еще до того, как он появился на свет, и вместо нее пришла магия. Джулиан умер тогда, а это… Это просто его искаженное эхо. Я не хочу верить, что все это было его осознанным выбором. Он просто…

– Был осквернен еще до рождения, – прошептала я, поджав губы. – Так и есть. Джулиан не мой брат. Он – мое отражение.

Исаак отвернулся к кастрюле, переваривая и эту мысль, и этот разговор. Весь день был преисполнен ужасами, откровениями и озарениями. Чем бы Самайн не закончился, это неизбежно – и слава богу! Лишь бы положить всему конец.

Руки у Исаака дрожали, и я забрала у него нож, чтобы разделаться с овощами самостоятельно. В таком состоянии ему нужно было отлеживаться, а не носиться на побегушках самодовольного отпрыска, даже не пожалевшего того, кто подарил ему жизнь.

– Насчет диббука… Все, что ты когда-либо делал, ты делал ради других. Ради меня, – сказала я, бросая нашинкованные томаты в миску. – Подумаешь, навалял Диего в приступе одержимости… Ему и не так доставалось в двадцатые!

Исаак вздохнул, вытирая руки о полотенце.

– Не в этом дело, Одри. Что бы я ни делал, я превращаю жизнь дорогих мне людей в ад. Я полюбил Викторию, и она умерла. Я переехал в Берлингтон, и город чуть не рухнул. Я пришел в ковен, чтобы искупить вину перед своей дочерью, и чуть не убил ее друзей. Если бы не Морган… Даже боюсь представить! Тюльпана права: лучше мне не вылезать с чердака, когда придет Ферн. Чем я думал, когда решил, что мне по силам приструнить диббука…

– Вообще-то, действительно по силам.

Исаак отпрыгнул назад и едва не перевернул на себя кастрюлю с кипящим супом, когда Морган вдруг очутилась на кухне и, поставив кружку в раковину, протянула ему часы с трещиной на циферблате. Я поежилась при виде них: демон прятался в сердце механизма, шестеренки которого, очевидно, давно сломались. Теперь, чтобы выбраться наружу, диббуку даже был не нужен сигнал свистка – достаточно было просто надеть часы. Тьма, заточенная в них, отравляла воздух. Мне даже показалось, что на кухне похолодало. Но Морган… Вдоволь напившись бодрящего какао и спустившись к нам, она источала такую непоколебимую уверенность, протягивая часы Исааку, что я почти поверила ей.

– Надень, – сказала Морган. – Ничего не будет.

– Ты шутишь? – Исаак затрясся всем телом. – Ни за что!

Я с сомнением покосилась сначала на отца, а затем на Морган.

– Я в курсе, о чем ты говорила с Диего на крыльце, – сказала она так спокойно и по-взрослому, что я зауважала ее уже только за это. – И нет, я не подслушивала. Просто… вспомнила кое-что. – Ее взгляд вдруг сделался восторженным и в то же время удрученным – такие же эмоции вызвало во мне видение Нимуэ, которое она показала. – Я знаю, на что способна сейчас. Я знаю, на что буду способна в будущем. Я не переоцениваю свои силы, как считает Диего, но я сделаю так, как он хочет. Я нашла компромисс – поучаствую, но не на передовой. Такое его устроит?

– Думаю, вполне. Но… Этот «компромисс» точно нас не убьет? – робко уточнила я, косясь на часы.

– Точно.

Исаак медлил, разрываясь между врожденным безрассудством и горьким опытом, но, будто разглядев в лице Морган надежду, а в моем – обязательство, принял часы в побелевшую ладонь.

А затем, жмурясь, застегнул замочек стального браслета. И ничего не произошло.

– Фух, – выдохнул Исаак, встреченный довольной улыбкой Морган и моим облегченным смехом. – Кажется, все в порядке. Значит, у меня еще есть время испечь десерт! Ты же любишь кексы, Одри?

Тишина – мелодия Самайна. Именно поэтому в обеденном зале, где мы собирались только по праздникам, было так тихо. Будто ужин, на который я получила столь любезное приглашение от брата, был немым согласно древним традициям. В этот день к пиру присоединялись души умерших: оставляя для них позолоченное блюдо с яблоками и гранатами, нельзя было произносить ни слова до окончания трапезы. Ах, если бы Джулиан действительно чтил это правило… Но на деле ужин был совершенно обычный – просто еще никто не пришел.

Поверх черной скатерти стояли сервированные блюда: тыквенная каша, соленая рыба, тушеная баранина с гарниром из свежих овощей и яблочные кексы. Исаак постарался на славу, пусть и ругался в процессе, проклиная все и вся. Здесь же горели свечи в латунных подсвечниках, источая запах горящих васильков. В камине убаюкивающе трещал огонь, и я подставила к нему руки, заледеневшие от ожидания. Солнце почти село, играя на витраже лиловыми бликами, но я по-прежнему была в зале абсолютно одна.

– Тебе идет это платье, сестра.

Джулиан привык появляться совершенно беззвучно – неизвестно, сколько он простоял за моей спиной, пока я шепталась с огнем. Его пальцы с фамильным перстнем легли на плечико моего платья и поправили мятую складку. Мне стоило титанических усилий не ударить его наотмашь.

– Вот только… Где весь мой ковен? – спросил он вдруг, осмотрев убранство безжизненного зала.

– Тюльпана с Диего готовятся к приходу Ферн, – ответила я, стойко выдержав взгляд, проникающий в самые потемки души. Он стоял так близко, что его мятное дыхание становилось моим собственным. – Им некогда драться за самую мясистую баранью ножку. Дел невпроворот, знаешь ли.

– А та вуду-ведьма? Прорицательница…

– Зои в отъезде. Обещала явиться к Самайну, но…

Я бросила тоскливый взгляд за окно, но Джулиан повернул меня, взяв за подбородок.

– Так даже лучше. Я все равно выгоню ее, когда вернется. В нашем ковене не место всяким идолопоклонникам.

Я скривила губы, настолько резануло слух это пресловутое «нашем». Хоть я и не приносила ему ковенант, но так оно и было.

– Что насчет той девочки? – неожиданно спросил Джулиан, обернувшись на закрытую дверь, такую прочную, что не пропускала в зал ни звука извне. – Морган… Это правда, что она Эхоидун? Хочу посмотреть на нее.

– Она тоже занята. По телевизору идет последняя серия «Секретных материалов».

– Хм, весомая причина не являться на ужин. Почему вы все от меня бегаете?

– Потому что ты всех бесишь, – хмыкнула я. – Морган к тебе и на километр не приблизится, так и знай. Она не ведьма Шамплейн. Нечего ей со всякими психами якшаться.

Моя прямота не вызвала у Джулиана ничего, кроме смеха. Он наклонился и вдруг принюхался к моей одежде: несмотря на то что я сменила свое шерстяное платье на шифоновое и ажурное, запах белладонны все еще сидел на коже.

– Ах, так вот как ты пряталась от меня, – промурлыкал он, не упустив возможности потереться носом о мое ухо. – А я-то думал, почему особняк, который я знаю как свои пять пальцев, вдруг превратился в Кносский лабиринт… Ощущаю тебя, но не вижу. Ты и впрямь поднаторела в мастерстве.

– Нет, просто ты хреновый Верховный.

Джулиан пожал плечами, ничуть не уязвленный этим замечанием, и его губы вдруг накрыли мои. Вот так просто, без предупреждения, будто это было в порядке вещей.

– Не переступай черту, Джулиан!

– Какую черту? Ее нет, Одри. Мы ведь единое целое…

Металлические пальцы, холодные, точно лед, обрисовали воспаленный круг на моей спине поверх ткани платья и бинтов. Я поморщилась от боли, притупленной травяной мазью, но по-прежнему ощутимой. Зацокав языком, Джулиан убрал руку, не предприняв попытки исцелить меня: ему доставляло извращенное удовольствие мысль, что я помечена его творением. Эта боль связывала меня с ним, как и все остальное.

– Раньше ты дрожала, – заметил он, превосходя меня в росте не так сильно, как Коул, но все равно значительно, а оттого глядя сверху вниз. – Боялась меня… Должен признать, это будоражило.

– Тебе нравился мой страх?

– Нет, мне нравилось представлять, что ты дрожишь не от страха, а от желания. Ты и твое безраздельное внимание – все, что на самом деле было мне нужно.

Джулиан прижался к моему лбу своим, целуя, вопреки моему возмущенному мычанию. Твердая рука стиснула талию, заставив попятиться и вдавив затылком в каменную стену. Огонь в камине затрещал, подтапливаемый его похотью и моей злостью.

– Сделаешь так еще раз, – процедила я, вперив ладонь ему в щеку, пахнущую терпким лосьоном, – и тебе в морду прилетит заклятие импотенции!

Джулиан поправил воротник рубашки, распаленный украденными поцелуями, но все-таки отстранился.

– Ничего… Пока и этого хватит. У нас еще будет время притереться друг к другу. Я теперь твой Верховный, единственная семья, и тебе никуда от этого не деться. Идем же.

Не замечая, как я держу наготове за спиной пальцы с разрядом магического тока, он сопроводил меня к столу под локоть, а затем отодвинул стул из зеленого бархата, приглашая сесть.

– Неужели твой охотник все еще тебе не наскучил?

– С тем, как успел наскучить мне ты, никто не сравнится.

Я села и вытерла салфеткой губы, испачканные слюной Джулиана. В той, горькой, была та скверна, которой он упрямо пытался меня заразить. Сам Джулс, разумеется, занял место во главе стола, так, чтобы я была по правую руку от него.

Открыв бутылку с вином, он наполнил наши бокалы, а затем смерил стол оценивающим взглядом. Между его бровями пролегла морщинка, слишком хорошо знакомая мне.

– Хм, какой-то скудный выбор… Я ждал от Исаака большего. Нужно обсудить с ним этот вопрос.

– У тебя вообще совести нет? – спросила я, когда мой брат с глупым хихиканьем принялся смаковать во рту «Москато Бьянко». Ого Гипноса, начерченное углем на его человеческой ладони, к счастью, уже стерлось. – Он не прислуга. Он же наш отец…

– Да, и, к сведению, это я предложил для Ферн его кандидатуру в качестве «помощника».

Я передернулась и звякнула вилкой.

– Так это ты подбросил Исааку проклятые часы?!

– Да, но я не знал, что Ферн использует его для убийства новоодаренных ведьм… – поспешил объясниться он.

– А что ты думал?! Что он ей фисташковый латте из «Старбакса» по утрам носить будет?

– Очень мило, что ты так его защищаешь, но спешу напомнить: Исаак не принимал в нашей жизни никакого участия. Он даже не соизволил обнять меня при встрече!

– Это ты так обиделся на него, значит? – продолжила свирепствовать я, кинув на стол салфетку. – Очень по-взрослому!

– Замолчи и ешь.

Это прозвучало отнюдь не как просьба. Джулиан всадил вилку в баранью грудку, плавающую в подливе, будто копье в подбитого зверя. Его настроение напоминало переключатель: туда-сюда, щелк-щелк. Понимая, что лучше сбавить обороты, я послушно взялась за приборы.

Сказать, что у меня не было аппетита, – значит ничего не сказать. Но, напомнив себе, что физически я не ела ничего целый месяц, я засунула в рот кусочек окорочка. Джулиан одобрительно кивнул, подливая нам еще вина, хотя я едва сделала пару глотков. Зато он высушил почти бутылку и ничуть не опьянел. Лишь его кожа сделалась горячее, когда он, не стерпев приличий, потянулся к моей голой коленке под дубовым столом.

– Извините, что опоздал. Под сонными чарами, оказывается, так сладко спится!

Бодрый голос Коула заглушил потрескивание камина и тяжелое дыхание Джулиана над моим ухом. Подобное мне уже доводилось испытывать тогда в баре, когда они встретились в первый раз, – смесь согревающего облегчения и леденящего ужаса. Пускай теперь Джулиан не мог тронуть Коула по условиям договора, я не сомневалась: он придумает иной способ растоптать его. Фантазии моему брату всегда было не занимать.

