Княжеский отбор для ведьмы-дебютантки - Ольга Иконникова

Пролог

Через окошко кареты я с восторгом разглядываю одновременно и знакомые, и совсем незнакомые питерские места. Я родилась и выросла в городе на Неве, но как же он изменился за почти две сотни лет!

Неужели это — Невский проспект? Не асфальтовый — деревянный! А как непривычно не видеть на канале Грибоедова собора Спаса на Крови. Его начнут строить только через пятьдесят лет. Хотя о чём я говорю? Какой Грибоедов?

И как непривычен Зимний дворец не в зеленом, а в желтом цвете!

От созерцания меня отвлекает скрипучий голос Настасьи Павловны.

Ежели князь во время танца изволит к вам обратиться, слушайте внимательно. Отвечайте кротко: «Да, ваша светлость» или «Нет, ваша светлость». И смущенно опускайте взгляд.

Я хихикаю, и она смотрит на меня с неодобрением и шепчет на ухо подруге Ирине Николаевне:

— Ох, уже эти провинциальные барышни! — и снова обращается ко мне. — Константин Николаевич — большой любитель чтения. Надеюсь, вы знаете каких-нибудь поэтов?

— А как же? — возмущенно откликаюсь я. — Державина, Пушкина, Лермонтова.

И тут же, спохватившись, до боли закусываю губу. Про Лермонтова я знать еще не должна. Его известность еще впереди.

К счастью, мои спутницы в поэзии не сильны. Хотя когда я называю Пушкина, обе дружно морщатся.

— Надеюсь, вы не забыли карне?

Нет, не забыла — маленькая записная книжечка висит на цепочке веера. В нее на балу полагается записывать приглашения на танцы.

— Сначала нужно выяснить, на какой танец вас ангажирует сам князь, — поучает Настасья Павловна. — А потом уже давать обещания другим кавалерам. И запомните, милочка, — не более одного танца с одним лицом!

— А если князь пригласит меня дважды? — уточняю я.

Дамы снова переглядываются.

— Князь? Дважды? Вера Александровна, да в своем ли вы уме? Только и забот у князя будет, что вас приглашать! Там сколько других барышень будет!

Теперь уже хихикают они.

Карета останавливается у самого крыльца, услужливый лакей в роскошной ливрее отворяет дверцу и помогает выйти сначала Настасье Павловне и Ирине Николаевне, а потом и мне. Мои шелковые туфли сразу тонут в мягком ворсе расстеленного на ступеньках ковра.

Мы поднимаемся по лестнице, входим в огромную светлую балльную залу. Да уж, народу как на крутой дискотеке! Удивительно, как в такой толпе кавалеры вообще находят дам, которых ранее пригласили на танец.

Настороженно разглядываю других гостей и облегченно вздыхаю. Кажется, я вполне вписываюсь в окружающую обстановку. У многих девушек платья того же фасона, что и мое. Причёски тоже скромные, и минимум украшений.

И хотя обычно я люблю оригинальничать, здесь предпочитаю стать незаметной. В незнакомой обстановке оно надежнее.

Пытаюсь вспомнить фильмы, которые я видела об этом времени. На ум приходит только «Война и мир». Первый бал Наташи Ростовой — самое то!

У меня сегодня тоже — первый бал. И меня тоже зовут Наташей. Графиня Наталья Закревская — звучит потрясающе! Но, боюсь, статусу этому я не соответствую ни в малейшей степени. Да и имя у меня сейчас другое. Пока никто не должен знать, что Закревская — это я. Особенно хозяин бала!

— Надеюсь, милочка, вам не придется стоять у стены, когда другие барышни танцуют, — шипит Настасья Павловна.

Именно она выводит меня в свет, и ей хочется, чтобы я произвела на петербургское высшее общество хорошее впечатление. Знала бы она, с кем связалась.

Я занималась с учителем танцев целый месяц, и всё равно мне кажется, что я совершенно ничего не умею. Я привыкла к совсем другим танцам.

Настасья Павловна ненадолго растворяется в толпе, а когда снова возвращается к нам, то сияет от восторга:

— Ах, Верушка, князь приглашает вас на первый же танец! Какая неслыханная честь! Я и подумать не могла…

Я предпочла бы обойтись без этого лестного знака внимания. Выйти в центр зала с главным кавалером вечера в конце бала было бы не так волнительно.

— А что тут удивительного? — скрипучим голосом вопрошает Ирина Николаевна. — Батюшка Константина Николаевича, когда-то, кажется, с князем Бельским дружбу водил. Вот сынок и вспомнил, поди, ко времени.

Лучше бы он вспомнил об этом чуть позже. Первым танцем на балу идет полонез — танец степенный, требующий внимания и порядка. То-то будет смеху в зале, если я поверну не туда или наступлю князю на ногу!

Музыканты начинают играть вступление к танцу, и вокруг меня образуется пустота — должно быть, гости уже знают, какая честь мне оказана, и ждут, что хозяин бала вот-вот ко мне подойдет.

Но музыка играет, а князь не спешит засвидетельствовать мне свое почтение. Я замечаю, как беспокойно оглядывает залу Настасья Павловна, и понимаю, что что-то идет не так.

Другие пары тоже не решаются выйти в центр — открывать бал должен хозяин. Повисает неловкая пауза. И только через несколько минут распорядитель бала передает указание князя начинать танец без него.

Взоры других гостей из завистливых становятся насмешливыми. И хотя я не сильна во всяких здешних этикетах, я понимаю, что такая ситуация унизительна. Красная как мак Настасья Павловна страдает вместе со мной.

Я слышу, как за моей спиной дама говорит своему спутнику:

— Должно быть, князь осознал, что сделал неправильный выбор для первого танца. Я слышала, князь Бельский — персона сомнительная. С бунтовщиком Закревским дружбу водил. Зачем же его светлости такое родство?

А мужчина сочувственно откликается:

— Бедная девочка.

— Ах, Верочка, это ужасно! — всплескивает руками Настасья Павловна. — На первом балу остаться без приглашения хозяина — это провал. Все последующие танцы у князя уже розданы другим девушкам. Не удивлюсь, если сегодня вас вообще никто не пригласит.

Другие дебютантки уже выходят в центр со своими, пусть и не такими знатными, но всё-таки кавалерами. Соперницы смотрят на меня с оттенком превосходства.

— Мы можем уехать отсюда прямо сейчас? — тихонько спрашиваю у Настасьи Павловны.

Та округляет глаза:

— Что вы, Верочка, и думать об этом не смейте!

И вдруг начинает широко улыбаться. Через секунду перед нами появляется молодой человек во фраке. То, что это — не князь, я понимаю по реакции окружающих. Но выглядит незнакомец весьма презентабельно.

— Граф Никита Александрович Свиридов, княжна Вера Александровна Бельская, — представляет нас друг другу моя дуэнья.

Я настолько растеряна, что не слышу, что он говорит. За меня отвечает Настасья Павловна:

— Простите, ваше сиятельство, но Вера Александровна на этот танец не свободна. Вы можете выбрать любой другой.

Кажется, кто-то всё-таки решился меня пригласить. И едва я слышу «не свободна», как мое внутреннее достоинство выражает протест.

— Ну, почему же? — негромко, но твердо возражаю я. — Я совершенно свободна.

И касаюсь ладонью его протянутой руки. Я предпочитаю не замечать ужаса на лице Настасьи Павловны и изумления на лицах других гостей.

Мы с графом встаем в длинную колонну пар и начинаем движение. Я так боюсь сбиться с шага, что почти не смотрю на своего кавалера. И по сторонам тоже не смотрю. И только дружный вздох, пронесшийся по залу, заставляет меня поднять голову.

Все гости смотрят на стоящего неподалеку от дверей мужчину в расшитом золотом синем камзоле. Он держится так непринужденно, что трудно не понять — вот он, тот самый князь, что пренебрег мною.

Хозяин оглядывает залу. Возможно, среди стоящих у стен девушек пытается отыскать ту, с которой должен танцевать. Невольно начинаю испытывать тревогу.

К нему подлетает распорядитель бала и что-то тихо пытается объяснить. Точно, они смотрят в мою сторону. Норовисто вскидываю голову. Пусть не думает, что я из тех дурочек, что будут восторженно ловить каждый его взгляд.

В его темных глазах сверкают молнии, а на щеках играют желваки. Так, спокойно, Наташа! Не станет же он закатывать скандал на собственном балу.

Наконец, он отводит от меня взгляд и обращает его на девушку в бирюзовом платье. Потом решительно направляется в ее сторону. Девица едва не падает в обморок от счастья.

Их пара встает во главу вереницы. Танец продолжается.

Но словно мало мне было этих треволнений, как в танцевальной фигуре «звездочки» наши с князем пары оказываются рядом. Наша четверка соединяет правые руки и начинает двигаться по кругу. Я слышу напряженное дыхание каждого. Проходим один полный круг, потом — другой. Наконец, руки размыкаются, и мы вновь становимся в колонну.

Напоследок князь награждает меня еще одним суровым взглядом. Я вздрагиваю. Кажется, на отборе мне придется нелегко.

1. Двумя месяцами ранее

Я уже проснулась, но еще не открываю глаза. После операции мне велено больше спать, и даже если я просыпаюсь рано, я не спешу вставать или разговаривать.

У меня отдельная палата — почти роскошная, с телевизором, холодильником и даже с диваном. Диван — для гостей, по ночам на нем спит мама.

Сейчас я слышу ее голос за дверями. Там и папа, и мой лечащий врач и подруга родителей Светлана Аркадьевна Васильева. Папа тоже работает в этой больнице. Он — один из лучших мануальных терапевтов города. А еще он — отличный диагност. И травник. Да-да, именно травник, хотя считается, что это понятие несовместимо с официальной медициной.

Дома мы зовем его «знахарь» — умение лечить передалось ему по наследству, от моего дедушки. И думаю, даже если бы он не поступил в свое время в медицинский университет, он всё равно бы лечил — только, возможно, другими средствами. Этот дар передается из поколения в поколение. Надеюсь, он когда-нибудь проявится и у меня. Хотя пока не проявился.

Но об этом за пределами дома мы стараемся не говорить.

Дверь приоткрыта, и хотя они разговаривают в коридоре, я слышу каждое слово. Вот только слова по большей части непонятны — куча медицинских терминов, которые я пропускаю мимо ушей. Когда переходят к диете, воспринимать информацию становится чуть проще. Бульоны, каши. Терпеть не могу каши на воде. Но ничего не поделаешь — диеты редко бывают вкусными.

— Да, между прочим, — голос Светланы Аркадьевны чуть понижается, но я всё равно его слышу, — вы могли бы сами мне сказать, что Наташа вам не родная. Я понимаю — такое хочется сохранить в тайне, но мне-то вы могли довериться. Во время операции это могло оказаться важным.

Я мигом избавляюсь от остатков сна. Приподнимаюсь. Натягиваю халат, с трудом попадая в рукава.

Я — не родная? Слёзы наворачиваются на глаза. А где-то глубоко внутри одновременно вскипают страх и ярость. Да как они могли такое от меня скрывать? Восемнадцать лет вранья. Зачем?

И робкая надежда, что слова Васильевой — не правда.

Я встаю, пересекаю комнату, распахиваю дверь. Да как они после этого смогут посмотреть мне в глаза? Как оправдаются?