– Вот кого-кого, а тебя я не ждал, – признался Джулиан, но не отодвинулся от меня, а наоборот: его стул протяжно скрипнул, придвигаясь.

Не дожидаясь позволения, Коул плюхнулся напротив меня и чана с минеральной водой. Его лицо с отпечатком подушки на щеке горело огнем, красное до кончиков ушей, но в кои-то веке не от смущения. То была злость, разъедающая, но в наморднике: в отличие от Джулиана, Коул прекрасно себя контролировал. В доспехе Рашель из вываренной кожи, с неизменно висящим навахоном на поясе, он проглотил зевок и посмотрел на меня в упор. Я сглотнула. Если переживу этот день, точно не переживу следующий – Коул задаст мне трепку даже получше, чем Ферн. Причем абсолютно заслуженно.

– Обожаю баранину!

Закатав рукава, он взялся накладывать себе еду, игнорируя Джулиана, демонстративно отодвинувшего свою тарелку. Есть в присутствии Коула было выше его достоинства.

Из бокала пахло мускатным орехом и цитрусом. Я залпом выпила все вино, что было, но происходящее отрезвляло быстрее, чем успевал подействовать алкоголь.

– Одри усыпила меня наверху, чтобы я не убил тебя и не испортил ее будущий ритуал, – вкрадчивым голосом объяснил Коул, не отрываясь от своей тарелки, но бросив красноречивый взгляд на металлические пальцы Джулиана, так по-хозяйски забравшие локон волос мне за ухо. – Однако уверен, ты сгодишься нам и без рук. Я вырву их тебе, если ты сделаешь так еще раз.

– Как именно? – принялся дразнить его Джулиан, и холодный палец с гладкой подушечкой, а не с когтем-клинком, прошелся по линии моей челюсти. – Вот так?

Коул встрепенулся, хватаясь за столовый нож. Не выдержав, я вскочила со стула.

– Эй, я вообще-то все еще здесь! И пришла на ужин не для того, чтобы потешить свое самолюбие вашими распрями, а чтобы обсудить, как нам победить Ферн.

Воцарившаяся минутка спокойствия была блаженна. Словно устыдившись своего мальчишеского поведения, Коул и Джулиан медленно сели, злобно переглянувшись.

– А что тут обсуждать? – наконец включил свою адекватность Джулс, заерзав на стуле и неохотно вернув нож на место подле тарелки. Коул, в отличие от него, не расслаблялся ни на секунду, сверкая темными глазами, в которых плясало пламя свечей. – У тебя есть ритуал, который ты хочешь провести над Ферн, верно? Какой же именно?

– Не твоего ума дело! Просто повторяй за мной, как сегодня, и все.

– Допустим. – Джулиан растер заживающую клятву на ладони, которая бы все равно не позволила ему возразить мне. – Только как ты проведешь ритуал против Ферн у нее же перед носом?

– Она ведь не знает, что ты уже стал Верховным, так? – подметила я, задумчиво водя пальцем по горлышку бокала с отпечатком моих губ. – Не будем же ее разочаровывать.

– Ты хочешь притвориться, что по-прежнему Верховная? – смекнул Коул, и я тепло улыбнулась ему, жалея, что он сидит слишком далеко и до его прелестных кудрей мне не дотянуться.

– Да, и провести ритуал над ней под видом ритуала передачи Верховенства.

– Только для этого Джулиану придется выглядеть менее… презентабельно, – вдруг вставил Коул, и Джулиан опустил глаза, осматривая свой новенький блейзер, даже не заметив, как Коул поставил на стол склянку с серебряным порошком.

Мои брови поползли вверх, а в горле словно застрял кусочек яблока. Всем своим видом я выражала протест, но в этот раз Коулу не нужно было мое одобрение. Откупорив зубами склянку с мэцубуси, которую он тайком пригрел в кармане после того, как победил Джулиана в саду, Коул навис над ним в один прыжок.

– Codi!

Стол перевернулся, и все бронзовые блюда с едой полетели на пол вместе с ним. Я успела вскочить и забиться в угол, не мешая Коулу «готовить» Джулиана ко встрече Ферн и вместе с тем нести возмездие. Теперь, когда Джулс дал клятву не причинять никому вред, он был совсем беспомощен. Коулу не потребовался навахон, чтобы поставить его на колени несколькими точными ударами в живот и горло, а затем взять в захват. Магия Джулиана, безрезультатно бьющаяся об охотничий иммунитет Коула, как волны о скалы, не приносила ему и толики вреда, но сметала все на своем пути, опрокидывая следом за столом стулья и мебель.

– Помнится, Ферн сказала «привет от Джулиана», – прошептал Коул, откупоривая зубами мерцающую склянку. – Не здороваться в ответ невежливо. Привет-привет, Джулиан.

– Ты этого не сделаешь! – забрыкался Джулиан, и голос его хрипел от крови, которая уже скопилась во рту и вновь запачкала новенькую черную рубашку. – Ты ведь по жизни «хороший коп»…

– Кто сказал тебе такую глупость?

Джулиан успел лишь удивленно приоткрыть рот, когда Коул вцепился пальцами ему в волосы, заставляя откинуть голову назад. В отблесках камина мэцубуси засиял, как январский снег, засыпая Джулиану глаза.

Его нечеловеческий крик зазвенел в ушах. Я поморщилась, но не отвернулась, наблюдая, как Джулиан катается по полу, хватая пальцами воздух. Коул ловко увернулся и привлек меня к своей груди.

– Теперь Ферн точно поверит, что ты не Верховный. Чего разнылся? – Коул поддел носком сапог Джулиана, бьющегося под столом в истерике. – Исцелишься на раз-два. Рука ведь зажила. Только подожди немного… А то зря, что ли, мэцубуси израсходовали?

– Тебе конец, ублюдок! – проскрежетал зубами Джулиан, вслепую опираясь на угол сваленного стола, чтобы подняться на ноги. Его ресницы слиплись в крови, а взгляд за бельмом лихорадочно метался, пытаясь найти то, что было спрятано в призванной тьме.

– Хм, а это ведь хорошая идея… Hualau!

Шевельнув запястьем, я связала Джулса по рукам и ногам черной скатертью, подползшей к нему со стола ожившей змеей. Следом она обуглилась, превращаясь в железную цепь, и Джулиан упал навзничь, обездвиженный.

– Эй, спокойно! Ты должен выглядеть побежденным, помнишь? – подтрунила над ним я, войдя в кураж: видимо, вино все-таки действовало. – Где твое актерское мастерство, с которым ты столько лет убеждал наших братьев и сестер, что любишь их, а?

– Не время играть со мной, сестра! – рыкнул Джулиан, и цепи звякнули, растягиваясь под натиском его магии. Еще чуть-чуть и…

– Явилась горная ведьма! Идет-идет! Такая злая… Будто кислой смородины объелась!

Все внутри замерло от появления Эго, прошедшего сквозь окно, а следом за ним на всю округу протрубил горн. Как и в прошлый раз, этот звук не мог предвещать ничего хорошего – предупреждение Нимуэ о разбитых чарах, сквозь которые прошел тот, кто этого не заслужил. Звук этот был стоном самой земли, продавленной каблуками ее сапог, и окликом озера, предупреждающим об опасности. Горн звучал нараспев и, повторившись трижды, стих, как и все прочие звуки в доме.

«Ферн здесь», – сообщил голос в моей голове.

– Знаю, – ответила я.

XV

Да здравствует ковен!

– Верховная Одри, тук-тук!

Я подошла к подоконнику и выглянула в окно. Сквозь витражи едва угадывалась фигура в длинном кашемировом плаще с высоким воротом, стоящая перед крыльцом. Солнце уже село за горизонт, и Ферн щелкнула пальцами. Блуждающие огоньки тут же вымостили ей путь до самых ступенек и облепили холм, как мухи банку с открытым вареньем. Она пришла практически без сопровождения – только Гидеон держался позади. Рука в кожаной перчатке крепко сжимала увитое лозами копье, покрытое тонким слоем застывшей крови, как напылением бронзы. Видимо, сегодня Гидеону уже приходилось пускать его в дело. Зеленые глаза, напоминая об ушедшем лете, отрешенно посмотрели на Коула, возникшего рядом со мной: Гидеон увидел его в окне, беззвучно приоткрыл рот, но тут же отвернулся.

С неподдельным любопытством осматривая особняк, Ферн погладила долы колонн, будто все здесь уже принадлежало ей. Волосы цвета липового меда, вьющиеся на кончиках, забирал детский голубой ободок – до чего символично!

– Эй, Одри! Сладость или гадость?

Ферн широко улыбнулась, заметив меня в окне, и потрясла оранжевым ведерком в виде тыквы. Оно было доверху набито шоколадными батончиками и леденцами. Неужели она прошвырнулась по домам смертных до своего судьбоносного визита в Шамплейн?

– У вас особая миссия, Монтаг, – обратилась я к трем котам, взобравшимся на подоконник и протяжно мяукнувшим. – Сожрите все ее конфеты!

Гримы восприняли это как вызов, а я задернула занавеску и обернулась к Коулу. Тот обхватил ладонями мое лицо и заслонил меня собой от Тюльпаны, Исаака и Диего с Морган, появившихся в дверях зала.

– Ты уверена?

– Когда ты так спрашиваешь – нет.

Нос Коула нервно дернулся, на что я чмокнула его в щеку и, обойдя, обвела взглядом всех остальных.

– Вы все равно мой ковен. Этого ничто не изменит. Делайте то, что умеете делать лучше всего – доставляйте Ферн неприятности, – сказала я, задержав взгляд на Тюльпане, сжимающей в руке неаккуратную куклу из пряжи, связанную наспех.

Диего привалился плечом к барельефу камина, закатывая рукава выстиранного свитера. За этот час рун на его теле прибавилось: меж чернильных татуировок увивались красные глифы… Вырезанные ножом, поверхностно, но собственноручно. Морган поежилась при взгляде на них, да и я, если честно, тоже.

Встрепенувшись и стиснув пальца Исаака в своих, Морган ответственно кивнула. Кажется, не было в особняке никого серьезнее ее в этот момент.

– Идем, – бросила я Джулиану, и тот, вынужденно усмирив свое раздутое эго, потянулся следом за Коулом к двери, грохоча цепями.

Диего проводил его озадаченным взглядом, мрачно ухмыльнувшись, а я, подобрав с кресла обе скрипки, набрала в легкие побольше воздуха и распахнула дверь навстречу Ферн.

– Цербер?!

Коул толкнул Джулиана в спину, и как только они вышли, вышла и я. Моя нога ступила за горсть черных агатов и линию из капель кровь, очерчивающих дом вдоль плинтусов, а в следующий миг угольная черта на косяках двери зажглась. Тюльпана, Диего, Морган и Исаак ударились о бесплотную стену – особняк был надежно запечатан.

– Что ты творишь?! – взвинтилась Тюльпана и, прошипев несколько слов на валлийском, ударила кулаком по куполу, накрывшему весь дом. Тот даже не дрогнул: старое заклятие Виктории зиждилось на крови нашего рода. Лишь те, кто был связан ею, могли разбить чары. У других ведьм на это уйдут часы… Эти часы я выиграла для своих друзей, чтобы исполнить долг.

– Одри, сними печать Цербера сейчас же! – потребовал Диего, успев изучить мой фамильный гримуар вдоль и поперек. Понимая, что такое колдовство им не подвластно, он наградил Морган заискивающим взглядом: – Попробуй ты. Быстрее!

Морган сглотнула и посмотрела на меня.

«Ты мой друг, Морган, а друзья должны доверять друг другу».

– Я не знаю как, – соврала она, робко постучав пальчиком по невидимой стене.

– Не ври! – зашелся криком Диего. – Лгунья из тебя просто никакущая!

Я улыбнулась уголком губ. Тюльпана пнула незримую преграду, явно намереваясь пнуть и меня. От ярости у нее выступили желваки, но, надеясь, что в будущем мне удастся заслужить прощение, я кивнула ей и сбежала вниз по ступенькам к Коулу, ждущему меня на холме.

– Зачем? – спросил он, пока смех Джулиана звенел в воздухе: ему не нужно было видеть, чтобы понять происходящее. Как-никак он знал меня с самого детства. – Одри!

– Сладость, – сказала я Ферн, пройдя мимо них обоих и остановившись напротив единоутробной сестры, наблюдающей за нашей сумятицей с плохо скрываемым злорадством. Все мы были для нее лишь цирковыми гимнастами, до выступления которых она великодушно снизошла. – Не трогай мой ковен.

– Хм, – изрекла Ферн многозначительно, спрятав озябшие руки под меховую выделку пальто. Гидеон, решивший подойти поближе к брату, был остановлен одним наклоном ее головы. Он так и застыл, взирая на Коула с нечитаемым выражением, – послушный верный пес, у которого перед носом водили лакомой костью. – Что-то я не вижу Вестники даров на твоей шее… Ты не выполнила условие нашего перемирия. Почему я должна идти тебе на уступки?

– Сегодня я не убила Джулиана, – сказала я. – Это уже многого стоит, не правда ли?

На щеках Ферн проступили неуместно милые ямочки – она улыбалась через силу, сквозь зубы и даже не удосужилась взглянуть на Джулиана. Тот держался безмолвной тенью за спиной Коула и будто бы померк, стоило Ферн показаться в радиусе нескольких метров: лишь притворялся или действительно боялся? Сложно было что-то прочесть в его глазах, подернутых мэцубуси.

– Уже не уверена, что рада этому, – сказала Ферн, пренебрежительно махнув на него рукавом. – Ты не умеешь мстить, брат. Меня моим же оружием… Пусть я и явилась сегодня без Эмиральды, Хоакина и тех, кто мне по горло задолжал, это ничуть не умаляет ни моего достоинства, ни мощи. Подумаешь… Одним шрамом больше, одним меньше. Какая разница? – Будто выжидая момента, ветер приподнял ее волосы, обнажая шею. Там алел шрам, по форме напоминающий сигил-оберег для младенцев от фейри. Sibstitisyon?..

Я взглянула на Джулиана, и Коул дернул его за цепь. Запутавшись в ней, он рухнул Ферн в ноги, поднимая в воздух брызги грязи.

– Почему ты его не прикончила? – спросила она. – Столько лет ненависти… Наверное, было непросто сохранить ему жизнь. Дважды.

– Непросто, – согласилась я. – Но я знаю, что если убью Джулиана, то мне придется иметь дело с тобой. – Мой голос прозвучал ровно и убедительно. От этого уголок рта Ферн, крайне польщенной моим заявлением, потянулся вверх. – А мне тебя не победить. Даже всем нам вместе. Ты убила свой ковен и забрала их силы себе. Шестьдесят две ведьмы…

– Семьдесят две, – поправила меня она.

– И столько новоодаренных до Берлингтона и в Ривер-Хейтс, что можно сбиться со счета. Нет, я не самоубийца. Я Верховная, а каждая Верховная должна делать то, что лучше для ее ковена.

– Ты мудрее, чем твоя мать. Она бы наверняка гордилась… Но не уверена, – ухмыльнулась Ферн и покачнулась ко мне на встречу. Я выставила перед собой ладонь.

– Но я все еще могу убить Джулиана, – сказала я, и Коул показательно накрутил цепь на пальцы: та обвилась вокруг шеи моего брата, и он закряхтел, склоняясь к земле. Лицо Ферн предательски побледнело. – И попытать удачу. Опять же, ты наверняка победишь, но и Джулиан умрет… Согласись, мы обе окажемся в проигрыше.

– С чего ты взяла, что я сама его не убью? Джулиан меня предал…

– И все-таки он твоя единственная семья. Даже ты боишься одиночества, – уверенно заявила я и стрельнула многозначительным взглядом в сторону неподвижного Гидеона. Щеки Ферн медленно, но стремительно налились пунцовым. – Я согласна выполнить уговор. Все, что я хочу в обмен на Джулиана и свое верховенство, – это лишь одна услуга.

Глаза Ферн заблестели, выдавая заинтересованность. Любительница сделок никогда не упустит возможности выгодно заключить еще одну.

– Я слушаю.

– Поклянись мне на крови, что если я не буду Верховной, то ты не тронешь мой ковен. – И я поочередно назвала каждое имя, фактически внося в наш договор мелкий шрифт: – Коула, Морган, Диего, Тюльпану, Зои, Исаака… Ах да, и их питомцев тоже!

Ферн подавилась смешком от такого уточнения, но мне нужны были все гарантии. Пожав плечами, она подошла к Гидеону и без колебаний обхватила рукой острие его копья, оставляя на ладони безупречно ровный порез. Гидеон напряженно следил за тем, как капает на траву алая кровь, но Ферн даже не поморщилась от боли – та давно стала ее частью.

– Да будет так, Одри.

Она протянула мне ладонь. Ее кровь удобряла землю, а затем соединилась с моей кровью, когда я, не раздумывая, шепнула «Torri», которое повторила уже дважды за этот день. Сердце забилось быстрее, поторапливая. Шаг. Еще шаг. Я очутилась к Ферн так близко, что почувствовала запах ее шафрановых духов, а пшеничные волосы лизнули мои щеки. Боясь, что она передумает, я схватилась за ее руку, как за спасательный круг, и сжала до побеления костяшек.

– Да будет так, Ферн.

Едва успели спасть старые клятвы, как душу тут же сковала новая. Ох, как бы мне расплатиться с таким количеством дьяволов…

– Прекрасно, – прошептала Ферн с благоговением в голосе. Дотрагиваясь до нее, я чувствовала магию, обжигающую, как погребальный костер, и горькую, как полынь. – А теперь за дело!

Ферн щелкнула пальцами и расстегнула цепи на руках Джулиана. Он, освобожденный, поднялся, держась за ее любезно подставленный локоть. Кровь, застывшая под его веками и вдоль линии челюсти, была заботливо стерта рукавом мехового пальто.

– Ты правда прощаешь меня? – настороженно осведомился он, отстраняясь от ее материнских прикосновений.

– Да. Ты имеешь полное право винить меня в том, что я обманула тебя, обещая воскресить твоих родных… Но никто не заставлял тебя делать с ними то, что ты сделал с маленьким Ноа. Мы оба уничтожили наши семьи. Добровольно. Мы – чудовища, а чудовищам лучше держаться вместе.

Джулиан сжал пальцами болтающуюся цепь и выдавил слабый кивок. Окинув невидящим взором холм, он отыскал меня на слух, переминающуюся с ноги на ногу, и едва сдержал улыбку. Ферн впервые не знала, о чем он думает, но, уверенная в обратном, взглянула на небо. Я тоже посмотрела на него: тучи разошлись, и небосвод, прежде окрашенный в ежевику, вдруг потемнел.

Закат Самайна. Тьма уже здесь.

Вздохнув, я перехватила скрипку под мышку, глядя туда, где бушевали воды прежде спокойного озера. Будто чуя опасность, озеро пробудилось, встревоженное тем, что происходило на его берегах.

– Тут, – решила я, спустившись с холма впереди остальных и потоптавшись на стыке земли и берега. Отсюда было видно каменный профиль особняка в окружении безжизненных тыквенных голов.

Джулиан неуклюже покачнулся, когда я подошла и впихнула скрипку ему в руки. Действуя вслепую, он прошелся по грифу пальцами, будто вовсе не играл на ней сегодняшним утром. Приложив его к плечу, брат кивнул. Ферн послушно отошла в сторону, чтобы не мешать нам, и, поставив ведерко на землю, принялась наблюдать, не зная, что должна бояться.

Набрав в легкие побольше воздуха, я вспомнила музыку заклятия и завела ее по новой, изменив лишь несколько нот. Буйных, резких и непреклонных… Как сама Ферн. Новая половина ритуала, который я никогда не впишу в гримуар.

Джулиан подхватил мелодию, а спустя минуту его брови сошлись на переносице. Если бы не наша клятва, он бы точно бросил скрипку на землю и побежал к особняку… Ведь когда настало время для аллегро, от которого Ферн поморщилась и повела плечами, он начал понимать, что к чему. Но не имел права остановиться. Слишком поздно.

Губы его сжались, выражая презрение к тому заклятию, что заставило кровь снова побежать по моей спине, а зажившую рану на спине Джулиана вновь прорезаться. Кружась со скрипкой по холму, я танцевала, плавно обходя Ферн по дуге вдоль песчаной черты. И тогда, когда невидимая нить, которой я оплетала нас троих, заискрилась в воздухе, словно начинающаяся гроза, была сыграна последняя нота.

Задыхаясь от силы и надежды, которые я вложила в эту мелодию, я опустила скрипку и посмотрела на ненавистную сестру. Она смотрела на меня равнодушно, словно не ощущала никакого эффекта от ритуала, а спина ее, в отличие от моей, не кровоточила.

Разве так должно быть?

«Не знаю. Это ты у нас творец заклинаний, а не я».

– Все? – осведомилась Ферн, приподняв одну бровь, когда неловкая тишина неприлично затянулась. – Что-то не впечатлило. Джулиан, ты уже чувствуешь себя Верховным или Одри здесь просто так плясала?

Тот и сам не понимал, что происходит. Я опустила глаза на скрипку, прислушиваясь к ощущениям: связь с Джулианом была так же отчетлива, как мое собственное сердцебиение, но Ферн… Мы должны были сосуществовать все трое – кровь от крови, магия от магии. Ритуал должен был сработать… Но проверить наверняка, получилось ли, я могла лишь одним путем.

– Да… Да. Получилось, – соврал Джулиан, и когда он отнял от слепых глаз пальцы, растерев их, те снова стали серыми и сияющими, прозрев по его велению. – Вот и доказательство.

– Поздравляю, – улыбнулась Ферн нам обоим. – Ты получил, что хотел. А теперь… Caethwasiaeth a caethiwed!

«Верни раба в неволю».

Ее лицо подсвечивалось блудными огоньками, дрожащими у нас в ногах. Ферн ловко выдернула из конфетного ведерка нечто, похожее на лавандовый леденец в шелестящей обертке, и раздавила его в руках. Губы ее шевельнулись, но перестал шевелиться Джулиан: упал камнем на траву, парализованный.

– Ты веришь в справедливость, брат? – спросила Ферн, глядя на него сверху вниз, пока тот боролся с чарами, сыпля заклятиями на валлийском. Он замолчал, лишь когда Ферн продемонстрировала ему свою ладонь с сиреневыми разводами от вереска, перетертого в пальцах, давая понять, что ничего не выйдет. Я не знала этого заклинания, но чувствовала его силу: с такими чарами Джулиану так просто не совладать. – Ты обещал мне свою преданность, а я взамен обещала тебе осуществить все твои мечты. И осуществила. Ты Верховный… И рядом с тобой Одри. Наша сделка официально выполнена. Но раз ты передумал, то передумаю и я.

– Только посмей! – прорычал Джулиан, и Коул принял защитную стойку. Это было единственное, что объединяло их обоих – желание спасти меня. – Я вырву тебе хребет, если тронешь ее хоть пальцем! Неужели ты совсем тупая?! Она же нас св…

Джулиану будто сдавили горло – вместо внятных слов, которые могли все испортить, он издал нечленораздельный писк. Трава под ним окрасилась в алый от разошедшегося рубца – он пытался нарушить клятву. Ай-яй-яй!

– Я не стану трогать Одри, – утешила его Ферн, наклонившись. – Она сама все сделает, ведь ритуал передачи Верховенства не закончен. Все не может быть так просто. Я права?