Но оправдываться никто не собирается. Родители даже не отводят взгляды. Они смотрят прямо на меня. Но в глазах их я не вижу ни раскаяния, ни ласки. Они оба смотрят на меня с ужасом! С ужасом, который я могу объяснить только одним — для них слова Светланы Аркадьевны стали таким же шоком, как и для меня. Они тоже не знали, что я — не родная!

Им меня подбросили! Я — кукушонок!

Я уже дома. Вернее, в той квартире, которую за восемнадцать лет привыкла считать своим домом. Из больницы меня выписали в ускоренном порядке — я всё время плакала и истерила. Васильева посчитала, что дома я быстрее успокоюсь.

Но она ошиблась. Здесь каждая вещь напоминает о детстве, которое на самом деле должно было бы быть не моим. Вот плюшевый мишка, которого мама подарила мне на первый — пятилетний — юбилей. А должна была бы подарить не мне, а совсем другой девочке. А вот модель парусника, которую мы с отцом склеили, когда я пошла в первый класс. Стал бы он что-то клеить со мной, если бы знал, что я — чужая?

— Ты не могла ошибиться? — мама цепляется за соломинку.

— Да какая ошибка? — вздыхает Светлана Аркадьевна. — Судя по группе крови, она никак не может быть вашей дочерью. Ты извини, Лариса, я не знаю, что сказать — первый раз сталкиваюсь с такой ситуацией.

— Но можно, наверно, сделать еще тест ДНК?

— Можно, — соглашается Васильева. — Только вряд ли это что-то изменит. Хотя вам все равно придется его сделать, когда вы будете искать свою дочь.

Меня коробит от этих слов — «их дочь». А я — не их! Конечно, вряд ли они разлюбят меня в один день, но так, как раньше, уже не будет!

— Тихо! — шипит мама. — Наташенька только-только уснула.

Не удивительно, что я совсем на нее не похожа. Она — миниатюрная блондинка с голубыми глазами. Я — зеленоглазая шатенка на целую голову выше нее.

Я реву, укрывшись одеялом. Как так могло получиться? Ошибка врачей в роддоме или чей-то умысел? И где мои настоящие родители?

Вопросов много, и я прокручиваю их в голове вместо слоников или овечек и засыпаю.

— Наташка, хватит дрыхнуть! — уже утро, и мама распахивает шторы и улыбается. Она старается показать, что в наших отношениях ничего не изменилось, хотя и я, и она знаем, что это не так. — Опоздаешь на лекции!

Я послушно встаю, завтракаю. Вернее, пытаюсь завтракать, но еда не лезет в горло. Я вообще, когда нервничаю, есть не могу.

Мама уже не улыбается.

— Натусик, ну хватит реветь! Да, кое-что случилось, но это не повод раскисать. Возможно (ты слышишь, я говорю — всего лишь возможно!) мы не твои родители. Но это не значит, что мы перестали тебя любить. Ты при любых результатах тестов останешься нашей дочкой. Ты понимаешь это?

Я киваю. Я тоже так решила для себя — они всё равно мои родители. Пусть и не по крови. Но от этого почему-то не легче.

Я выхожу из дома, но иду не в университет, а в кино. Слушать лекции в таком состоянии решительно невозможно. Больничный еще не закрыт, и у меня есть законные основания не появляться на занятиях.

В кино я иду не просто так — я иду на конкретный фильм. В «Художественном» идут «Замерзшие сердца», где главную мужскую роль играет Данила Сазанов — актер, в которого я влюбилась еще в десятом классе.

Это было похоже на сумасшествие — я увидела его по телевизору в паршивом сериале и сразу поняла, что вот он — мужчина моей мечты. Влюбчивой я себя никогда не считала и не понимала подруг, с завидной регулярностью выбиравших себе кумиров из числа актеров, певцов, спортсменов. Они подписывались на инстаграммы «звезд», забрасывали их сообщениями, наивно надеясь на ответы. Мне казалось это глупым и смешным.

Но когда в моей жизни появился Данила, я ко многому стала относиться по-другому. Я тоже часами зависала на его страничках в социальных сетях, лайкала и комментировала фотографии, которые он выкладывал, и скачивала на компьютер фильмы с его участием.

В отличие от подружек, ответа от Сазанова я не ждала. Что он мог написать сопливой школьнице? Да и вообще — на сообщения фанатов наверняка отвечал не он сам, а какой-нибудь администратор. Нет, я не искала его внимания в интернете. Я хотела познакомиться с ним наяву.

Я жадно проглатывала все его интервью. Выписывала в тетрадку всё, что он говорил о женщинах, пытаясь нарисовать портрет той, которая могла бы его поразить. Однажды он обмолвился, что ему симпатичны девушки с длинными волосами, и я перестала делать короткую стрижку. Он сказал, что ему нравятся традиционные семейные ценности, в числе которых назвал и невинность невесты, и я порадовалась, что не переспала с одноклассником Степкой, который давно уже подбивал ко мне клинья. Несколько раз в неделю я занималась в тренажерном зале и в танцевальной студии (Даниле нравились стройные девушки, умеющие танцевать) и была полна решимости произвести на него неизгладимое впечатление при нашей встрече.

Действовать я хотела через конкурс красоты. Сазанов должен быть членом жюри на «Петербургской красавице». А значит, я должна туда попасть. Я уже выиграла конкурс красоты на своем инязе, оставался лишь один этап — университетский конкурс, победа на котором гарантировала участие в конкурсе городском. А там — держись, Данила Сазанов, ты увидишь девушку своей мечты.

Я устраиваюсь в середине почти пустого зала и отключаю телефон. После пяти минут рекламы начинается фильм. Сазанов, как обычно, хорош — гораздо лучше самого фильма. Даже обидно за него становится — ему бы в Голливуде сниматься.

Но в этот день даже самый гениальный фильм не смог бы отвлечь меня от невеселых мыслей. Есть ли шанс найти моих настоящих родителей? Должна ли я сменить фамилию, если мы их найдем? Всё во мне протестовало против этого.

Я всегда гордилась, что я — Закревская. Род отца был старинным, дворянским. Конечно, за годы советской власти в него влилось немало рабоче-крестьянской крови, но порода до сих пор была видна. Среди Закревских были герои отечественных и мировых войн, полководцы, министры и, конечно, врачи.

Когда я думала о «Петербургской красавице», то представляла, как выйду на сцену, и ведущий объявит «Наталья Закревская». И жюри сразу отметит мою аристократичную, благородную красоту. И Данила непременно запомнит — «Закревская».

Теперь об этом думать почему-то не хочется. И участвовать в конкурсе — тоже. И даже мысль о встрече с Данилой совсем не греет. Что я смогу ему сказать, если он захочет познакомиться поближе? Я сама не знаю, кто я такая.

Я шмыгаю носом, хотя сцена на экране почти юмористическая. Бросаю тоскливый взгляд на Сазанова, поднимаюсь и выхожу из зала.

После выхода из кинотеатра я не сразу иду домой, а еще пару часов гуляю по Невскому — чтобы мама не удивилась, почему я так рано вернулась из универа.

Пытаюсь сообразить, что я должна делать в сложившейся ситуации. Сама по себе я вряд ли что-то могу предпринять. Тут у папы гораздо больше возможностей. Он — известный врач, профессор, у него куча знакомых и друзей. Наверняка, он сможет найти в роддоме документы с данными девочек, которые родились в ту же ночь, что и я. Ведь именно с кем-то из них меня тогда перепутали.

Оказалось, что родители уже подумали о том же. Не успеваю я переступить порог квартиры, как мама спрашивает:

— Натусик, поедешь с нами в Москву? Мы собираемся поговорить с Никитой Степановичем.

Никита Степанович Закревский — родной дядя папы. Как раз в роддоме, где он был тогда главврачом, я и появилась на свет. Родители специально приехали из Петербурга в Москву, чтобы роды прошли под наблюдением самых лучших врачей. Нечего сказать, понаблюдали!

У дяди Никиты — тоже фамильный дар целительства. Он вообще оригинальный человек.

— Может быть, Наташе лучше остаться дома? — предполагает папа. — Она и так много пропустила из-за болезни.

Я фыркаю и иду собирать вещи.

— Девочки, только вы не нервничайте, ладно? — всю дорогу до столицы успокаивает нас папа, и при этом руки его, лежащие на руле, заметно дрожат.

— Я его просто затряхну, и всё, — почти спокойно сообщает мама. — Это была его идея — с московским роддомом, меня бы устроил и питерский. Помнишь, каким соловьем он тогда заливался?

Сейчас дядя Никита уже не практикующий врач. Вернее, практикующий, но в свободное от основной работы время. Он занимает важный пост в министерстве здравоохранения. Птица высокого полета.

— Да я в газеты пойду! — негодует мама. — На телевидение! Если в лучшем роддоме страны такое творится, то что тогда в остальных?

Папа дипломатично поддакивает. Он знает, что с мамой лучше не спорить.

Мы приезжаем в Москву поздним вечером. Папа предлагает остановиться в гостинице — не скандалить же с академиком на ночь глядя. Но мама повышает голос, и мы едем прямо к дяде Никите.

Как ни странно, но когда он открывает двери и видит нас, то вовсе не выглядит удивленным. Будто бы он ждал нашего приезда. Мама даже бросает на папу подозрительный взгляд — неужели, предупредил? Но тот яростно мотает головой — не виновен.

Никита Степанович приглашает нас в гостиную, и мы устраиваемся на диване, решительно отказавшись от ужина и даже от кофе.

Дядя опускается в шикарное кресло с высокой спинкой. Он начинает говорить прежде, чем мама успевает выплеснуть на него свое негодование. И то, что произносит, повергает нас в шок.

— Хорошо, что вы приехали сами. А я уже хотел вам звонить.

Тут напрягается даже папа:

— Ты уверен, что мы собираемся говорить об одном и том же?

Никита Степанович вздыхает и теребит длинный белый ус.

— Наташе недавно делали операцию. А значит, определяли группу крови. Ты сам увидел несоответствие или кто-то подсказал?

Он смотрит на папу почти с любопытством. Я ненавижу его в этот момент. Неужели он знал? Знал и молчал столько лет? Прикрывал ошибку своих врачей? Но ведь папа — его племянник! Как можно быть таким жестоким?

Кажется, мама думает о том же.

— Вы знали? Неужели вы знали? — она плачет, и папа обнимает ее хрупкие плечи. — Но почему??? Какой в этом смысл?

А может, это и не ошибка вовсе? Мысли одна смелее другой лезут мне в голову. Однажды я видела фильм, где детей в роддоме подменили специально — замешаны были большие деньги. Может, дядя Никита подсунул свою внучатую племянницу какому-нибудь миллионеру? И настоящая дочь Закревских сейчас обладательница заграничных вилл и морских яхт?

— Послушай, Лариса, я понимаю, ты сейчас в шоке, но позволь мне все объяснить, — лицо академика Закревского непроницаемо словно маска.

— Что объяснить? — кричит мама. — Что вы можете нам объяснить? Вы — преступник! Если вы думаете, что я буду молчать об этом только потому, что вы — родственник моего мужа, то вы ошибаетесь. Да он и сам молчать не будет.

Папа подтверждает:

— Извини, но она права — мы обратимся в полицию. И я не хочу сейчас слушать твои оправдания. Просто скажи нам, где наша дочь? И кто родители Наташи?

Дядя Никита… Хотя какой он мне дядя?

— Если вы хотите понять, что случилось, вы должны меня выслушать.

— Должны??? — захлебывается возмущением мама. — Да это вы нам должны — и нам, и Наташке!