Коул стиснул в пальцах рукоять меча и мельком обернулся, всем своим видом требуя объяснений. Точно так же посмотрел и Джулиан. Мелодия, исполненная мною в саду, была первым этапом ритуала. Концерт у озера, главным слушателем которого стала Ферн, – вторым. Настало время третьего…

– Джулиан еще не Верховный, – тихо призналась я, и губы Коула раскрылись, но не выпустили дыхание. Вдохнуть он физически не смог. – Мы Верховные вместе. Я разделила с ним свою силу, а теперь мне надо от нее отречься. Ритуал заканчивается там же, где все началось.

– Нет… – выдавил Коул, и его кожа стала такой бледной, что просвечивала, покрытая мурашками. – Вот что за ритуал ты создала? Самоубийство?! Довольно с меня! Я тебя слушал, теперь ты послушай. Ты сделаешь это только через мой труп!

– Это можно устроить.

Навахон одним невесомым жестом рассек воздух в опасной близости от щеки Ферн, когда та приблизилась, но она успела отвести голову назад. Выпад Коула вдруг перехватила другая рука – мужская и мускулистая, в закатанном свитере с идентичной меткой.

– Уйди с дороги, Гидеон!

Вместо этого он ударил Коула тупым концом копья в живот и выбил у него из рук навахон. Меч сложился и покатился по песку, а уже в следующую секунду Гидеон взял Коула в захват. Метки у обоих светились, но силы их, как и цели, были неравны: Гидеоном двигала любовь к брату, а Коулом – любовь ко мне.

– Ой, только не делай вид, что ты не рада, – закатила глаза я, равнодушно взглянув на Ферн, пока избавлялась от платья. – Придумай я иной ритуал, ты бы все равно не оставила меня в живых. Ты ненавидишь вовсе ни Викторию… Ты ненавидишь меня за то, что она была со мной, а с тобой – нет.

– Есть ли разница? – пожала плечами Ферн. – Мы обе видели одно и то же будущее. Его не изменить. Ради Джулиана я могла бы помочь тебе выкрутиться… Но он этого не заслужил. Да, братец? – Ферн наступила сапогом ему на поясницу, вдавив каблук. Джулиан фыркнул, елозя на земле и пытаясь подняться, но вереск на пальцах Ферн переливался сиреневыми пятнами, как флуоресцентная краска.

Блуждающие огоньки замигали, возмущенные происходящим, на что Ферн, раздраженно притопнув, отправила их прочь. Берег застелила тьма, но ненадолго: огоньки, словно живые свечи, рассредоточились по поляне и обрели временное пристанище в тыквенных фонариках. От этого зрелища сделалось жутко: десятки голов, улыбающихся в ночи, смотрели на мою ритуальную казнь. Казалось, если прислушаться, можно услышать их смех.

– Одри, не делай этого! – раздались голоса Коула и Джулиана. Один боялся за меня, а другой – за нас обоих, зная, что вот-вот случится, но не в силах даже сказать об этом.

Я остановилась на краю пирса. Ветер гнал круги по воде: она была ледяной, как прорубь, и у меня застучали зубы. Лихорадка после ритуала Джулиана давно прошла, оставив после себя лишь слабость и озноб. Я тоскливо оглянулась на свое шерстяное платье, брошенное на песке: в одной белой майке, хоть и длинной, было ужасно некомфортно.

– Тебе помочь? – громко спросила Ферн, заняв лучшее место в первом ряду – прямо на стыке желтой травы с мелкой галькой и серым песком.

Коул стоял чуть дальше, на коленях, скрученный Гидеоном, которому едва хватало сил удерживать его. Оставив на брате по меньшей мере дюжину синяков, ссадин и даже укусов, Коул едва дышал, забыв обо всем, о чем я просила. Его карие глаза казались черными, блестели, как те агаты, что держали мой ковен взаперти. Его рот, приоткрытый и изогнутый серпом, беззвучно молил остановиться – не то меня, не то Ферн. Набравшись смелости и повернувшись, я снисходительно улыбнулась ему, делая шаг вперед.

– Ты должен мне две коробочки китайской лапши.

Брови Коула поползли вверх, выдавая недоумение, но затем он замер, вспомнив, и его сопротивление ослабло.

«Каждая Верховная ведьма рождается при странных обстоятельствах. В нашем ковене ходила легенда, что, если Верховная родилась в мороз – она никогда не мерзнет, а если в воде – следовательно, не может утонуть. Правда, я не проверяла…»

– Ох, как долго, – закатила глаза Ферн, не выдержав. – Давай я все-таки помогу!

В тот же миг мои лодыжки налились тяжестью невидимых железных ядер, и что-то рывком дернуло меня вниз. Прогнившим доскам пирса это не понравилось: поросшие склизким пушистым мхом, они и так с трудом выдерживали мой вес. Под чарами доски прогнулись, разлетаясь в щепки.

Чей-то крик позади поднял ввысь стаю полусонных птиц.

Секунды падения будто длились целую вечность, а затем ледяное озеро гостеприимно приняло меня в объятия и выжгло из легких весь кислород. Обломки торчащих досок зацепились за одежду, царапая. Я потащила их вместе с собой на дно, стремительно утопая под тяжестью заклятия.

Шамплейн простиралось на сотню метров в глубину, а я все падала и падала, погружаясь в его недра под толщей воды. На поверхности танцевали лунные блики. Гладь напоминала слой прозрачного стекла – такое тонкое, хрупкое, но навсегда разделившее меня с остальным миром. Однако в тот миг, когда мои ступни коснулись дна, я вдруг испытала покой. Созерцая, как в непроглядной темноте, разгоняемой тусклым свечением моих пальцев, проплывает каскад мелких цихлид, я зарылась ногами в песок. И в тот момент запас воздуха иссяк: в груди нещадно запекло.

Пожалуйста, пусть легенда окажется правдой!

Вздох.

Легкие заполнились озером – и я стала его частью. Распираемые холодом, они нестерпимо ныли. Однако голова не кружилась, а тело не билось в агонии: лишь содрогнулось несколько раз, противясь давлению, растущему внутри вместе с магией моего рождения. Та была броней, делающей меня неуязвимой для излюбленной казни инквизиторов.

Я больше не тонула. Я дышала.

И, подогнув ноги так, чтобы удобно усесться на дне Шамплейн, я приставила к плечу руку, воображая скрипку. Те крупицы верховенства, что еще теплились во мне, как надежда, исчезли вместе с последним движением пальцев.

Ритуал наконец-то был завершен.

Первую минуту ничего не происходило. И вторую минуту тоже. Абсолютная тишина, как вакуум – вода заложила уши. Выжидая неизвестно чего, я перебрала пальцами мелкие камешки, которыми было застелено дно. Они, подсвеченные моей магией, напоминали драгоценные малахиты: зеленые, светящиеся, как я сама, мысленно повторяющая заклинание светлячков, чтобы не оказаться в кромешной тьме.

– Смотри на меня, Джулиан! Дыши же!

Это прозвучало так близко и вместе с тем далеко – здесь, на глубине, и одновременно там, на берегу. Связанная с братом и кровью, и солнцем, от которого спину щипала вода, я слышала его. И видела тоже: Джулиан, распластанный на траве, сотрясался в конвульсиях. Из его рта вытекала вода, так много, будто он выпил Ниагарский водопад. Джулиан хрипел и захлебывался, ведь из нас двоих только я была рождена в Шамплейн. Только я не могла утонуть.

– Джулиан! Rhowch ef…

Ферн пыталась удержать его голову на своих коленях, повторяя заклинание за заклинанием, пытаясь разорвать нашу с ним связь, порожденную ритуалом. Звучание скрипки не просто забирало мою магию и, деля ее пополам, отдавало ему – оно буквально делало нас единым целым. Я слышала все, что происходило с ним. Я видела, как мой брат медленно наливается синевой, раздирая ногтями горло. Как белки его глаз окрашиваются в красный и как тяжелеет пиджак от исторгаемой воды. Я чувствовала то же, что чувствовал он, умирая, – нескончаемый страх, растерянность и небывалую тоску по семье.

Все, что происходит с одним, происходит с другим. Рожденное вместе, оно должно и умереть вместе.

Вцепившись пальцами в песок, я снова вдохнула, тем самым вынося Джулиану смертный приговор.

Озеро пошло рябью и заклубилось. Поднялся песок: переливаясь, он обрел знакомые черты и явил мне образ моего брата-близнеца. Физически Джулиан все еще был там, на берегу, но сознанием – или душой? – он был со мной. Притянутый ко мне силой солнца, кровоточащего на наших спинах, и собственной любовью. Всего лишь мираж, но Джулиан беззвучно шевелил губами, пытаясь что-то сказать, пока там, в реальности, он умирал на руках у Ферн. Предсмертная агония вытравила из него скверну, освободив человеческое естество на последних минутах жизни. То пришло, чтобы проститься. Раскаяние в серых глазах было мукой для нас обоих.

Я прижалась к груди Джулиана, как в детстве, и позволила неосязаемому видению обнять меня. Если это было не прощение, то хотя бы принятие.

Прощай, брат. Надеюсь, ты обретешь покой. Мы оба.

Пальцы прошли сквозь плечи Джулиана, хватая пустую воду, и его образ померк. Песок опустился обратно мне в ноги, и я снова осталась одна, а та моя часть, что разделяла боль Джулиана и вопила во все горло, наконец-то затихла. Я увидела заплаканное лицо Ферн над собой и бескрайнее черное небо, на котором проступили звезды… А затем серые глаза, которые стали моими глазами, остекленели. Сердце Джулиана застыло, и наша связь оборвалась.

Я запрокинула голову, чувствуя, как дрожит озеро, скорбя по нему – последнему Верховному. Над его гладью клубилось электричество – магия, выпущенная на волю с последним вздохом. Без сосуда Верховенство не могло существовать, а я не была согласна принять его обратно. Потому оно чистым пронзительным светом впиталось в воду и на миг осветило собою все озеро, ослепив даже меня.

Но почему же с Ферн ничего не происходило?

Она была третьей. Она была в нашей цепочке. Я сосредоточилась, проникая в ее разум, который должен был сплестись с моим тугим узлом, но я по-прежнему ничего не чувствовала. Ферн сидела там, на берегу, совершенно невредимая, и лишь слезы бежали по ее лицу – никакой озерной воды. Вот почему она ничего не почувствовала и даже не поняла, что именно произошло… Ритуал действительно не сработал. Но ведь… кровь от крови. В одном кругу. Одна музыка. Что же не так?!

Песок снова поднялся со дна: я стукнула по нему кулаком, беззвучно крича. Все старания впустую!

Я встала. Пора было возвращаться – туда, где мне предстояло попытаться победить Ферн еще раз, теперь по старинке. Туда, где она рыдала над телом Джулиана и где стоял ее оглушительный визг. Оттуда же что-то нырнуло со сломанного пирса следом за мной.

Бульк!

«Ты что, с ума сошел?! Ты же плавать не умеешь, идиот!»

Последнее, что я ожидала увидеть на глубине озера, куда бросилась умирать, – это лицо Коула, пришедшего спасти меня, когда спасать теперь надо было его. Ведь ему даже не нужно было прилагать усилия, чтобы уйти на дно, – он и так плавал, как булыжник. Хаотично гребя руками, Коул очутился совсем рядом, и я притянула его к себе за шиворот футболки. Зеленый свет вокруг задребезжал от моего беззвучного смеха, отразившись в перепуганных глазах Коула. Заметив, как он корчится от подступающей гипоксии, я поцеловала его, делясь и своим счастьем, и дыханием магии.

Мы провисели так в воде еще несколько минут, сжимая друг друга в объятиях, и не было ничего прекраснее этого. Но, ткнув пальцем вверх, я подтолкнула Коула, помогая ему всплыть, а сама обернулась на легкое прикосновение к плечу. Из тьмы озера показалась тощая рука, сплетенная из водорослей, останков рыб вместо косточек и самой воды. На пальцах с липкими присосками, напоминающих осьминожьи щупальца, висело мое жемчужное ожерелье.

«Спасибо, что придержала его у себя, Нимуэ».

Я застегнула Вестники на шее и блаженно сомкнула веки. Прежде хранящие колдовство, сворованное из несчастных новоодаренных, они вдруг открылись и отдали его мне без остатка. Я почувствовала их согласие, их поддержку, и страх не выстоять перед Ферн растаял сам собой.

Кивнув зубастой Озерной деве, я поплыла вслед за Коулом.

Он, то и дело подталкиваемый моими руками и заклятиями, всплыл первым, жадно вздохнув. Я же вытошнила воду, набранную по самый желудок. Голова шла кругом, и, если бы не Коул, вытянувший меня на склон берега, я бы наверняка ушла обратно на дно.

Рука об руку мы ступили на сушу, и блуждающие огни, застрявшие в тыквах, вдруг переменились. Они мигнули и залили весь холм рубиновым светом, как кровью – отражение злости Ферн, от которой сорвался ее голос, дребезжа:

– Что ты наделала?!

В глазах с потекшей тушью дрожали слезы, делая дымную радужку глаз металлической. В последний раз проведя рукой по щеке Джулиана, лишенной всяких оттенков, Ферн поднялась с земли и шагнула ко мне навстречу.

– Ты убила нашего брата! – закричала Ферн, и воздух вокруг уплотнился от ее магии.

Одним ловким движением Коул подобрал навахон, отброшенный в схватке с Гидеоном. Тот, не успев помешать ему, обнажил копье и замер напротив, не зная, что делать. Атаковать родного брата первым? Ждать? Бежать? И Коул и Гидеон прекрасно понимали: вторая драка неизбежна, но так же просто, как раньше, ее не разрешить. Оба будут защищать сокровенное изо всех сил – один против воли, а другой против здравого смысла.

Я выжала майку и стряхнула с босых ног песок, подбирая шерстяное платье, чтобы одеться.

– Да, – ответила я, не глядя на Ферн и тело Джулиана, посиневшее и блестящее от влаги. – Я его убила.

Вдалеке, на вершине холма, что-то загрохотало. С этой части берега открывался прекрасный вид на особняк: его и озеро разделяло всего двести-триста метров. Сокрытый в ночи, покрытый пляшущими тенями от блуждающих огоньков, бросившихся врассыпную, дом вдруг начал разваливаться на части. Темные окна, освещенные уютным пламенем камина, лопнули, взрываясь друг за другом витражным фейерверком. Все три этажа накренились, будто дом пытался сложиться по полам: вдоль стен и колонн поползли глубокие трещины, рвущие мрамор на куски.

Перевезенный и выстроенный из того же камня, что и наш первый дом во Франции, особняк испокон веков служил ковену Шамплейн священной обителью. Он повидал единицы врагов, неприступный. Он слышал крики сотни новорожденных, вселюбящий. Он скорбел по каждой из ведьм, что встретила старость и смерть в его лоне. Дом был плотью нашей многовековой традиции, а сам ковен – ее душой. И то и другое умирало вместе со своим Верховным, ведь без него ничего из этого не имело смысла.

– Что происходит? – прошептала Ферн, обернувшись на шум грохочущих камней.

Куски мрамора и гранита падали, стены рушились, а крыша прогибалась все ниже, пока не проломила дом до основания. Тот рухнул, обратившись грудой булыжников. Вся скорбь и горе ушли вместе с особняком, но те, кто был его заложником, успели выбежать…

– Ковен умер, – улыбнулась я, глядя на руины своего дома. – Да здравствует ничего.

Ферн посмотрела на меня, и я впервые увидела в ее глазах страх, граничащий с… Уважением? Все это время она хотела, чтобы я поняла ее – готовую пожертвовать всем ради единственной цели. Ферн хотела слепить из меня саму себя… И у нее получилось, но она никак не хотела признавать, что между нами всегда будет одно различие, которое не истребить.

Она не боялась запачкать руки ради самой себя, а я не боялась запачкать их ради тех, кто спустился с холма и выстроился за ее спиной, оставаясь моим ковеном, даже когда его не стало.

– Ты не просто разделила с Джулианом верховенство – ты соединила себя с ним. И со мной пыталась, – поняла Ферн наконец-то и издала странный звук, похожий одновременно и на всхлип, и на смешок. – Только ничего не вышло, да? Я тебе не по зубам! Только почему же ты сама не сдохла, захлебнувшись?

Я пожала плечами, задумчиво озираясь на серый залив.

– Семейные причуды. Тебе не понять. Конечно, жаль, что с тобой это не сработало, но попытка не пытка. Не вышло так – попробую иначе.

– Да ты оптимистка! Драться со мной в лоб… Хитрость была твоим преимуществом, но ты его упустила, – произнесла Ферн, и голос ее просел, напоминая шелест ветра, раскачивающий верхушки деревьев. – Теперь я уничтожу тебя и всех, кого ты любишь!

– Меня – может быть, но не их. – Я взглянула на своих друзей позади нее. Плечом к плечу они, перепачканные каменной пылью, обступили Ферн полукругом. Гидеон прислонился к ее спине своей, вскидывая копье. – «Если я не буду Верховной, ты не тронешь мой ковен». Помнишь такое?

Ферн будто дали оплеуху. Она покраснела, но с достоинством выдержала удар по ее честолюбию, уже вовсю перебирая пальцами воздух – плетя паутину тех заклятий, что вот-вот обрушатся на меня, чтобы стереть с лица земли.

Впервые чувствуя свое превосходство, я продолжила распаляться и распалять:

– Ты всегда считала меня «золотой девочкой», ведь я не страдала сто двадцать лет взаперти, как страдала ты. Однако кто из нас двоих, видя будущее, принял его как данность? В отличие от тебя я сделала все, чтобы обыграть это будущее себе на руку. И обыграла. Да, ты знаешь вкус боли, но не вкус поражения – я же проигрывала всем подряд половину своей жизни. Хотела превратить мою жизнь в ад? Что же… у тебя получилось. Добро пожаловать! Мои демоны к твоим услугам.

Ферн резко обернулась. Тюльпана держала в руках тугую куколку из пряжи, за которой тянулся увесистый моток нитей. Я видела эту пряжу валяющейся на полу гостиной, пока она придумывала новое заклинание. И, кажется, у нее получилось: медленно наматывая на пальцы нить, Тюльпана что-то шептала одними губами, отделившись от остальных. Аметистовые глаза сияли в полумраке, как звезды.

В противоположную сторону двинулся Диего: на его поясе висели ножны, как у Коула, только сразу с десятком клинков, подобных тем, что были воткнуты в землю по всему холму. Расстегнутая рубашка и закатанные рукава подставляли холодному воздуху черные сигилы. Они двигались, перетекая с места на места, как чернильные змеи, пока Диего читал заклинание на арабском, которого даже не было в моем гримуаре.

Я увидела гримов, собравшихся в одну неказистую, но высокую и горбатую тень со скорпионьим хвостом и гигантскими лапами. Не имея физической оболочки в лице Сэма, они были хилыми, но зато проворными: кружили вокруг Ферн, перемещаясь быстрее, чем та успевала повернуться. Она невольно тронула пальцами свой ушной хрящик: тот, однажды задетый Монтагом и распухший от его яда, так и остался темно-фиолетовым.

– Кис-кис, котик, – едко ухмыльнулась Ферн, демонстративно потеребив свое ухо. Монтаг заурчал и занес для удара хвост.

В следующую секунду она взметнула руку, отгородившись от выпада скорпионьего хвоста заклятием, как стеклянным барьером. Затем Ферн повторила свой жест, и стекло это сделалось настоящим: его острый шип выскочил из земли и пронзил Монтага в грудь, деля пополам. С утробным криком распавшись на части, трое гримов уползли под деревья. Я чертыхнулась: совсем забыла включить шеду в наш проклятый договор!

С облегчением увидев, что Монтаг вновь сползается в единое существо, медленно восстанавливаясь, я чудом увернулась от темного сгустка, что прыгнул на Ферн с другой стороны. То был Исаак: покрытый бархатистой тьмой, как волчьей шкурой, с лезвиями вместо пальцев и в белой безобразной маске, он ударился об ту же стеклянную стену и упал в песок. Но ему потребовалась всего секунда, чтобы подняться вновь. Он просочился между нами с Коулом, даже не заметив: все его внимание было приковано к Ферн, на которую Морган, стоя поодаль, молча указывала пальцем. Лишь волосы ее колыхались от янтарного света, источаемого кожей и самой душой.

Исаак снова прыгнул, поднявшись на дыбы, а Ферн вновь отразила атаку, одним точным телекинетическим броском отправив его купаться в озеро. Не давая ему всплыть, Ферн шепнула, упиваясь раздавшимся воем от звука ломающихся костей:

– Xordos!

Но не прошло и секунды, как пытка Исаака оборвалась и заклятие Ферн обернулось против нее же. Она согнулась пополам и откашляла темно-бордовую кровь. Точно такая же вовсю бежала по ее пальцам из пореза, оставленного нашим договором, который она беззастенчиво отказывалась соблюдать. Столь грубый жест неповиновения не мог пройти бесследно: клятва методично уничтожала ее в ответ на всякую попытку уничтожить мой ковен.

– Тебе плохо? – не упустила возможности подтрунить над ней я, подходя ближе. – Интересно, с чего бы это…

– Гидеон, – шепнула Ферн, проигнорировав мою издевку.

Тот, с трудом оторвав взгляд от Коула, стоящего рядом с моим плечом, повернулся и одним отточенным движением едва не обезглавил прыгнувшего Исаака.

Ферн облегченно усмехнулась, все-таки найдя лазейку: о Гидеоне в нашем договоре не было ни слова. Вытянувшись во весь рост и поправив ободок, сдерживающий ее медовое безобразие, она снова сконцентрировалась на мне. Голос ее прогремел так громко, что холм содрогнулся, будто бы сделал вздох. В лицо мне ударил сноп сухих осенних листьев, а под ногами заклубилась голодная мгла. Сделавшись матовой и густой, как дым от тлеющих пучков трав, она поднялась и обрела человеческие черты. Много-много черт.

– Revelare te! Явитесь те, чей дар теперь мой!

Вокруг Ферн выстроился целый ковен из призраков. Она вобрала в себя магию семидесяти двух ведьм и ведьмаков, павших от ее руки в горе Кливленд следом за Марком Сайфером. В ней же были десятки новоодаренных, чьи жизни она забрала в Ривер-Хейтс. Неизвестно, сколько было смертей на ее совести там, где она успела побывать до своего прибытия в Вермонт. То были не души, а лишь колдовство мертвых. Дары, облаченные в некогда утраченную форму, как старые выцветшие фотографии. Ферн отпустила свою магию на волю, разделив ее на сотню самостоятельных стражей, готовых на все, чтобы защитить свой сосуд – свою Верховную.

– Afferte mihi cor Audrey Defoe, – шепнула Ферн, и призраки синхронно повернули ко мне свои безликие головы. – А ты, Гидеон, принеси мне сердце ее атташе.

Я увидела, как окаменело его лицо, но как подчинилась рука с загоревшейся оранжевой меткой. Пальцы перехватили копье крепче, и вены вздулись, побелев. Коул, все это время держащий боевую стойку, опустил навахон, даже не в силах допустить мысль, что Гидеон послушается. Одно дело – удерживать брата, чтобы не мешался под ногами, а другое – прикончить собственными руками.

– Убей Коула Гастингса! Ну же!

Кадык Гидеона дернулся. Он сглотнул и затряс головой, пытаясь попятиться, но ноги сами понесли его вперед.

– Я не стану этого делать!