Академик поднимает руку — будто надеется успокоить маму на расстоянии.

— Если вы хотите знать, что случилось в роддоме восемнадцать лет назад, то вам придется меня выслушать. Эта история имеет предысторию — именно ее я хочу вам рассказать. Возможно, вы не сразу поймете, какое отношение те, давние, события имеют к вам, но прошу вас — не задавайте пока вопросы. Просто послушайте.

Как ни странно, но мама кивает, хотя я вижу, что она не намерена верить ни единому слову дяди.

2. Двести лет тому назад

— Как вы знаете, — начинает дядя Никита, — в графском роду Закревских было много людей, обладавших сильными магическими способностями. Сейчас эти способности проявляются куда в меньшей степени, но они проявляются до сих пор! Тогда же, в начале девятнадцатого века наш предок граф Кирилл Закревский был главным магом Российской империи и правой рукой Александра Первого. Он пользовался особым доверием государя императора, и это вызывало зависть у его соперников. В то время, о котором я хочу рассказать, Франция уже напала на Россию, и многие иностранные державы хотели ослабить нашу страну. Ради этого они готовы были пойти даже на убийство императора. На протяжении нескольких месяцев были задержаны с десяток заговорщиков, готовивших покушение на государя — в немалой степени раскрытию заговоров способствовали таланты Кирилла Александровича. Но враги не успокаивались. Поняв, что Закревский умеет читать мысли окружающих и может определить тех, кто замышляет недоброе, они решили отдалить его от двора — для этого были состряпаны ложные доказательства, позволившие обвинить его ни много, ни мало, а в государственной измене. Государь, скрепя сердце, поверил этим доказательствам и отдал приказ об аресте графа. Но Закревский понимал, что, будучи в тюрьме, не сможет помочь императору, а значит, заговорщики достигнут цели. И он сбежал из-под ареста. Теперь о заговорщиках. Их было трое. Один — иностранный шпион, именно он представлял наибольшую опасность. Другой — русский дворянин, тоже весьма сильный маг, давно мечтающий занять место Закревского при дворе. Третий — тоже дворянин, представитель императорской семьи. Он проигрался в карты и за участие в заговоре запросил огромную сумму.

— Зачем вы рассказываете нам все это? — не выдержала мама.

— Подожди, Лара, — успокаивающе погладил ее руку папа. — Давай дадим ему еще пять минут. Может быть, от истории древней он всё-таки перейдет к истории современной.

— Я постараюсь быть лаконичным, — кивнул академик. — Так вот, сбежав из-под ареста, граф Закревский сумел добраться до главного заговорщика. Они дрались на шпагах, и оба были смертельно ранены. Ценой своей жизни граф помешал покушению на императора. У двух оставшихся заговорщиков уже не было интереса в убийстве государя. Один получил должность главного мага при дворе. Другой — необходимые ему деньги. Верный слуга графа привез умирающего хозяина домой — тот хотел защитить жену и ребенка, который должен был вот-вот появиться на свет. Девочка — очень слабенькая — родилась в ту же ночь. Графиня же, к сожалению, умерла при родах. Кирилл Александрович почувствовал, что дочь обладает очень сильными магическими способностями и понял, что она в опасности — заговорщики не оставили бы в живых ребенка, который, как и отец, умеет читать мысли и когда-нибудь сможет раскрыть их преступление. Он не мог защитить ее — его состояние с каждым часом ухудшалось. К тому же, он сам считался предателем и не мог просить защиты у императора. Он мог отправить ее в деревню к родственникам жены, но враги добрались бы до нее и там — спрятать девочку так, чтобы сильный маг ее не обнаружил, не представлялось возможным. Если бы ее поменяли с кем-то из крестьянских детей, маг сразу почувствовал бы полное отсутствие родовой магии и понял бы, что его пытались обмануть. Он нашел бы ее где угодно.

— Что же придумал граф? — хрипло спрашивает папа.

— Он решил, что заменить маленькую графиню сможет только девочка из рода Закревских — девочка из будущего. С одной стороны — она тоже Закревская, и следы родовой магии у нее будут заметны. С другой стороны — эти следы будут настолько слабы, что враги не станут принимать ее всерьез, а значит, оставят ее в покое. Всё-таки они были дворянами и на убийство ребенка пошли бы только в самом крайнем случае. Кирилл Александрович появился в нашем роддоме как раз тогда, когда у вас родилась дочь.

Мамины глаза удивленно распахиваются.

— Так не бывает, — она выражает и мою мысль тоже.

— Я понимаю, это звучит фантастически, но Кирилл Александрович сделал именно это — с помощью заклинаний он увидел будущее и выяснил, когда в роду Закревских родится другая девочка. На протяжении почти двух столетий рождались только мальчики. Ваша дочь стала первой Закревской, родившейся после графини.

Я понимаю — он сумасшедший! И был сумасшедшим уже восемнадцать лет назад. Он свихнулся из-за сказок о магических способностях Закревских, услышанных в далеком детстве. Он убедил себя, что он — тоже маг. Наверняка, когда в роддоме он менял одного ребенка на другого, он был уверен, что действует в интересах семьи.

Я надеюсь, что он хотя бы запомнил фамилию тех, кому доверил воспитание своей племянницы. А иначе в эту историю окажутся замешаны десятки людей, вся вина которых заключается лишь в том, что когда-то они обратились к лучшему акушеру страны.

Но как в медицинском учреждении могли не заметить ненормальность одного из своих врачей? Или он тогда был уже слишком большим авторитетом, чтобы кто-то осмелился хоть в чём-то его подозревать?

— Кому ты отдал нашу дочь? — вскакивает с дивана папа.

Кажется, его мысли двигаются в том же направлении, что и мои.

— Именно это я и пытаюсь объяснить! — рявкает старший Закревский. — Но вы не даете мне сказать ни слова! Я отдал ее графу Кириллу Александровичу Закревскому!

— Он так и сказал, что он — граф Кирилл Александрович? — осведомляется мама.

— Да, — не замечая издевки в ее голосе, кивает академик.

— И ты ему поверил? — папа ощупывает дядю внимательным взглядом — наверно, пытается понять, к какой категории тот относится — буйно или тихо помешанных.

— Если бы в твоем кабинете из ниоткуда вдруг появился мужчина с военной выправкой в одежде времен Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года, ты бы тоже ему поверил.

Мама впивается длинными пальцами в подлокотник дивана.

— Это произошло уже после рождения Наташи?

— Да, конечно.

— Но в тот же день? — снова спрашивает она.

А он снова подтверждает:

— Да, именно в тот. Поздно вечером.

— К тому времени вы уже отметили рождение племянницы с коллегами по смене? — уточняет она.

Он краснеет — впервые за время нашего разговора.

— Какое это имеет значение? Да, мы выпили бутылку шампанского. Но если вы думаете, что я поменял детей, будучи в пьяном угаре, то вы ошибаетесь. Да я употребил всего полбокала.

— Допустим, — нетерпеливо соглашается папа. — Но неужели ты не удивился, когда в твоем кабинете появился незнакомый человек с ребенком? Ведь граф был с дочерью, насколько я понимаю?

Дядя встает, подходит к бару и достает бутылку красного вина и четыре бокала. Кажется, он считает меня достаточно взрослой.

— Не смейте пить! — выкрикивает мама, и он едва не роняет бутылку.

— Лариса права, — папа отбирает у него и вино, и бокалы. — Мы не хотим слушать пьяный бред.

Академик грустно вздыхает, но не протестует.

— Да, его сиятельство был с дочерью. Да, я удивился. Я даже хотел позвать охрану. Но он убедил меня не делать этого. Можете считать меня сумасшедшим, но я сразу поверил ему — сразу, как только он сказал, что он — граф Закревский. В отличие от вас, я неплохо знаю историю нашего рода и видел несколько портретов Кирилла Александровича. Мужчина, появившийся в моем кабинете, был очень на него похож. К тому же, он не вошел в кабинет через дверь или через окно. Это вы в состоянии понять?

— И как же он переместился из девятнадцатого века в двадцать первый? — спрашиваю я. — Или он не посчитал нужным это объяснить?

— Я его не спрашивал. Он был ранен и очень слаб — я видел это. Ему было трудно говорить. К тому же, он торопился переместиться обратно — боялся, что закончится действие какого-то кристалла. Да какая разница? — сердится дядя Никита. — Он появился в кабинете внезапно и так же внезапно исчез.

— После того, как вы отдали ему нашу новорожденную дочь? — всхлипывает мама. — Как вы могли? Даже если допустить, что всё, что вы нам сейчас наболтали, — правда, то вы должны были как минимум посоветоваться с нами. Или вы считаете, мы не имели права это знать?

Академик с тоской посмотрел на бутылку вина, которую папа так и оставил на серванте.

— Счет шел на секунды, Лариса! Мне и без того пришлось потратить немало времени, чтобы принести маленькую Наташу к себе в кабинет. С кем я мог посоветоваться? Ты уже спала, к тому же тебе нельзя было расстраиваться. А мой племянник уже уехал из роддома. Я поверил графу безоговорочно. Речь шла обо всей нашей семье. История рода Закревских могла измениться из-за того, что граф не успел бы вернуться с ребенком в прошлое. Это вы в состоянии понять? Если бы маленькая графиня погибла, то Закревских не было бы вообще! Да-да, ни меня и ни твоего мужа тоже не было бы! К тому же, я не думал, что подмена потребуется на целых восемнадцать лет. Я надеялся, что графу хватит сил, чтобы нейтрализовать своих врагов — тогда обратную замену можно было бы совершить, пока девочки находились во младенческом возрасте. Но, как впоследствии мне удалось выяснить (нашел об этом информацию в интернете), граф скончался от полученных ран через несколько дней после рождения дочери.

Оглушительно громко тикают старинные часы на стене. Наверно, было бы слышно, как летит по комнате муха — если бы вдруг той удалось пробраться в стерильно чистую квартиру академика.

— Послушайте, Никита Степанович, — мягко, дружелюбно (кажется, именно так нужно разговаривать с умалишенным?) обращается к нему мама, — а можно ли нам получить список тех девочек, что родились в вашем роддоме в тот же день, что и Наташа? Не то, чтобы мы не поверили вашей истории, но хотелось бы учесть и другие варианты.

Закревский-старший вздыхает. Он не выглядит рассерженным или обиженным. Он выглядит разочарованным.

— Я понимаю, в это трудно поверить. Но прежде, чем мы обсудим другие варианты… Да-да, я готов предоставить вам нужный список. Но это пустая трата времени. Среди тех девочек вы не найдете свою дочь.

Папа бросает на дядю негодующий взгляд.

— Ну, если принять за основу твою версию, то у нас вообще нет шансов найти свою дочь, не так ли? Граф мертв уже более двух столетий, а кроме него, как я понимаю, обратно поменять девочек никто не может. Так что, извини, но мы всё-таки попробуем поработать над другими вариантами. Если понадобится, привлечем прессу — газеты, телевидение. Наверно, за этим последуют служебные, ведомственные проверки. Но ты сам виноват.

Академик даже не спорит. Он поднимается с кресла, идет к большому сейфу, который скрыт книжными полками.

— Я хочу показать вам одну картину. Я купил ее несколько лет назад, когда скрупулезно собирал любую информацию, касающуюся прошлого нашей семьи. Я заплатил за нее огромные деньги, но она того стоит. Я консультировался с несколькими экспертами — она написана в первой четверти девятнадцатого века. Сведения об этой картине есть в архивах нескольких музеев. В ее подлинности можете не сомневаться.

Он достает из сейфа картину средних размеров, завернутую в мягкую фланелевую ткань. Мы втроем следим за каждым его движением как завороженные.

Он разворачивает ткань и поворачивает картину передом к нам.

Хорошо, что я сижу, потому что я чувствую дрожь во всём теле. Тошнота подкатывает к горлу, становится трудно дышать.

Мама ахает, папа подается вперед.

Мы смотрим на мой портрет.

Девушка на картине изображена анфас. Она в красивом голубом платье с кружевным лифом. Ее каштановые волосы уложены в замысловатую прическу. На тонкой руке, держащей белую розу, красивый браслет с несколькими довольно крупными сапфирами. В ушах — такие же сапфировые серьги.

Я никогда не носила ни такой прически, ни такого платья, ни (тем более!) таких дорогих серег. Но это я! Я изображена на портрете.

И первая мысль — подделка! Дядя заказал мой портрет искусному копиисту. Сейчас полным-полно художников, которые за небольшую плату нарисуют кого угодно и в какой угодно манере.

— И что? — вопрошаю я, как только чувствую, что уже способна говорить. — Не так уж трудно сделать портрет по фотографии.

Академик не отвечает, он просто подходит ближе. Я уже способна разглядеть мазки на холсте. Картина выглядит действительно старой. Очень качественная подделка.

Я протягиваю руку и касаюсь полотна. А потом…

А потом я понимаю, что всё, что рассказал дядя Никита, — правда. Кончики моих пальцев чувствуют идущее от картины тепло. И это тепло — такое мягкое, приятное, — разливается по всему телу.

Женщина на картине будто хочет мне что-то сказать. И когда я встречаюсь с ней взглядом, мои глаза наполняются слезами. За одно короткое мгновение я осознаю: это — мама! Моя мама!

Всё это иррационально, нелогично, ненаучно. Но мне нет дела до обоснования всего того, что рассказал дядя.

Я всхлипываю. Моя вторая мама обнимает мои дрожащие плечи.

— Это портрет графини Евгении Закревской работы неизвестного художника.

Я рыдаю, уткнувшись в колени мамы Ларисы.

— Наташенька, это не может быть правдой, — тихо увещевает она.

Но ее слова проходят мимо.

А вот папа подхватывает мою волну. Хотя, если всё так, как говорит Никита Степанович, то он и не папа мне вовсе, а прапраправнук.

— Хорошо, если мы предположим (всего лишь предположим!), что ты говоришь правду. Означает ли это, что обратный обмен совершить уже невозможно?

Академик ставит портрет на кресло, а сам протискивается-таки к столу и ловко открывает бутылку вина.

— В том-то и дело, что возможно! Я собирался вызывать вас в Москву именно потому, что сегодня утром получил письмо. Нет, не с обычной почтой. Я проснулся сегодня утром и обнаружил его на тумбочке у кровати. Не спрашивайте меня, как оно туда попало — я не знаю!

— Где это письмо? — сразу настораживается мама.

Академик со вздохом отставляет в сторону полный бокал вина и идет в спальню. Возвращается он, держа в руках листок бумаги, исписанный красивым почерком с завитушками. Мама выхватывает письмо раньше, чем он успевает ей его передать.

Мы с ней прыгаем взглядом по строчкам. Стиль письма не современный, со множеством вводных фраз и витиеватых обращений. Но суть его проста — последний заговорщик, тот самый маг, которого опасался граф, скончался несколько дней назад. А значит, появилась возможность снова поменять местами меня и настоящую дочь Закревских. Писал, судя по всему, слуга Кирилла Александровича, которому тот перед смертью оставил подробные инструкции по этому вопросу. Слуга тоже уже был немолод и торопился выполнить волю покойного хозяина. Сам обряд перемещения должен был совершить какой-то провинциальный маг, который был посвящен в тайну Закревских и который в силу преклонного возраста также настаивал на скорейшем обмене. Тем более, что ситуация к этому располагала — другая девушка долго болела, ни с кем не общалась и сильно переменилась. А теперь только-только начала приходить в себя. Сам обмен предполагалось осуществить назавтра в полночь.

— А если бы мы сегодня не приехали к вам? — спрашиваю я, подняв взгляд от письма. — Что бы вы тогда стали делать?

Дядя пожимает плечами.

— Я собирался вызвать вас в Москву и всё объяснить.

— Ты, кажется, не удивился, получив это письмо? — папа позволяет дяде взять бокал и осушить его.

Тот кивает:

— Не буду даже отрицать. Это не первое письмо, которое я получил из девятнадцатого века. До этого было еще одно — пять лет назад. В нём сообщалось, что умер второй из заговорщиков. И были кое-какие сведения о вашей дочери. Ее тоже зовут Натальей, она воспитывается в доме тетушки — вдовы родного брата графини Евгении.

Тетушка… Чужая, незнакомая женщина, которой мне придется там подчиняться. Насколько я понимаю, в девятнадцатом веке девица в восемнадцать лет не могла претендовать на самостоятельность. Решения за нее до замужества принимал опекун. Или опекунша. И мужа ей тоже находил опекун, ничуть не считаясь с ее мнением.

Я снова плачу — теперь уже оттого, что совершенно не понимаю, как смогу жить в мире, где слово женщины не значит ничего?

И чувствую, как зреет во мне решимость отказаться от этого обмена. Зачем мне отправляться в девятнадцатый век? Своих родителей я там всё равно не найду.

Я шмыгаю носом, готовая отстаивать свои права, и вскидываю голову как норовистая лошадка. И тут же взглядом натыкаюсь на растерянную и тоже заплаканную маму Ларису.

Что будет с ними, если я откажусь? Они — моя единственная семья, мои самые близкие люди. Если я откажусь, они никогда не увидят свою дочь.

Я понимаю — мама еще не поверила дяде, несмотря ни на картину, ни на письмо. Но она поверит — как только обнимет свою, другую Наташу.

— Но повторный обмен уже не останется незамеченным! — высказываю я свои опасения. — Одно дело заменить новорожденных девочек и совсем другое — взрослых людей. Наверно, мы не похожи друг на друга. Что скажут ее родные и знакомые, увидев меня? К тому же, я не имею ни малейшего представления, как должна была вести себя знатная барышня в то время. Я не знакома с тогдашним этикетом, я не умею делать реверансы. А что будет делать она, оказавшись в нашем времени? Она никогда не видела ни машин, ни самолетов, ни компьютеров. Она сойдет с ума, попав сюда! А как она пойдет в мой университет?

Дядя кивает с серьезным видом.

— Да, университет ей придется бросить. Думаю, будет лучше, если вы уедете из Питера — так не придется никому ничего объяснять. Киря может найти работу где угодно — даже за границей. Это был бы идеальный вариант — временно осесть в месте, где вас никто не знает. Надеюсь, девочки похожи друг на друга хоть немного. А с годами люди меняются.

Той, другой, Наташе будет легче — рядом с ней будут любящие родители. Они помогут ей освоиться в незнакомом мире. Они сделают ее похожей на меня — если понадобится, покрасят волосы, подберут линзы нужного цвета, посадят на диету.

А что там, в прошлом, буду делать я одна? Я окажусь дома у незнакомой мне женщины, которая, конечно, не признает во мне свою Наташу. Меня объявят самозванкой, посадят в тюрьму. Кому и что я смогу доказать?

— Наташенька, не волнуйся, — подмигивает мне академик. — Там будет, как минимум, один человек, который знает об этой тайне. Человек, который верно служил графу столько лет, поможет тебе разобраться с ситуацией. Конечно, на первых порах будет трудно, но то, что ты не будешь никого узнавать, можно списать на временную потерю памяти после болезни. А потом ты освоишься. Возможно, тебе даже понравится. В конце концов, быть настоящей графиней не так уж плохо!

Он пытается меня подбодрить, но всё во мне восстает против его слов. Я не знаю, каково это — быть графиней. И не уверена, что хочу это узнать. Возможно, другая Наташа уже сосватана — за какого-нибудь глупого толстого аристократа.

Я всхлипываю. Мама Лариса обнимает меня, шепчет на ухо:

— Наташенька, ты можешь отказаться.

Кажется, она тоже поверила в эту историю. До завтрашней ночи поверила.

Слёзы высыхают сами собой. Точно! Еще не факт, что рассказанная дядей Никитой история — правда. Может быть, завтра ночью мы поймем, что он — всего лишь старый псих.

С этой утешительной мыслью я и отправляюсь спать. И как ни странно, едва коснувшись головой подушки, засыпаю.

3. Перемещение

Наутро на тумбочке у кровати я обнаруживают потрепанную тоненькую книжку «Правила этикета». Пробегаю взглядом оглавление. Целый раздел посвящен правилам поведения девушек девятнадцатого века. Дядюшка расстарался.

Вместе с книгой и выхожу на кухню. Кухня у академика тоже шикарная — большая, светлая, оборудованная по последнему слову техники.

— Доброе утро, Наташенька! — невесело улыбается мама. Судя по лицу, она-то как раз всю ночь не спала.

Мы завтракаем вдвоем. Папа ушел по каким-то делам, а дядя Никита уехал в свое министерство.

— Послушай, родная моя, — мама подкладывает мне на тарелку оладушку и щедро поливает ее вареньем, — я должна тебе сказать, что ни я, ни папа ничего от тебя не требуем. Ты должна сама принять решение. И я пойму, если ты решишь отказаться. Мы поддержим тебя в любом случае.

Я уже решила. И она это понимает.

— Ты только не расстраивайся раньше времени. Всё это может оказаться бредом не очень здорового человека. Не то, чтобы я не доверяла Никите Степановичу, но…

— Но история кажется уж слишком фантастичной, — подхватываю я.

— Именно! — восклицает мама. — Поэтому, если в полночь ничего не произойдет, то мы начнем действовать разумно и методично. Не сомневаюсь, мы найдем документы девочек, родившихся в тот день. А значит, найдем и твоих биологических родителей, и нашу дочь.

Я киваю. Да, так и нужно поступить — дождаться полуночи, а потом послать дядюшку лесом и взяться за дело по-настоящему. Острота ощущений, вызванная портретом графини Закревской, уже прошла.

Но за книжку с этикетом я всё-таки берусь. Мало ли, вдруг, и правда, пригодится?

Со вполне ожидаемыми правилами вроде «незамужняя девушка не должна принимать или посещать гостей мужского пола без отца или старшего мужчины в семье» я готова мириться. Так же одобряю я и следующий тезис — «незамужняя девушка не должна носить ярких и крупных украшений». Действительно, можно и некрупными обойтись.

Но когда я читаю, что «в гостях незамужняя девушка не должна кушать и много разговаривать, проявляя свой ум и образованность», то чувствую, как во мне закипает злость. Да за кого они там принимают незамужних девушек? За бессловесных кукол, которыми можно манипулировать, как вздумается кому-то из мужчин?

Я зачитываю этот текст маме, и она смеется.

— Милая моя, совсем не обязательно восторженно внимать всем глупостям, которые ты можешь там услышать. Пропускай их мимо ушей! Сейчас тоже немало не очень умных мужчин. Просто прикуси язычок и не пытайся им возражать.

— Не пытайся возражать? — взвиваюсь я. — А если за одного такого глупого мужчину меня решат выдать замуж? Мне тоже молчать?

Мама чмокает меня в ухо.

— Дурочка моя, ну почему ты решила, что тебя будут выдавать замуж за глупого мужчину? С чего ты вообще взяла, что тебя станут выдавать замуж?