Но делал. Копье поднялось, целясь в Коула. Горящая метка стала темнеть, как предзакатное небо, и набухла, разрастаясь. Цвет прогнившей вишни, титановым обручем сжимающий и запястье Гидеона, и его свободу воли. Я никогда не видела, как работает привязь атташе, когда защитники отказываются выполнять приказ. Ведь мама никогда не просила их делать то, что они не стали бы делать априори, а я не была способна на это и подавно. Клятва атташе – магия, которую создали сами охотники на ведьм, неприкосновенные для нее испокон веков. Исторический и колдовской парадокс. Потому клятва атташе – воплощение благодарности и любви, а не принуждения и насилия. Но если извратить ее суть, принести не из добрых побуждений, а из безысходности… Клятва атташе становится поводком.

«Принеси в жертву вещь, самую близкую твоему сердцу, ибо отныне лишь ведьма имеет на него право».

И ты не имеешь права отказаться.

– Гидеон, – позвал брата Коул. Тот стремительно сокращал между ними дистанцию и пытался оттеснить его к кромке воды, чтобы отрезать от меня. – Ты все, что у меня есть. Борись с Ферн, а не со мной!

– Я пытаюсь, – процедил Гидеон, наступая. – Но не могу. Гребаная метка! Прошу, останови меня!

Гидеон замахнулся, нарочито неуклюже, вяло, давая Коулу фору. Тот с легкостью увернулся и маневрировал, не позволяя зажать себя у воды. Искры от двух скрещенных клинков согрели октябрьский воздух.

– Lacus, – шепнула я, подобрав горсть песка и взметнув его в воздух. Тот прошел сквозь полотна нескольких магических фантомов в длинных платьях, увешанных крупными бусинами, как те, что носили в Завтра. Призраки Ферн, наступающие на меня, исчезли, но едва я успела набрать в ладонь еще горсть, как подступили новые.

– Нелегка доля Не-Верховной, правда? – протянула Ферн, когда спустя пять минут я начала задыхаться и быстро оседать на песок. – Слабость, головокружение… А мы ведь только разминаемся. Вестников недостаточно, чтобы быть мне равной.

Затем она сложила обе ладони пирамидой, и ее призрачные фантомы обрушились пчелиным роем на Тюльпану, Диего и Морган.

– Я не люблю нарушать клятвы, – прорычала Ферн, и лицо ее утонуло в крови, хлынувшей из носа. Она стонала, кривилась от той боли, что не вынес бы ни один живой человек в мире. Кроме девушки, которую разделывал по частям собственный отец с самого детства. Потому она продолжила стоять, несмотря ни на что, и даже чернеющая рука не заставила ее передумать. – Не люблю… Но переживу.

Заунывным шепотом фантомы принялись сыпать заклятиями – словно настоящий ковен, только безропотный и покладистый. Фантомы терзали, кололи, сбивали с ног и меня, и моих друзей, норовя свернуть нам шеи и вывернуть наизнанку. Я услышала, как ахнула Тюльпана, повалившись наземь и выронив свою куколку из пряжи. Исаак рванул к ней на подмогу, а Монтаг заслонил меня собой. Скорпионий хвост ловко разбил облако плывущих к нам чар.

Но призраков было слишком много: ежесекундно рядом вырастали новые, и каждый из них творил свое заклятие. Среди хора разноголосых шепотков я услышала порчу на разложение, гипнотизирующий морок, проклятие «саранчи». Вскоре призраки были повсюду и заполонили собой весь холм, отчего ночь сделалась белой, как тот могильный трещащий дым, из которого они были сплетены.

Я невольно закрутила головой, скрестив пальцы. Если Зои была поблизости, то это был идеальный момент, чтобы появиться! Но минуты шли, а помощи все не было…

Поэтому нам приходилось рассчитывать только на себя.

– Осирис, знаток целебных трав, страж чаши справедливый. Склони ее хоть раз, перевесь перо богини истины Маат и пробуди Дуат!

Диего, прежде обходящий воткнутые в землю клинки, наконец-то остановился аккурат между двумя черными рукоятями. Ферн обернулась на него, настороженно щурясь, но до последнего не воспринимая всерьез. Правда, до тех пор, пока он не выставил перед лицом руки и не сложил их вместе. Вдоль обеих, от косточек на запястьях до локтей, тянулись знаки. Точнее, половины одного – Диего соединил руки, и точно так же соединились его татуировки. То был сигил Осириса, напоминающий фигуру парящей в небе совы, что и сейчас кружилась над головой Диего, подбадривающе ухая.

– Осирис, что носит титул Хентиаменти, владыка запада и царства мертвецов. Вели восстать им, усмири чудовища Аммат и пробуди Дуат!

Те раны, что Диего оставил на себе, освящая атамы кровью, снова были свежи. Собираясь над ключицей, кровь поползла по его груди и животу, сочась из множества мелких порезов. В ответ на это ветер озверел, пытаясь разъединить его руки, закрывающие лицо, и остановить приход на землю того, что должно было остаться в этой земле навсегда. Борясь с неведомой силой, препятствующей ему, Диего сжал руки крепче, и две части сигила вспыхнули синим пламенем, как будто кто-то поджег их спичкой.

– Упуаут, Великий Волк, проводник для грешников, что сам безгрешен. Открой священные врата для Ба, фараонова «острая стрела», и пробуди Дуат!

Мне и прежде доводилось видеть ритуалы некромантии в его исполнении. После того как ушла Рашель, Диего привел меня на кладбище в полнолуние, чтобы показать, как именно выглядит воскрешение мертвых. То был сложный ритуал, похожий на черную мессу из бульварных газет. Петушиные головы и бараньи рога, закаменелая ртуть и девственная кровь. Даже осколки зеркала, которым самоубийца вскрыл себе вены. Смотреться в эти осколки было чревато помутнением рассудка – ценнейшие ингредиенты для призыва мертвых! Лишь тогда я поняла, что такое некромантия на самом деле.

Некромантия – это вальс на древних надгробиях и сладкий младенческий сон, каким спит каждый покойник в свежевырытой могиле. Это скорбь, которой меня так долго учила Ворожея, и лакомые подношения для забытых богов. К ним Диего взывал еще до встречи с ковеном Микаэлла и продолжил после его смерти, так и не уверовав в мексиканскую Святую Смерть. Конечно, та и впрямь выглядела слишком безобидно на фоне Осириса, чей питомец Аммат пожирал человеческие сердца. Недаром некромантию уважали в той же мере, что и боялись, – со стороны она казалась гораздо темнее, чем всякий Шепот и даже Sibstitisyon. Но, вопреки заблуждениям, на самом деле некромантия была магией жизни, а не смерти – разве можно назвать злом колдовство, что возвращает отнятое?

Невидимая граница соединила клинки, накрыв весь холм и берег еще одним дымным полотном, из которого восстали стонущие тени. Но в отличие от фантомов Ферн дым этот пах сахарной клюквой и подсвечивался лунным светом. То были настоящие духи: ведьмы, колдуны, атташе и даже звери, когда-то павшие вблизи земель Шамплейн. Бурый медведь, лисье семейство и стая волков образовали единую стаю. Всех их, выстроившихся в один ряд, объединяло одно.

– Ба, Ка, Хат, Сах, Рен, Шуит и Ах! Вместе вы Сехем, к которым я взвываю, – прошептал Диего, не разъединяя рук. – Все, кто хочет защитить свой дом, вас я к битве приглашаю!

В мешанине из полупрозрачных тел, налетевших друг на друга, мне померещились медные волосы и обнаженный навахон, рубящий фантомов Ферн направо и налево. Рядом пронесся мужской силуэт – широкоплечий, с густой бородой и добрыми светлыми глазами, – и я вздрогнула от невольного воспоминания о том, как Валентин Эбигнейл учил нас с Джулианом печь яблочный крамбл. Взгляд выхватил из толпы и детские фигуры, прикрывающие Монтага, пытающегося добраться до Ферн, а затем и женщину в платье землистых оттенков с жемчужным гребнем в волосах. Я отвернулась раньше, чем успела бы поверить, что это действительно моя семья, и сосредоточилась.

– Я же говорила, – сказала я Ферн, когда она, сбитая с ног скорпионьим хвостом и лишившаяся половины своей призрачной армии, тоже начала кряхтеть от усталости. – Необязательно быть Верховной, чтобы победить тебя.

Диего, отступив на несколько шагов назад, опустился коленями на траву, пребывая в трансе. Его губы беззвучно шевелились, а бирюзовые волосы открыли свой первозданный вороной цвет – вся его магия ушла в землю, чтобы удерживать на ней души умерших. Тогда пришел черед Тюльпаны.

Размотав моток соломенной пряжи, она начала свой ритуал и вдруг запела – тихо, но весело и задорно, будто мы уже праздновали нашу победу в кабаке. Подхватив ее ритм, я вторила голосам, раздавшимся отовсюду сразу:

– Ведьма-ведьма, пой со мной! Сегодня ты идешь домой. Еще узел к узелку – туго затяни пеньку. Смотри, какое ожерелье – дар от висельного древа!

Вот чего Тюльпана ждала все это время – хора появившихся ведьм, незаметно поместивших Ферн в круг ритуала. Одной литой тенью ковен Шепота выступил из темнолесья нам на помощь, как и было обещано Авророй – в час великой нужды. Ее саму нигде не было видно, но мысленно я пересчитала целых тридцать ведьм, нескольких из которых помнила еще со дня Остары. В длинных кашемировых плащах, тисненных фиолетовой нитью, с заплетенными косами и поголовно с мотками пряжи в руках. Наматывая ее на пальцы и передавая нити друг другу, они завели хоровод вокруг Ферн, заточив ее в центре колдовской паутины. Тюльпана вела их, а они эхом отражали каждое ее слово, каждое движение. Шепот вовлек в импровизированный шабаш и меня: я вклинилась между двумя ведьмами, присоединяясь.

– Ноги-руки свяжут, как у куколки из пряжи. Дерево скрипит – голова на нем твоя висит. Последний вздох – и ты безвредна. Пéтля, узелок и пéтля…

Заклятие было незнакомым мне, уж точно не вписанным в главу Авроры Эдлер. Это оно двигало моими губами, а не я. Слова – бархатистый вельвет, тянущиеся, как жвачка, и звучащее нараспев, точно молитва. Интуитивно я понимала его природу – неминуемый рок, как наказание за свершенное преступление. Как та самая паутина из пряжи, которую мы плели, это заклятие плелось из желания обесточить. Не присвоение чужого, а лишение.

Это было не что иное, как магическая лоботомия.

– Замолчите! – взревела Ферн, когда первая нить обошла руки всех ведьм, включая меня, и вернулась к той, что расплела ее. Первый круг замкнулся, отрезая часть магии Ферн. – Ты выбрала не ту сторону, Тюльпана!

Не слыша ничего вокруг, кроме собственного пения, та продолжила внимательно плести узлы. Повторяя за ней, я тоже завязала следующую нить. Еще часть магии Ферн оказалась парализована, связанная паутиной, и покинула ее. Согнувшись от болезненного бессилия, она припечатала ладонь к земле, заставляя несколько ведьм Шепота провалиться в образовавшиеся трещины. Но нить, перехваченная другими, не разорвалась. Тогда Ферн выкорчевала из леса несколько кленов: подхваченные неистовым ветром, те буквально обрушились на наш круг, пытаясь задавить. Я вовремя отскочила, охнув, когда ветви деревьев проткнули нескольких ведьм насквозь.

Это был слишком долгий ритуал: сколько бы мы ни пели, у Ферн оставалось слишком много магии. Она успеет положить весь ковен Шепота к тому моменту, как мы закончим.