Я вздыхаю. Нет, мама всё-таки очень наивна.

— Мне уже восемнадцать. В девятнадцатом веке в этом возрасте при отсутствии мужа или хотя бы жениха уже можно было считаться старой девой. Может быть, та, другая, Наташа уже обручена? Должно быть, тетушка уже нашла ей достойного супруга.

Мама тоже вздыхает.

— Да, возможно, так и есть. Но тебе не обязательно соглашаться с выбором, который сделала она. Ты можешь разорвать помолвку. Уверена, тетушка не станет тебя принуждать. Ты — не безродная сиротка, которую она воспитывает из милости. Ты — графиня.

Я возвращаюсь к правилам этикета.

«Девушка должна уметь краснеть и падать в обмороки». Хихикаю.

Всё-таки мы с ними очень разные. Настолько разные, что, боюсь, если я стану отстаивать свои права, тетушка просто отправит меня в психушку. Или психушек тогда еще не было?

Папа и дядя Никита возвращаются вечером вместе. Папа извлекает из портфеля несколько листов бумаги.

— Вот, — докладывает он, — тут информация о детях, которые родились в один день с тобой, Наташка!

Академик морщится, но нам плевать. Мы с мамой жадно изучаем список. Семь девочек родились в тот июльский день. Ну, что же — не так и много.

После ужина меня уже колотит. Уверена, и остальных тоже. Я стараюсь не думать о том, что может случиться в полночь, но и ни о чем другом думать не могу.

— Наташа, надень что-нибудь менее странное, — советует дядя Никита, неодобрительно поглядывая на мои футболку и джинсы.

— Ах, простите, дядюшка, но бальное платье я в Москву захватить не догадалась, — ехидничаю я. Во мне уже вовсю играет мой упрямый нрав. — Хотя вы правы! Я переоденусь! В ночную рубашку! Потому что вы как хотите, а я отправляюсь спать! Довольно с меня ваших глупостей!

И я отправляюсь в спальню. Выхватываю из-под подушки свою длинную ночную сорочку с вышивкой, быстро надеваю ее и ныряю под одеяло.

Конечно, уснуть я не могу. А кто бы смог в такой ситуации? Но я упрямо лежу в кровати ровно до того времени, пока в гостиной старинные часы с боем не обозначают время — без четверти двенадцать.

В комнату заходят родители и дядя Никита. Я сажусь в кровати. Сердце отстукивает каждую секунду вместе со стрелкой часов.

Пять минут до полуночи. Три минуты. Одна.

Всё это происходит на моих глазах, но будто в тумане. Вот становится другим воздух — свежим, как после грозы. Вот откуда-то со стороны шифоньера выступает женская фигура. Ни как выглядит женщина, ни во что она одета, я сказать не могу. Я только чувствую, как что-то маленькое и твердое переходит из ее ладони в мою ладонь.

А потом окончательно проваливаюсь в туман.

4. На новом месте

О том, что перемещение совершилось, свидетельствуют и непривычные ощущения в теле, и незнакомая комната, в которой я оказалась.

Я пробую пошевелить руками и ногами, и, кажется, у меня получается. Оглядываюсь.

Комната небольшая, с аскетичной обстановкой. На единственном окне — ситцевые шторы в мелкий цветочек. Белье на кровати, с которой я встала минуту назад, желтовато-серое, из грубой ткани. На стоящем в углу комоде — глиняный кувшин и глиняная же кружка. Ни книг, ни ковров здесь нет. Зеркала — тоже.

Убранство комнаты совсем не похоже на то, что я надеялась увидеть в графском особняке. Такие шторы у нас можно встретить разве что в дачных домиках. Я уж не говорю про глиняную посуду.

На мне — моя ночная рубашка со скромной вышивкой по вороту и рукавам.

А как же графский особняк, роскошные наряды, драгоценности?

Но сейчас меня гораздо больше волнует другой вопрос. Мы поменялись местами с той, другой Наташей Закревской. Но поменялись ли мы с ней и телами тоже?

Я почти настроила себя, что заглянув в зеркало, увижу отражение дородной девицы с рыжими буклями. А что? Полнота, говорят, тогда была в моде.

Зеркала в комнате нет, и меня мучают страхи вплоть до прихода пожилой женщины в забавном зеленом сарафане. Кажется, мой вид ее ничуть не удивляет.

— Графинюшка, да зачем же ты встала-то? — с порога всплескивает она руками. — Доктор же не велел.

Она берет меня за руку как ребенка и ведет обратно к кровати. У нее добрые глаза и руки натруженные, с мозолями.

Кажется, ничто в моем облике ее не удивляет, а значит, теория об обмене телами получает дополнительный балл.

Женщина укладывает меня в постель, заботливо укрывает толстым стеганым одеялом и участливо спрашивает.

— Может, надобно чего, Наталья Кирилловна? Я быстрехонько принесу. Молочка парного или чаю с медком?

Я мотаю головой и выдыхаю:

— Зеркало! Принесите мне зеркало!

И вижу, как удивленно вытягивается ее морщинистое лицо.

— Графинюшка, да зачем же тебе сейчас на себя любоваться? Вот встанешь на ноги, в баньке намоешься, Дашутка тебе волосы уложит… А нынче чего же? Исхудала вон как…

Но я смотрю на нее с такой мольбой, что она сдается.

— Ну, ладно, коли изволишь… К сестрице твоей в комнаты схожу и принесу.

Это что за новость? Ни о какой сестре мне не говорили!

Женщина возвращается через несколько минут — с пустыми руками.

— Прости, Наталья Кирилловна, не принесла. Барыня не велела. Барышня-то зеркальце дала, да на лестнице меня Татьяна Андреевна увидали. Пришлось все как есть рассказать — и про то, что ты с кровати встала, и про зеркальце. А она сказала — ни к чему тебя волновать. Вот доктор завтра приедет, если разрешит…

— Разрешит что??? — я гневно сжимаю подушку. — В зеркало посмотреться? А почему в моей комнате зеркала нет?

Дверь приоткрывается, и я вижу седого мужчину в старом сюртуке — он смотрит на меня и, кажется, плачет.

— Никак очнулись, Наталья Кирилловна? Ступай, ступай, Меланья. Мне с ее сиятельством поговорить надобно.

Женщина сердится:

— Да какое поговорить, Захар Кузьмич? Барышня только в себя приходить стала! Да зачем же ее сейчас утомлять? А коли барыня узнает?

— Ступай, Меланья, — мужчина повышает голос. — Молока, что ли, принеси Наталье Кирилловне.

Женщина, охая, набрасывает мне на плечи цветастую шаль и выходит. Конечно, как я могла забыть — девушке неприлично разговаривать с мужчиной, будучи одетой в одну ночную рубашку. Хотя, как говорит этикет, мне вообще неприлично разговаривать с мужчиной! Или на старых слуг это правило не распространяется?

Мужчина разглядывает меня с нескрываемым любопытством.

— Здравствуйте, Наталья Кирилловна! — дрожащим голосом говорит он. — Уж и не чаял с вами свидеться. С прибытием, ваше сиятельство!

Я на всякий случай киваю.

— Видели бы вас ваши батюшка с матушкой! До чего же вы похожи на Евгению Николаевну! Одно лицо! Та тоже красавицей была каких поискать.

Мне о многом нужно его расспросить! Но от волнения я не могу сказать ни слова. Кажется, он это понимает.

— А с другой Натальей Кирилловной вы тоже шибко похожи. Та, правда, до болезни пополнее была. Но за месяц тоже исхудала. Вы не волнуйтесь, ваше сиятельство, у барыни стол хороший — быстро в тело войдете.

Я холодею от этой фразы. Но сказать ничего не успеваю, потому что он продолжает объяснять:

— Опекуном вашим является ваша тетушка Татьяна Андреевна Самохвалова. Прежде-то дядюшка был, родной брат вашей матушки. Да только помер он десять лет назад. У Татьяны Андреевны дочка есть — сестрица ваша двоюродная София Васильевна.

— А как я к ним обращаться должна? — я, наконец, нахожу в себе силы задать вопрос. — Вы извините, Захар Кузьмич, кажется? Но в том времени, из которого я прибыла, все по-другому.

Я не решаюсь рассказать ему, что у нас нет никаких ни графов, ни князей. Зачем волновать старого человека?

— Тетушку Наталья Кирилловна завсегда называла по имени-отчеству — та другого обращения не любит. А сестрицу можно и Софией, и Софой, и Сонюшкой.

— А титул у них какой? — уточняю я.

Он разводит руками:

— А нету никакого у них титула, — мне кажется, или в его голосе слышится затаенное торжество? — По материнской линии только ваш дедушка был пожалован во дворянство за боевые заслуги — до него род к благородным не относился. Да и крепостных у Самохваловых всего пятьдесят душ.

Пятьдесят душ крепостных! Мне кажется, я сплю.

— А когда матушка ваша за графа Закревского вышла, Татьяна Андреевна дюже ей завидовала, хоть и нехорошо, может, так говорить.

Я слышу шаги за дверями и шепчу:

— Захар Кузьмич, миленький, а что за женщина за молоком пошла? Кто она?

Он тоже понижает голос:

— Нянюшка это ваша, Меланья Никитична. Хорошая женщина. Матушка ваша очень ее любила.

На подносе у нянюшки — кружка с молоком да покрытый глазурью пряник. Мой желудок сразу начинает урчать — давно пора подкрепиться. Я съедаю пряник и выпиваю молоко слишком быстро для только-только оправившейся от болезни девицы, но Меланья Никитична этому только радуется.

— А что же тетушка? — интересуюсь я. — Она придет меня навестить?

Нянюшка хмыкает. Отвечает Захар Кузьмич:

— Вот коли доктор скажет завтра, что вы вполне здоровы, так и навестит.

— Доктор? — пугаюсь я.

Старик снова отсылает Меланью Никитичну — теперь уже за дровами. И только когда за ней закрывается дверь, начинает меня успокаивать:

— Не волнуйтесь, Наталья Кирилловна, доктор человек хороший, еще батюшку вашего пользовал.

— Но он же увидит, что перед ним — другая Наташа. Он же во время болезни ее наблюдал! Его-то обмануть не получится.

Но Захар Кузьмич спокоен как удав.

— Не извольте беспокоиться, барышня. Зрение у доктора плохое. А вы еще чепец на себя наденьте. Прежняя Наталья Кирилловна часто в чепце его принимала.

Я хихикаю. Пытаюсь представить себя в чепце.

5. Выхожу из комнаты

Доктор, и впрямь, оказывается милейшим человеком. Убедившись, что у меня нет жара, и выяснив у Меланьи, что его не было уже несколько дней, он разрешает мне вернуться к обычной жизни — обедать за общим столом, ненадолго выходить на улицу, принимать гостей.

Не уверена, что меня это радует. Сидение в комнате давало возможность разобраться в окружившей меня обстановке не торопясь. Я боюсь встретиться с тетушкой, с кузиной.

С расположением комнат в особняке я почти разобралась — Захар Кузьмич на трех листах нарисовал план дома. А ночью накануне первого совместного с опекуншей завтрака мы и вовсе с ним прогулялись по коридорам, заглянули в столовую, в танцевальный зал, в кабинет.

И всё-таки я боюсь — боюсь сделать или сказать что-то не так, как надо. Употребить словечко, которое в те времена еще не существовало. Совершить действие, которое у нас считается нормой, а тогда могло показаться неприличным и даже вызывающим.

Да я даже правил поведения за столом не знаю. От этих мыслей идет кругом голова.

Утром дворовая девушка Дашутка — румяная как наливное яблоко — сооружает прическу у меня на голове и помогает мне одеться. Платье простое, домашнее — из ситца в мелкий горошек. Похоже, тетушка не расточительна.

Я появляюсь в столовой, когда моя кузина София уже сидит за столом. Она невысока ростом, светловолоса и бледна.

— Натали, как я рада тебя видеть! — говорит она вполне искренне и даже вскакивает со стула, чтобы меня обнять. — Я хотела тебя навестить, но маменька не велела…

Она испуганно замолкает, потому что в столовую вплывает сама Татьяна Андреевна Самохвалова.

— Наташа, дай я тебя обниму, — громко говорит она, и кузина тут же подталкивает меня в ее сторону. Тетушка своими мощными руками легонько касается моих плеч и сразу отстраняется. Она разглядывает меня со смесью удивления и тревоги. Мне кажется, она вот-вот разоблачит обман. Но нет — она только вздыхает: — Как ты подурнела, Наташа! Кожа да кости. И такой нездоровый цвет лица. Мне кажется, Алексей Никанорыч поторопился разрешить тебе встать с постели.

— Я чувствую себя вполне хорошо, тетушка, — лепечу я.

— Да? Ну, что же, ладно. Но если вечером ты решишь не выходить к гостям, я пойму.

Ого, у нас будут гости!

Тетушка будто читает мои мысли.

— Ты же понимаешь, Наташа, мы долго никого не принимали. Но сейчас, когда доктор подтвердил, что болезнь отступила, отказываться и долее от визитов было бы неприлично.

Я торопливо киваю.

— Но не волнуйся — будут только ближайшие соседи. Бельские, Назаровы да сам Алексей Никанорыч.

Я никого не знаю, кроме доктора, поэтому мне всё равно. По поводу этикета за столом я тоже волновалась зря. Похоже, здесь его как такового не существует. На завтрак подали только кашу с маслом да что-то похожее на творожную запеканку. И ели всё это ложками. Я несколько приободряюсь.

А после завтрака устраиваю инвентаризацию своего гардероба. Если для встреч с тетушкой и кузиной ситцевое платье вполне уместно, то для ужина с гостями оно решительно не подойдет.

Меланья, охая, показывает мне более изысканные платья. Кажется, мое внимание к нарядам ее удивляет. Судя по всему, прежняя Наташа была к ним равнодушна.

— Да вот же какое хорошее платье, — протягивает мне нянюшка нечто бледно-зеленое и изрядно протертое в районе локтей. — Тут правда, на рукавчике пятнышко сальное не удалось отстирать, да только кто же его заметит?

Я меряю и бледно-зеленое, и темно-бордовое (тоже не первой свежести!), и в мелкую клетку — все они болтаются на мне как на вешалке.

— Исхудала-то как! — сокрушается няня. — Ну, ничего — Дашутка платье сейчас ушьет. У нее руки золотые.

Я прихожу к выводу, что графский титул еще не означает безбедного существования. Это довольно грустно.

Я выбираю темно-бордовое, и пока нянюшка удаляется с платьем на поиски Дашутки, расспрашиваю Захара Кузьмича о вечерних гостях.

Князь Бельский — родовитый, но обедневший (должно быть, в провинции все такие). Был другом моего отца и очень горевал после его гибели. Поддерживает отношения с Самохваловыми исключительно для того, чтобы наблюдать за моим воспитанием. И он, и его супруга Настасья Константиновна, и младшая дочка Верочка, по словам Кузьмича, милейшие люди. Ну, что же — поверим на слово. Друзья мне сейчас не помешают.

Назаровы — ближайшие соседи Самохваловых. Старший сын их в прошлом году сватался к кузине Софии, но получил отказ, из-за чего общение между семьями прекратилось на несколько месяцев. Потом возобновилось — хотя и без прежней приятности.

— А почему же ему отказали? — мне уже юношу почти жаль.

Но Кузьмич не склонен к сантиментам.

— Отец его пожалован всего лишь в личное дворянство — за заслуги перед Отечеством. А значит, к Никите Иванычу положение не перейдет. А разве Татьяна Андреевна отдаст Софию Васильевну за человека без звания? Хотя живут Назаровы в достатке.

— А ко мне, то есть, к прежней Наташе, никто не сватался? — я замираю в ожидании ответа.

— Как не сватались? — хмыкает Кузьмич. — Сватались, конечно! Вы, Наталья Кирилловна, — невеста богатая. У батюшки вашего хорошие капиталы были. А графский титул — и того дороже. Только Татьяна Андреевна всех женихов отвадила. Но и женихи-то, я вам скажу, были незавидные. Да у нас в губернии других и нет. Чтобы достойную пару вам найти, в Петербург ехать надо. А барыня ни в какую ехать не хочет. Оно и понятно — ежели там к вам какая важная персона посватается, уж так просто не откажешь.

— А что же, тетушка не хочет, стало быть, меня замуж выдавать?

Старик машет рукой:

— Ас чего бы ей хотеть? Вы под ее опекой только до тех пор, пока замуж не выйдете. А как выйдете, с чем она останется? Из Закревки уехать придется, в деревню свою вернуться. А у них там дом маленький, в несколько комнат всего. И сада нет. Да и деревушка-то — меньше десятка дворов. После сытого-то житья-бытья не скоро привыкнешь.

— А если я вовсе замуж не выйду? Что же, тетушка до старости моим опекуном будет?

— Выйдете, как не выйти, — кажется, он не сомневается, что замужество — мечта каждой нормальной девицы. — А если все же не выйдете, то вступить в наследство сможете в двадцать один год.

Ну, что же, кажется, в вопросах моего замужества мы с тетушкой — союзники. Но одна тревожная мысль все-таки меня гложет.

— А если со мной что-то случится, кому отойдут батюшкино имение и деньги? — мне уже представляется, как тетушка, стремясь завладеть наследством, подсыпает яду мне в суп.

Но Захар Кузьмич качает головой:

— Поскольку наследство складывается из имущества вашего батюшки, Самохваловы, как родственники по материнской линии, претендовать на него не могут. Всё достанется двоюродному дядюшке Кирилла Александровича — но тот сам уже старик, к тому же небедный.

— А не может ли тетушка, управляя моим капиталом, растратить его в своих интересах?

Бедная Татьяна Андреевна! И в чём я ее только не подозреваю?

— Имением управляет человек, делавший это еще при вашем батюшке — Кирилл Александрович всецело ему доверял. А его отчеты каждый год изучают те, кого его сиятельство для этого в завещании определил — князь Бельский и княгиня Артемьева. Княгиня в силу преклонного возраста давно уже из Петербурга не выезжает, управляющий сам ездит к ней с докладами. А на ведение хозяйства Татьяне Андреевне выделяется каждый год одна и та же немаленькая сумма.

— Если сумма немаленькая, — продолжаю допытываться я, — почему же тетушка так скромна? У Наташи и нарядов почти никаких не было, и драгоценностей.

— Наталья Кирилловна этим не интересовалась, — кажется, в голосе его проскальзывает гордость. — Она во всем с Татьяной Андреевной соглашалась. Не перечливая она, послушная.

Ну, что же — скромность девушку украшает.

6. Ужин

Бельские и впрямь оказываются весьма приятными в общении. Александр Денисович кажется настоящим аристократом — он статен, галантен, и даже его усы выглядят благородно. Его супруга Настасья Константиновна мне тоже нравится — она невысока ростом, не худенькая, но без излишеств, и улыбка у нее, в отличие от моей тетушки, вполне искренняя. А дочь их Верочку я и вовсе сразу готова считать своей подругой.

Вот бывает так — впервые видишь человека, но сразу понимаешь, что он — «твой». Вера Бельская сухощава, не жеманна, и взгляд ее сразу выдает человека неглупого и любознательного. Интересно, дружила ли с ней та Наташа?

— Рада видеть тебя в добром здравии, Наташенька, — она легонько касается губами моей щеки, и я чувствую аромат сирени.

Он очень идет ей, этот аромат — и к ее темным глазам, и к лиловому платью (самого простого покроя, но очень элегантному).

С Соней, судя по всему, они отнюдь не подруги — они церемонно раскланиваются, но не делают попыток завязать разговор. Впрочем, я и сама пока молчу. Прибывают новые гости, и я пытаюсь запомнить каждого.

Иван Степанович Назаров оказывается простым, но очень милым человеком — веселым, шумным. Пышнотелая жена его Арина Максимовна — тоже хохотушка. А вот сын Никита молчалив и грустен. Хотя его можно понять — бывать в гостях в семействе, которое не сочло тебя ровней, приятного мало. Тем более, что у моей тетушки нет никаких оснований для такого поведения. Насколько я поняла, Самохваловы благородным происхождением тоже не отличаются.

Доктор Алексей Никанорыч Курицын (наверно, правильно — Никанорович, но я начинаю называть его так же, как все) при приветствии профессионально касается ладонью моего лба и одобрительно кивает.

Мы рассаживаемся за стол. Ужин сегодня почти роскошный — есть и всякие закуски, и несколько видов горячего.

— Ох, Татьяна Андреевна, и балуете вы нас! — восхищается Курицын. — Давно я таких рябчиков не едал!

Тетушка слащаво улыбается — ей нравятся похвалы.

— Да ведь как же, Алексей Никанорыч, вы же сами говорили — Наташеньке сейчас особое питание требуется. Вон она как за время болезни похудела — кожа да кости остались.

Все, кроме Бельских, смотрят на меня. По одному только этому можно определить, кто здесь из благородных. Но я, если и смущаюсь, то совсем чуть-чуть. Аппетит у меня хороший, и я пробую каждое блюдо. И почти каждое мне нравится. Вкус у некоторых необычный, у других — простоватый, но в целом тетушкиного повара можно похвалить. Хотя, наверно, это не повар, а кухарка.

Никита Назаров довольно симпатичный, а по взглядам, которыми они обмениваются с кузиной, я понимаю, что интерес тут не односторонний. Ну, что же, может быть, когда-нибудь тетушка сжалится и позволит им быть вместе.

— Простите, дражайшая Татьяна Андреевна, что вновь возвращаюсь к этому вопросу, но сейчас, когда Наталья Кирилловна вполне здорова, этому самое время, — откашлявшись, говорит князь Бельский.

По тому, как напрягается тетушка, я понимаю, что вопрос — серьезный.

— Вашей племяннице уже восемнадцать лет, и ей пора быть представленной ко двору. Она — графиня, а это ко многому обязывает.

Самохвалова морщится:

— Двор этот, Александр Денисович, когда-то от нее отвернулся. И вы не хуже меня знаете, почему она воспитывалась в провинции — потому, что двери многих петербургских домов были для нее закрыты.

Бельский чуть бледнеет и тоже заметно напрягается.

— Да, к сожалению, тут вы правы. Давние события, связанные с Кириллом Александровичем, были неправильно истолкованы при дворе не без участия некоторых известных нам персон, но с тех пор прошло столько времени, что они уже забылись. К тому же, Наталья Кирилловна никоим образов не должна нести за них ответственность. Я недавно получил письмо из Петербурга, от старого, весьма влиятельного друга. Он написал, что его императорское величество однажды изволил спросить, что стало с дочерью графа Закревского. Мой приятель уверен, это означает, что Наталью Кирилловну готовы принять ко двору.