Прекрасно понимая это, Ферн ухмыльнулась, глядя мне в глаза, и возвела руки над головой. Ей почти удалось перекричать нашу песнь:

– Под взорами небес, зловонье изливая, она раскинулась чудовищным цветком…

Я узнала это стихотворение – Шарль Бодлер, так изящно переделанный в известную на весь колдовской мир губительную порчу, что ломает ребра, пока не доберется до сердца и не раздавит его. Я уже чувствовала, как ноют бока, будто в них впиваются щипцами. Ведьмы, стоящие к Ферн ближе всех, начали ронять нити, хватаясь за грудные клетки. Спустя минуту я схватилась тоже, падая на колени. Дышать стало невыносимо.

Нет, нет! Еще чуть-чуть…

– Вот и все, – улыбнулась мне Ферн. – Струились, как смола, из остова живого, и…

Ее заклинание близилось к пику, а моя жизнь к закату, но вдруг она подавилась словами, а следом – собственной кровью.

Ладони прижались к животу, на котором стремительно расползалось красное пятно. Глаза Ферн округлились, и взгляд проник сквозь плотно сомкнутый круг ведьм, лихорадочно ища того, кто вел свою собственную битву у кромки озерной воды. То была битва и с самим собой, и с родным братом.

Все произошло так быстро, что никто даже не успел понять.

– Почему ты просто не вырубишь меня?! Ну же, Коул!

– Да я стараюсь, как могу, Гидеон! С каких пор ты стал таким сильным?!

– Это все из-за ковена Ферн… Наша связь… Я черпаю ее силу. Черт!

Звон стали и проклятия, которыми сыпали оба брата, поглядывая в сторону Ферн в надежде, что та умрет раньше, чем кто-то из них двоих. Гидеон атаковал снова, снова и снова. Их с Коулом бой, невзрачный на фоне ведьмовских распрей, шел параллельно и был едва ли не яростнее, чем наш. Коул бесконечно отступал, защищаясь: его навахон ни разу не задел Гидеона, разрезая пустой воздух, настолько быстро тот перемещался по берегу. Дрейфуя по нему следом, уворачиваясь от метких наскоков и копья, Коул предпринял очередную попытку повалить Гидеона наземь и обездвижить. Но тот, ослепленный гранатовым светом метки, без церемоний перевернул его и приложил лицом о камень, торчащий из песка.

– Это будет продолжаться, пока я не убью тебя! Оглянись, – вскричал Гидеон, бросив взгляд туда, где раскачивался хоровод ведьм. У него на глазах рухнули навзничь еще двое, выташнивая на землю разжиженные органы. – Ферн всегда выигрывает… Думаешь, будь ее так просто победить, никто бы этого до сих пор не сделал?! Вон твоя Одри! Ты видишь, что с ней происходит?! Они все умрут раньше, чем успеют закончить свой ритуал. Но… – Гидеон вдруг осекся и сжал обеими руками копье. Виноградные лозы на нем впились ему в пальцы. – Джулиан сказал: «Та, что всю жизнь пила соленую воду, не устоит перед каплей меда…» Если она полюбила меня… Если она вообще умеет любить…

Гидеон занес над братом копье. Коул откашлялся от крови, пузырящейся на его разбитом подбородке, и вскинул голову:

– Что? При чем здесь Джулиан? О нет, Гидеон… Не вздумай!..

– Говорят, младших детей всегда любят больше… Это правда. Даже я люблю тебя сильнее, чем себя самого.

Красное пятно, расползающееся по животу Ферн, – точно такое же растеклось на рубашке Гидеона, когда он, обернув острие копья по часовой стрелке, вогнал его в себя до упора.

«Покуда горит твоя звезда, горит и моя. Погаснет твоя звезда – погаснет моя. Неразрывно, связано, вечно».

Ферн упала на колени, а Гидеон упал рядом с Коулом. Чернильная метка на их руках тускнела до розового рубца. Прижав к окровавленному животу вторую ладонь, Ферн забормотала исцеляющее заклятие, пытаясь залатать рану, но тщетно. Ритуал шел, и нить плелась дальше: связанная с Гидеоном, Ферн не могла исцелить себя, не исцелив при этом и его. А столько магии у нее уже не было…

Впервые я посмотрела на нее с сочувствием, а она на меня – с пронзительным ужасом. И неизвестно, что напугало ее больше – осознание того, что битва проиграна, или того, что она лишилась единственного человека, который заполнял то место в груди, где у живых людей находится сердце.

«То, что должно было стать твоей силой, стало твоей же слабостью».

– Петля, узелок и петля…

Я пропустила последнюю нить сквозь пальцы и туго ее затянула.

– Symudiad, – шепнула Ферн, и прежде чем под унисон голосов Тюльпана затянула на нити финальный узел, навсегда обезвредив ее ведьмовское начало, она исчезла.

Я почувствовала, как слабеют руки, выпуская тлеющую нить. Упав на песок, отпущенная другими ведьмами Шепота, пряжа загорелась и обратилась в прах у нас на глазах. До завершения ритуала не хватило всего одного узелка, но и этого было достаточно, чтобы Ферн больше никогда не представляла ни для кого угрозы. Чтобы она, израсходовав остатки магии на побег, истекла кровью там, вдалеке, и умерла, как умирают обычные люди.

Ветер, неся с собой из города запах тыквенных семечек и яблочного мармелада, наконец-то улегся, а дым фантомов развеялся. Тюльпана рухнула на траву, переводя дух, и Диего привалился к ней спиной. Кажется, он даже потерял сознание, но быстро вернулся в него, когда Морган принялась залечивать его порезы, предварительно освободив Исаака от часов. Призраки умерших растаяли на глазах вместе с ковеном Шепота, выполнившим свой долг, а оттого растворившимся в ночи без прощания. Блуждающие огоньки освещали им путь. Они осветили его и мне, когда я сквозь головокружение побрела к концу берега, где Коул тряс Гидеона за плечи, отказываясь верить в происходящее.

– Одри, сюда!

Когда я склонилась над ним вместе с остальными, Гидеон уже не дышал. Лежа на руках Коула, неподъемный и бездыханный, он вперил взгляд в небо, такое же черное, как траурная вуаль. В зеленых глазах уснуло лето. Коул плакал, сам того не замечая, и зажимал рану на животе Гидеона рукой, выдернув торчащее копье. Кровь давно не шла – вытекла почти вся, что была, превратив песок в красную глину. Обнаружив в ней даже собственные пальцы, я приподняла голову Гидеона, пытаясь разделить с ним угаснувший дар исцеления, но, даже будь я Верховной, его время вышло.

Самайн – триумф мертвецов. День, когда умирают братья.

– Зачем он это сделал?!. Зачем, зачем, зачем…

Коул зарычал, припав лбом к холодному лбу Гидеона. В полумраке затухающих огоньков они были совсем неразличимы, как мы с Джулианом в детстве. Точеный профиль, ямочки на щеках, кофейные кудри – у Гидеона жестче и короче, у Коула – непослушнее и длиннее. Он перебирал их, гладил, стискивая между костяшками, пока не услышал:

– Я могу попробовать.

Исаак мягко тронул меня за плечо, бледный и кашляющий после пережитой одержимости, но принявший в свои объятия, чтобы освободить место для Морган. Ее губы, покусанные морозом, горели. Она осторожно пододвинула Коула, вглядываясь в окаменевшее лицо Гидеона. Такое невинное… Все мы вновь становились детьми, когда умирали.

Морган вдавила маленькие ладошки в рану на его животе, заставляя остатки крови брызнуть, а затем сдвинула руки выше. Обхватив обручем шею, она растерла по его коже собранную кровь, покрывая пурпуром каждый открытый участок. Морган не дышала, погрузившись в магию с головой. В ту магию, что никогда прежде не существовала – даже некромантия воскрешала мертвых на время, но не возвращала их к жизни. Это казалось противоестественным, нарушающим природный порядок вещей… Впрочем, как и те восемь даров, что знали ведьмы сегодня, но которые были немыслимы тысячи лет назад.

Все вокруг замерло. Морган медленно наклонилась и запечатлела на губах Гидеона невесомый поцелуй. То было касание первобытной магии, которой она щедро поделилась с ним, чтобы в следующую секунду сердце Гидеона снова забилось. Ритмично, сильно, пусть и трескуче, как барахлящий динамик патефона.

Я едва не потеряла сознание от облегчения, уже успев представить во всех красках похороны и то, что придется пережить Коулу, как последнему из рода Гастингсов.

– Гидеон!

Коул осторожно притронулся пальцами к его ране: рубашка была разорвана в том месте, где сквозь нее прошло острие копья, но плоть срослась, невредимая. Этого хватило, чтобы Коул обнял брата и прижал к себе, не замечая, что тот не спешит обнимать его в ответ: ватные руки так и остались лежать вдоль тела. Диего, почуяв неладное, осторожно наклонился, незаметно заглядывая Гидеону в глаза, ища в них искры сознания, но не находя. Тот лишь моргнул – медленно, как кошка, а затем обвел бездумным взглядом каждого из нас, будто не узнавал… Будто даже не пытался узнать.

– Ну как? Получилось? – хрипло спросила Морган, повиснув на руках Диего и явно нуждаясь в экстренной порции вафель с кленовым сиропом.

– Вроде бы, – промычала Тюльпана озадаченно и крайне неуверенно.

Я поджала губы и дернула Диего за рукав рубашки, на что тот покачал головой.

– Нужно отвезти Гидеона в Берлингтон, – только добавил он. Притворялся он так же безупречно, как и я. – Думаю, Гидеону нужно… время, чтобы прийти в себя. Здесь все равно нельзя оставаться.

– Да-да, конечно, – забормотал Коул, ослепленный счастьем от того, что его брат не мертв, чтобы заметить, что он и не совсем жив. – Гидеон, какой же ты дурень! Я больше никогда тебя не оставлю, клянусь! Все будет хорошо, обещаю.

Подскочив с песка, Коул помог Исааку поднять Гидеона под руки и опомнился лишь тогда, когда ступил на траву.

– Иди, – подтолкнула его я, крепко поцеловав в губы перед этим, чтобы наконец-то очнуться и убедиться, что не сплю. – Мы скоро приедем.

Коул кивнул и снова посмотрел на Гидеона: тот вяло крутил головой. Синяки на щеках налились, но они были мелочью по сравнению с той трещиной, что дал его рассудок. Стараясь, чтобы Морган этого не заметила, Диего потянул ее к озеру. Все еще потрясенная и измотанная, я двинулась за ними в обход следов, что остались на песке от десятков ведьм. Разбитые тыквы хрустели под босыми ногами сочными обломками.

– С Гидеоном, конечно, плохо получилось, и нам бы стоило это обсудить, но… Ты отрастила жабры? Где они? Хочу посмотреть!

Я крякнула, когда Тюльпана ткнула меня в бок, щекоча. Спрятав в карман клубок пряжи, она довольно улыбнулась. Наши ноги утопали в холодной воде и влажном податливом песке, но мы обе больше не мерзли, согретые осознанием того, что все кончилось.

– Крутой ритуал, – сказала я, заметив, как Тюльпана косится на меня, дожидаясь этих слов.

– Крутой план, – ответила она.

Я почувствовала тяжелую руку Диего в перстнях, опустившуюся мне на плечо. Тюльпана поморщилась, но не сбросила его вторую ладонь с себя, приняв тесные объятия вместе с Морган, встрявшей между нами.

– Зои так и не пришла, – озвучила я, с тревогой глядя на темный горизонт. – И Гидеон… Что с ним?

– Давай решать проблемы по мере их поступления. Вы ведь понимаете, что Ферн могла выжить? – осторожно спросила Тюльпана. – Ковен Шепота не закончил… Остался последний узел…

– Если выжила, ей же хуже. Магии у нее не осталось, а ведьме без умения колдовать тяжко придется, – ядовито протянул Диего.

– А где мы жить теперь будем? – поинтересовалась Морган, подперев его подбородок своей макушкой.

– И как мы можем быть ковеном, если у нас нет Верховной? – поддержал тот скептично.