Даже толстый слой пудры не может скрыть пятен, которыми покрывается тетушкино лицо.

— Да разве же я возражаю, Александр Денисович? Кто я такая, чтобы ослушаться царя-батюшку? Да только сами подумайте — может ли Наташенька сейчас ехать в Петербург? Да, от болезни она оправилась, но вы же сами знаете — здоровье у нее слабое, а в столице — всё время дожди и ветра. Да и не готова она появиться в обществе — ни танцевать не умеет, ни языкам не обучена.

Княгиня Бельская сокрушенно вздыхает, а князь с резким звуком опускает на стол вилку.

— А я неоднократно говорил вам, Татьяна Андреевна, что ваша обязанность как опекуна не только в том заключается, чтобы подопечная ваша была сыта и одета, но и в том, чтобы она получила приличествующее ее статусу воспитание.

Супруга кладет свою ладошку на его плотно сжатый кулак, призывая к прекращению спора.

Самохвалова же обижается:

— Да неужто, Александр Денисович, вы меня в чем-то упрекаете? Будто не знаете, что приглашала я к девочкам и учителя танцев, и учителя музыки. Да что же я могу поделать, если это им не интересно? Они и за книжки-то вон совсем не берутся.

Похоже, прежняя Наташа предоставляла тетушке решать этот вопрос по собственному усмотрению, потому что моего мнения спросить никому не приходит в голову. И потому, когда я подаю голос, гости смотрят на меня с изумлением.

— Мы, тетушка, тогда еще очень молоды были и пользы таких занятий не понимали. Сейчас — дело другое. Мы с Софи рады будем, если занятия возобновятся.

Кузина моя вздрагивает, но не возражает. Уже хорошо.

Не могу сказать, что я люблю учиться, но и слыть глупой провинциальной барышней мне совсем не хочется. К тому же, я люблю читать.

В обращенном на меня взгляде тетушки проскальзывает негодование. Но, понятное дело, ругаться со мной при гостях она не станет.

— Вот, и Наташенька согласна, — подхватывает доктор. — Молодым девицам не только вышиванием да кружевоплетением заниматься нужно.

Татьяна Андреевна цедит сквозь зубы:

— Да разве я возражаю? Только хороших учителей еще поди найди.

Стараясь сгладить резкость мужа, Настасья Константиновна предлагает:

— Какие-то уроки ваши девочки могли бы брать вместе с Верочкой. У нас хороший учитель танцев и музыки. А еще два раза в месяц приезжает художник, и Верушка уже отлично рисует. Вам только нужно будет пригласить учителей по французскому и немецкому языкам.

Самохвалова кивает, хоть и без особого восторга. А Верочка, кажется, радуется. Выражение же лица Софии мне не видно — мы сидим по одну сторону стола.

Но поскольку гнев тетушки я уже все равно вызвала, я решаюсь еще на одну просьбу:

— Татьяна Андреевна, а как было бы хорошо, если бы нам какие-нибудь книги из Петербурга прислали, из тех, который сейчас в столице читают.

Бельский улыбкой одобряет мой интерес, а вслух обещает пока прислать что-нибудь из своих запасов. Молчавшая до сей поры Вера говорит, что подберет то, что особенно понравилось ей самой.

Тетушка хмурится и вздыхает. Вполне могу ее понять — наверно, такие уроки — дело не дешевое. Ну, ничего, привыкнет!

7. На следующее утро

Утром я обнаруживаю, что дверь моей комнатенки заперта. И это так удивительно, что первые пять минут я просто стою перед ней в стопоре и ничего не предпринимаю. Интересно, кому понадобилось ее запирать?

Потом перехожу к действиям. Сначала стучу по дверям тихонько, но не получив ответа, принимаюсь барабанить всё громче и громче.

Можно, конечно, попытаться выбраться через окно. Но, во-первых, этаж не первый, а второй, а потолки здесь высокие. А во-вторых, не пристало благородной девице вести себя как дворовому мальчишке. Еще слуги увидят, пересудов потом не оберешься.

Ночной горшок под кроватью, так что с этим всё в порядке. Но ограничение свободы обидно само по себе.

— Чего изволите, графинюшка? — слышу, наконец, голос Меланьи Никитичны с коридора.

— Выйти изволю! — кричу я. — Это ты меня заперла?

Нянюшка отвечает не сразу:

— Барыня велела. Не нужно было вам, Наталья Кирилловна, тетушку вечор сердить. И на что вам эти уроки сдались? С кем вы по-хранцузки разговаривать будете?

Она так смешно коверкает слово «по-французски», что я смеюсь. А она обижается:

— А где я неправду сказала? Татьяна Андреевна не любит, коли ей перечат. И не слушали бы вы Александра Денисовича. Ну, зачем вам, графинюшка, в Петербург ехать? Я там, врать не буду, не бывала, но Захар Кузьмич сказывал, что город страсть какой большой. Людей там много, и всякий обидеть может. Да и разве вам здесь плохо, графинюшка?

Судя по всему, для прислуги содержание нашего вчерашнего разговора отнюдь не тайна. И понять нянюшку можно. Её, всю жизнь прожившую в провинции, столица пугает.

— А давайте, графинюшка, я Татьяне Андреевне скажу, что вы о своих словах сожалеете. Ну, мало ли чего сболтнули? Со всяким бывает. Небось, еще и наливки вишневой вчера пригубили?

Забота ее искренна и трогательна, но я не намерена отступать. Это прежнюю Наташу устраивало такое положение дел. Но я — совсем другая! И тетушка должна это понять!

— Меланьюшка, а позови-ка ты Татьяну Андреевну сюда!

Нянюшка понимает мои слова по-своему:

— А и то ладно, графинюшка! Так и лучше — сами у нее прощения попросите. Ни к чему вам с ней в ссоре пребывать.

По затихающему звуку шаркающих шагов я понимаю, что старушка побежала к Самохваловой. Чувствую волнение.

Тетя появляется не сразу — то ли и вправду была занята важными делами (к сожалению, я об управлении поместьем решительно ничего не знаю), то ли просто решила, что лишний час сидения взаперти пойдет мне на пользу.

Дверь отворяется, и Татьяна Андреевна одаривает меня суровым взглядом.

— Меланья сказала, ты поговорить со мною хочешь? Ну, что же, я слушаю!

Она проходит в комнату и опускается на единственный стул, вынуждая меня стоять перед собой как провинившуюся школьницу. Но я после секундного раздумья сажусь на кровать. Может быть, так не полагается, но я в здешних этикетах разбираюсь плохо.

Взгляд тетушки становится еще строже.

— Ты сильно переменилась, Наташенька. Доктор говорит, это могут быть последствия болезни. Я готова проявлять снисхождение, но до разумных пределов. Я — твоя опекунша и имею право поступать так, как считаю нужным. И когда я пыталась оградить тебя от всяких модных веяний, я действовала исключительно в твоих интересах. Мне казалось, мы с тобой понимаем друг друга. Учитель-француз, что приходит к Бельским, вольнодумец, каких поискать. К тому же, он молод и не женат. А ты — девица красивая, еще разговоры какие пойдут. Зачем нам это надобно?

Я пытаюсь вставить хоть слово:

— Но он же учит Веру!

Тетушка закатывает глаза.

— Младшая Бельская — не от мира сего. Недавно заявила, что замуж вовсе не пойдет. Чего с нее взять? Да и зачем тебе всякие премудрости? Молодой барышне науки ни к чему — это удел мужчин. А тебе нарядами интересоваться нужно, рукодельем всяким.

Разговор сам поворачивает в нужную сторону.

— Да как же я могу нарядами интересоваться, когда у меня ни одного приличного платья нет? — вопрошаю я. — Неловко даже в люди выйти.

Тетушкины губы вытягиваются в струнку.

— Да перед кем тут красоваться, Наташенька? А и взять хоть ту же Бельскую — ее хоть во что наряди, всё равно лучше не станет.

Говорить про Веру в таком уничижительном тоне мне не хочется, и я возвращаюсь к нарядам.

— Не скажите, тетушка! Думаю, папеньке сильно бы не понравилось, если бы он узнал, что его дочь в штопаных платьях на званых ужинах бывает. И позвольте полюбопытствовать, а не положены ли мне какие деньги на карманные расходы? На всякие там шляпки да украшения. Ни за что не поверю, что папенька об этом не подумал.

Я говорю наугад, но, похоже, попадаю в цель. Тетушкины плечи опускаются, и вся она словно скукоживается и уже не выглядит так величаво, как полчаса назад.

— И охота тебе, Наташенька, денежными вопросами голову забивать? Опекун для того и есть, чтобы тебе, голубушка, ни о чем беспокоиться не нужно было. А коли шляпку какую хочешь или сережки, так скажи — я куплю.

— Премного благодарна за заботу, тетушка, — сладко улыбаюсь я, — только мне всё равно хозяйственным делам обучаться нужно. Вот исполнится мне двадцать один год, опекунство ваше окончится, уедете вы к себе в деревню, а мне тут как-то управляться надо будет.

Лицо Татьяны Андреевны становится совсем серым. Похоже, перспектива возврата в свою деревню ее не радует. Зато в ней сразу просыпается желание пойти мне на уступки.

— Может, ты и права, Наташенька! Ладно уж, занимайтесь с Софьюшкой языками. И книжки у Бельских возьми. Чего же не взять, если дают? И по магазинам на следующей неделе проедемся, обновим гардероб. Только ты как хочешь, а в столицу я тебя пока не пущу. У тебя ни папеньки, ни дядюшки нет, чтобы, в случае чего, за тебя заступиться, а там народ недобрый.

Тут мы с ней солидарны. Я и сама в Питер не хочу. Хотя, конечно, любопытно посмотреть на него в нынешнее время. Там, должно быть, всё совсем по-другому. И дворцы там — именно дворцы, а не музеи. И нет, наверно, никаких разводных мостов. А Невский, Невский есть? Ах, как же плохо я знаю историю родного города!

Но удовлетворять сейчас это любопытство не стоит. Захар Кузьмич прав — там могут найтись совсем другие женихи, высокого полета, которым даже тетушка отказать не посмеет. Я представляю рядом с собой пузатого вельможу с толстыми губами и содрогаюсь.

Нет уж, лучше посидеть в глуши!

8. Магические секреты

Свое обещание тетушка исполняет, и вот мы втроем уже сидим в модном магазине-ателье мадам Жоржетты (хотя, наверняка, она вовсе не Жоржетта, а вполне себе русская женщина, всего лишь старательно имитирующая акцент). Моя кузина от счастья не может сдержать слёз. Похоже, в таких местах она бывала не часто. Мы примеряем несколько платьев и шляпок, и каждый раз мадам и ее помощницы восхищенно всплескивают руками. Дескать, ах, и это вам к лицу!

Но с тетушкой особо не пошикуешь. Я останавливаю свой выбор на двух платьях — бежевом муслиновом летнем и более теплом строгого синего цвета. К бежевому находится и подходящая шляпка.

Всю обратную дорогу Софи щебечет без умолку: благодарит Татьяну Андреевну, хвалит вкус мадам Жоржетты и прикидывает, когда у Бельских будет прием.

Когда мы прибываем, в поместье тоже начинается суета — все эти коробки с платьями и шляпками требуется разнести по комнатам.

Захар Кузьмич, доставляя покупки в мою спальню, одобрительно хмыкает.

— И как это вам, Наталья Кирилловна, удалось Татьяну Андреевну уговорить так расщедриться?