– Спокойно, ребята! Сейчас все исправим.

Подобрав платье, чтобы не намочить, я шагнула в глубину озера. Когда вода захлестнула колени, я наклонилась и зачерпнула ее в ладонь. Та мерцала в бликах луны, храня в себе гораздо больше тайн, чем могло показаться на первый взгляд.

– Ах вот оно что… – цокнула языком Тюльпана, выражая не то одобрение, не то разочарование, что не додумалась сделать это первой.

Я выпила озерную воду, чувствуя, как вместе с прохладой по горлу бежит первозданная магия, утоляя жажду. Верховенство невозможно уничтожить – впитавшись в озеро Шамплейн после смерти Джулиана, оно было готово принадлежать каждому, кто сочтет себя достойным. Как легендарный Экскалибур, заточенный в камень.

– Caray! – воскликнул Диего, топнув ногой. – Я мог бы стать Верховным ковена Шамплейн! Всего один глоточек… Обидно!

Морган толкнула его локтем в ребра, и все трое рассмеялись. Мне нравился этот смех – беззаботный, дружный. Такому смеху самое место в семье за рождественским столом. Я бы отдала все на свете, чтобы слышать этот звук как можно чаще.

– Вы не обязаны, – сказала я, когда, вернувшись к ним на берег, заметила в руке Диего кожаный ремешок порванного браслета. Как и в прошлый раз, он надеялся заменить им атласную ленту для принесения ковенанта. – Когда Шамплейн исчез, вы перестали принадлежать ему. Отныне вы свободны от всех уз и можете избрать любую дорогу. Даже ту, что проходит в сотнях миль отсюда. Вы мне больше ничего не должны. В том числе ты, Тюльпана. – Я наградила ее, отчего-то пунцовую с бегающими туда-сюда глазками, теплым взглядом. – Аврора привязала тебя ко мне насильно, но твой долг исполнен. Ты можешь вернуться в Нью-Йорк или уехать, чтобы…

– А ты можешь заткнуться, – фыркнула она, выдергивая шнурок из руки Диего. – Только давай без розовых соплей, а то я передумаю.

Я ошарашенно следила за тем, как она связывает им наши ладони, лежащие друг на друге. Тронутая до глубины души, я едва сдержалась, чтобы не задушить ее в порыве нежности – своего нового друга и члена семьи, которым она в этот раз добровольно согласилась стать. Следом за ней встрепенулись Морган и Диего: оба просунули свои руки под шнурок. Четверо ведьм, связанные им точно так же, как и ковенантом.

– Ты знаешь, кто ты есть, – сказала я Морган, остановив ее. – Эхоидун не вступает в ковен – она создает свой…

– В таком случае я не хочу быть Эхоидун, – заявила Морган без тени сомнений, и ее пальцы сплелись с пальцами Диего, улыбнувшегося уголком губ. – Я хочу быть ведьмой ковена Шамплейн. С этого вздоха и до последнего.

Мы переглянулись и, стиснув руки друг друга, почувствовали трепет магии, соединяющей нас. Все трое произнесли:

– Supremi venefica Audrey Defoe. Аллилуйя, сестра!

Эпилог

За ней всегда тянулся кровавый след. Каждый город, в который она заходила, платил ей оброк человеческими жизнями. Каждый дом, в котором она находила приют, был разрушен до основания. Каждый человек, встретившийся ей на пути, жалел об их встрече. Незаметная, как тень, отбрасываемая стаей птиц, что заслонили солнце. Губительная, как родовое проклятие, забирающее потомка за потомком.

В этот раз след ее был осязаем: шов снова разошелся и кровь стекала по животу. Она никак не могла смириться с мыслью, что теперь выздоравливает не за один час и даже не за одну неделю. Но у нее нет столько времени – она должна спешить! Пока они еще помнят о ней. Пока не успели поверить, что все закончено. Не для того она выбиралась из заточения, чтобы, встречая солнце, не получать ни капли удовольствия от его лучей. Как можно наслаждаться жизнью, когда ею наслаждаются и они?!

Затхлый воздух. Тяжелый запах плавящегося воска и формалина. Мохнатые птицееды в колбах – домашние питомцы, провожающие ее четырьмя парами глаз. Вдалеке выли сирены, неся правосудие, которое не состоится.

– Кости-кости. Леденцы. Собираю их в ларцы…

Ферн остановилась посреди комнаты и осмотрелась. Ее ничуть не пугало то, сколько костей собрано на стеллажах. Словно бесценная коллекция, каждая косточка была подписана этикеткой, отполирована и выставлена на витрину. Мелкие, хрупкие, от коротких пальчиков до целого таза. Все черепа крошечные, как на подбор. Ферн могла бы спутать их с собачьими, если бы только не читала сводки новостей.

– Откроешь – выбегут детишки! Сыграем снова в кошки-мышки?

Поддев пальцем одну этикетку, Ферн пригляделась, читая сквозь вуаль витающей в воздухе пыли: «Томми Райт. 8 лет».

– Кости-кости. И конфеты! Заплачу за жизнь твою монетой.

Равнодушно пожав плечами, Ферн отпустила этикетку и двинулась дальше – прямиком на маниакальное пение, доносящиеся из-за вельветовой шторки, загораживающей мастерскую от «музея».

Там, сгорбившись над чей-то узенькой грудной клеткой, сидел тощий мужчина средних лет. Толстые стекла очков запотели, настолько жарко здесь было от пламени свечей: он экономил деньги на электричество, чтобы потратить их на набор изощренных хирургических инструментов, разложенных на подносе под его левой рукой. На поясе висел заляпанный кухонный фартук, а каштановые волосы, завязанные в хвост, были едва ли не длиннее, чем у Ферн. Она подошла поближе, чтобы разглядеть его кропотливую работу.

Половина забальзамированного и обезглавленного туловища едва напоминала человека. Косточка за косточкой, мужчина аккуратно вытягивал щипцами ребра из надрезов.

– Ты в курсе, что полиция нашла тебя?

Мужчина дернулся и, побросав инструменты, вскочил со стула. Пламя свечей затанцевало на сухом морщинистом лице, отражаясь от скальпеля.

– Кто ты и как сюда попала?!

– Меня зовут Ферн, – представилась она и тут же продолжила без церемоний: – Я пришла, чтобы предложить тебе помощь.

– Убирайся! – воскликнул мужчина, хватая скальпель и наставляя на нее.

Такие откровенные угрозы Ферн никогда не прощала. Она шевельнула пальцем, мысленно пронзая его лоб спицей, но… Ничего не произошло. От злости Ферн так громко чертыхнулась и так сильно дернулась, что снова заныл живот. Сквозь пальцы, прижавшиеся к ране, просочилась кровь.

– Что с тобой? – почти заботливо осведомился мужчина, когда Ферн привалилась плечом к его костяному стеллажу, переводя дух.

– Видишь ли, – усмехнулась она, растирая вязкий багрянец между подушечками пальцев. – Мы оба – звери, на которых устроена облава, а бешеных и никому не нужных зверей всегда усыпляют. Ты хочешь уйти в забвение, Тимоти Флетчер? Я вот нет.

Ферн качнула подбородком в сторону зашторенного окна. Стремительно подскочив к нему, мужчина отодвинул пальцами жалюзи, и на его широком лбу выступил холодный пот. Звук воющих сирен нарастал, а в конце улицы уже мигал красно-синий свет.

– Я даже не знаю тебя, – прохрипел Тимоти, сбрасывая окровавленные латексные перчатки в урну.

– Зато я знаю тебя. Безжалостный, беспринципный садист, сеющий хаос по всему Вермонту и разбивающий материнские сердца… Такой мне и нужен.

– Я не садист! – ощетинился мужчина, и даже раскуроченное тело на столе, как и тысяча собранных костей, не переубедило его. – Они никогда не страдают. Я всегда забочусь о них перед тем, как начать…

– Разумеется.

– Ты не понимаешь! Это искусство! Как живопись, только искреннее…

– И я дарю тебе лучшую кисть. Вот она, держи.

Ферн протянула тонкий деревянный обруч на раскрытой ладони – достаточно длинный, чтобы обхватить мужскую шею, с крупной эмалированной пряжкой посередине. Позабыв о боли, Ферн внимательно следила за тем, как Тимоти нерешительно тянет к ней руку, чтобы провести пальцами по шершавому черепашьему дереву.

– Что…

Он не успел договорить – ошейник ожил, бросился на него и обвился вокруг обнаженного горла. Отброшенный скальпель покатился по полу. Тимоти закашлялся, пытаясь оторвать обруч от себя ногтями, но диббук жаждал плоти не меньше, чем Ферн – личного стража. В ней не осталось ни капли магии… Но чтобы использовать проклятое ожерелье, украденное ею из Мексики, она была и не нужна. Лишь бронзовый свисток, надетый на шею вместо кулона, и мелодичный перезвон, который Ферн издала, подув в него.

Первая трансформация всегда мучительна. Исаака ломало так же: выкручивались руки и ноги, спина горбилась, и прорезались позвонки, превращаясь в гребни. Тьма облепила мужское тело и сплелась с ним, образуя нечто новое – нечто прекрасное.

Тимоти издал душераздирающий вой, перекрикивая сирены, и вместо одной головы выросло еще четыре. Все – безглазые, с хищными пастями, с десятком конечностей, объединенных одной бесформенной тушей из тонкой пергаментной кожи и живых чернил. Этот диббук был силен – не зря шкатулку-ожерелье с ним сторожил целый ковен ведьм, – но превращение заняло всего минуту. Удивительно, как быстро они приноровились друг к другу – Исаак брыкался целых несколько часов.

Внезапный порыв ветра затушил все свечи, что были в комнате. Ферн щелкнула пальцами, забыв, что не может вновь их разжечь. Вглядываясь в полумрак, с которым Тимоти практически слился, она робко шагнула вглубь.

– Тимоти?..

– Паук, – сказало существо, которое больше не было ни человеком, ни демоном. Голос, как треск хвороста, шел откуда-то из его недр – из костлявого впалого торса, заканчивающегося сгустками тьмы, ниспадающими тканевым подолом. – Прошу… зовите нас Паук. Такое имя нам нравится больше.

Ферн покрылась мурашками, но быстро задушила первобытный ужас, зреющий на уровне ее инстинктов. И все-таки она попятилась, когда существо выпрямилось: двухметровое, плоское, словно пластилиновое. Раньше диббук почти не говорил и уж точно не изъявлял себя как отдельную личность. Но… разве это плохо? Ферн решила, что нет. Ей все равно – лишь бы выполнял приказы.

– Чем Паук может служить вам, ваша милость? – спросило существо, и все пять его безглазых голов склонились в почтении.

Ферн улыбнулась и спрятала под ворот свитера бронзовый свисток, не успев заметить, что тот пошел трещинами, раскалываясь у нее в пальцах.

«Он станет моим лучшим творением», – подумала она.

«Я стану их худшим кошмаром», – подумал он.

Примечания

1

El ganador se lo lleva todo – победитель забирает все (исп.). (Здесь и далее прим. авт.)

2

Hermana – сестра (исп.).

3

Аргираспиды – элитное подразделение армии Александра Македонского.

4

Ma chérie – моя милая (фран.).

5

Tonto, qué estabas pensando – дурочка, о чем ты думала (исп.).

6

Gracias a Dios – слава Богу (исп.).

7

Der Hochstapler – аферист (нем.).

8

Движущиеся камни Мохаве – природный феномен, до сих пор не разгаданный учеными. Камни передвигаются по пустыне сами собой.

9

«Песнь волчицы» («Wolfsong») – короткометражный мультфильм об охоте на волков.

10

Агнес Семпсон – шотландская целительница и повитуха, обвиненная в колдовстве в конце XVI века.

11

Caray – черт побери (исп.).

12

En garde – термин в фехтовании, дословно: «к бою».

13

Кантарелла – легендарный средневековый яд.