Я довольно улыбаюсь:

— Ничего, вот увидишь, она еще и книги в Петербурге заказывать будет.

Он тоже улыбается:

— Узнаю нрав Кирилла Александровича — того все тоже завсегда слушались.

Я забираюсь на кровать с ногами (наверно, это неприлично, но ни тетушки, ни Софи, которые могли бы сделать мне замечание, рядом нет) и прошу:

— Захар Кузьмич, расскажите мне про папу.

— Ох, Наталья Кирилловна, про него так просто и не расскажешь! Я-то его с малых лет знал.

Он рассказывает, а я будто вижу сначала маленького мальчика, потом — юношу и, наконец, мужчину с военной выправкой. У него с детства были сильные магические способности, и воспитывался он в особом лицее, куда принимали мальчиков из семей потомственных чародеев.

— А как они проявляются, эти способности? — прерываю я Кузьмича.

Он смотрит на меня с разочарованием, и мне становится обидно. Он что, ожидал, что я тоже сразу стану магом? Да я вообще о магии только из книжек знаю. И из фильма про Гарри Поттера.

Он вздыхает:

— Учиться вам надо, Наталья Кирилловна.

Я сразу ухватываюсь за эту идею:

— А что, есть такой же лицей для девочек?

Кажется, на сей раз он принимает меня за сумасшедшую.

— Лицей для девочек? — машет он руками. — Да что вы такое говорите? Мыслимое ли дело? Нет, вам дома учиться надо. Только я вам, Наталья Кирилловна, в этом не помощник. Разве что книжки на чердаке найду, которые от батюшки вашего остались. Может, что полезное там прочитаете. Только вы Татьяне Андреевне ничего не рассказывайте, она это не одобрит.

— Не одобрит? — удивляюсь я. — Она, что же, и папины занятия не одобряла?

Кузьмич хмыкает, а когда отвечает, в голосе его звучит гордость:

— Попробовала бы она занятия его сиятельства не одобрять. Ваш батюшка был в числе доверенных лиц императора Александра Павловича. Главный маг Российской империи!

— Главный маг? — переспрашиваю я. Кажется, дядя Никита рассказывал что-то такое, но я тогда слушала не очень внимательно.

Кузьмич снова вздыхает:

— Вам бы, Наталья Кирилловна, с кем поумнее меня об этом поговорить. Я про дела Кирилла Александровича знал мало. Он всё в себе держал, такой уж был человек. Потому царь-батюшка ему и доверял беспредельно.

— Как же, доверял, — возражаю я. — если посчитал его предателем?

Старик поджимает губы:

— А это уж не нашего ума дело, Наталья Кирилловна. Человека оболгать недолго.

Он так расстроен, что я решаю оставить эту тему в покое.

— А скажите, Захар Кузьмич, кто же меня магии на дому учить станет, если тетушка против таких занятий? И разве здесь, в провинции, есть маги?

Он кивает:

— Есть, Наталья Кирилловна! Правда, я только двоих знаю, и один из них — Александр Денисович Бельский. С ним бы вам поговорить! Он когда-то другом его сиятельства был, хорошую должность при дворе занимал. А как Кирилл Александрович погиб, он в провинцию-то и уехал.

Ну, что же, нужно ехать к Бельским! Хотя бы за романами, которые они предлагали. Вот только как быть с Соней? При ней серьезный разговор не заведешь.

Но утром этот вопрос решается на удивление легко. За завтраком кузина кашляет, и тетушка категорически запрещает ей выходить из дома.

К Бельским я еду одна. Татьяна Андреевна всем своим видом выражает недовольство, но я чмокаю ее в щеку и сажусь в бричку.

Семейство Бельских принимает меня с такой сердечной теплотой, что мне даже неловко становится, что я приехала к ним по делам.

Мы пьем чай со вкусной выпечкой, а потом Верочка ведет меня к себе в комнату.

— Ах, Наташа, как я рада, что Татьяна Андреевна разрешила вам с Софи брать уроки музыки и танцев. Меня всегда удивляло, почему ты к этому так равнодушна? Я знаю, что ваш прежний учитель говорил, что у тебя есть музыкальные способности.

И хотя похвала относится не ко мне, а к другой Наташе, чуть краснею. Я умею играть на фортепиано — не зря же несколько лет выходила в музыкальную школу.

— А то, что языки тебе не даются, — продолжает Вера, — так немного усердия проявить нужно. И на Соню не оглядываться. Твоя кузина учиться не любит, и будь ее воля, давно бы уже замуж вышла. Ты — дело другое. Тебя ко многому обязывает титул. Барышне из такого древнего и знатного рода не к лицу быть невеждой. Вот, возьми, я подобрала тебе несколько книг. Надеюсь, они тебе понравятся.

Я перекладываю лежащие на столике тома. Пьесы Михаила Загоскина, стихи Анны Буниной и «Бахчисарайский фонтан» Пушкина. Имена первых двух авторов мне ни о чем не говорят. Задерживаю взгляд на книге Александра Сергеевича.

Верочка сразу одобряет:

— Да-да, это восхитительное произведение! Уверена, ты будешь в восторге!

Кузьмич сказал, что у Бельских тоже есть магия. Решаюсь расспросить об этом княжну.

— Может быть, у вас есть и книги по магии?

Вера смотрит на меня удивленно.

— Натали, да что с тобой такое? Ты не похожа на себя! Давно ли ты стала интересоваться магией? Впрочем, я могу тебя понять. Когда-то такой интерес должен был проснуться. Но об этом тебе лучше поговорить с папенькой. Я в эти вопросы стараюсь не вникать. Довольно и того, что мои старшие братья применяют свои способности на пользу Отечеству.

Я всё-таки осмеливаюсь задать еще один вопрос:

— Но дар у тебя тоже есть?

Она отвечает без особой охоты:

— Да, есть, такой же слабый, как у тебя. Но я ничуть об этом не жалею. Дар — это слишком большая ответственность. Я не чувствую в себе достаточно сил, чтобы его применять. Папенька меня вполне одобряет. Он и сам с тех пор, как уехал из Петербурга, постарался позабыть про свои навыки.

Князь Бельский относится к моему интересу примерно так же — с удивлением.

— Одобряю ваше желание, Наталья Кирилловна, узнать о магии своего рода, но всё-таки прошу его сдержать. Иногда тайные знания приносят только вред.

— Но мой папенька служил России и государю-императору, и я…

Он не дает мне договорить:

— А государю-императору, к сожалению, этого оказалось недостаточно. Кирилл Александрович жизнь за него положил, но остался в анналах истории с клеймом предателя. А, между тем, он был сильным магом, не чета нам. Нет, Наташенька, послушайтесь моего совета — оставьте магию в прошлом. Езжайте в Петербург, выходите замуж, блистайте при дворе. Вы этого достойны. Уверен, ваш папенька сказал бы вам то же самое.

Я возвращаюсь в Закревку чуточку разочарованной.

9. Второй маг губернии

На следующее утро я снова принимаюсь за расспросы:

— Захар Кузьмич, вы вчера о двух магах говорили. Один — Бельский, но он мне помочь не согласился. Посоветовал не заниматься глупостями, а лучше искать мужа.

Старик аж крякает от возмущения:

— Ишь ты — мужа! Ну, да я так и думал. С тех пор, как Александр Денисович из столицы уехал и от дел отошел, он и слышать про магию не желает. Стареет его сиятельство.

Но говорить о Бельском мне сейчас не хочется.

— Кузьмич, миленький, а кто второй маг? И кто помогал мне из будущего сюда переместиться?

Он беспокойно оглядывается, затворяет дверь в комнату.

— А это он и есть, Наталья Кирилловна, тот самый, второй — Ларион Казимирович Ставицкий.

— Ларион? — переспрашиваю я. — Какое странное имя!

Кузьмич вздыхает:

— Да его сиятельство и сам странный. И память его шибко подводит. Когда вас с барышней в этот раз меняли, я всё боялся, что он что-нибудь не то сделает. Хорошо, текст заклинания в книге записан был, он по ней и читал. Нет, он вам тоже не помощник. Он и батюшку-то вашего едва вспомнил. Чему он может вас научить?

С одной стороны, он прав — идти в обучение к тронувшемуся умом старику боязно. С другой стороны — какой выбор у меня есть? Вполне возможно, в Петербурге еще остались люди, которые знали моего отца и смогли бы подсказать, к кому я могу обратиться. Но поездка в столицу сопряжена со столькими опасностями, что решиться на нее еще труднее.

— А как бы мне, Захар Кузьмич, с этим господином Ставицким поговорить? Может быть, он хоть что-то сможет мне подсказать.

— Как изволите, Наталья Кирилловна, — старик с сомнением качает головой. — Только поторопиться надобно — не ровен час он совсем из ума выживет. Хотя не знаю, как нам ему визит нанести. Татьяна Андреевна ни за что вас к Ставицкому не отпустит.

— А мы ей не скажем! Поедем будто бы к Бельским.

Но Захар Кузьмич этот вариант отвергает:

— Кучер Антипка выдаст. Барыня непременно его спросит.

— А если мы верхом поедем? — предлагаю я. — Доктор разрешил мне конные прогулки.

— Да нешто вы верхом ездите? — изумляется Кузьмич. — Прежняя Наталья Кирилловна этого ой как не любила!

Не могу сказать, что я — опытная наездница, но в седьмом классе я несколько месяцев ходила в конноспортивную школу и в седле держаться умею.

Кузьмич радостно кивает и бежит на конюшню — распорядиться насчет лошадей.

Дашутка помогает мне надеть подходящее для прогулки платье — длинное, с оборками. Не представляю, как в таком вообще можно забраться на лошадь. Впервые появляется мысль, что насчет прогулки я погорячилась.

Эта мысль укрепляется, когда я вижу лошадь, которую подводит ко мне Антип. Нет, с самой лошадью всё в порядке. А вот седло…

Разумеется, я и раньше знала про дамское седло. И даже видела его на картинках. Но разве можно пользоваться им на практике?

— Вам подсобить, барышня? — предлагает Антип.

Судорожно пытаюсь понять технологию посадки. Нет, теоретически более-менее понятно. Нужно закинуть правую ногу вон за тот штырек, что торчит на седле, и попытаться не свалиться. Но вот как это осуществить?

Антип морщит лоб.

— Нездоровы вы еще, поди, барышня?

Я упрямо мотаю головой. Эх, назвался груздем…

Кучер опускается на одно колено, сцепляет в замок руки, предлагая мне упереться в них ногой.

Набираю побольше воздуха и заскакиваю-таки на спину лошади. Тяжело дышу, оглядываюсь.

Из конюшни, уже верхом, выезжает Захар Кузьмич.

Мы трогаемся медленным шагом. Хорошо, что Наташа не любила верховые прогулки. По крайней мере, никто не ждет, что я пущу лошадь в галоп.

Как ни странно, но ехать в дамском седле оказывается хоть и не привычно, но довольно удобно. И когда мы выезжаем из ворот поместья, мои плечи уже гордо расправлены.

— А где живет господин Ставицкий? — любопытствую я.

— На старой мельнице, — ворчит Кузьмич. — Говорю же вам — он не в себе. Из всего своего хозяйства только мельницу и признает. В доме слуги живут, а он — на мельнице, с одним старым лакеем. И соседи с ним давно знакомство не водят. Сидит как сыч на своей запруде.

К водяной мельнице, где обитает некогда знаменитый на всю губернию маг Ставицкий, мы приезжаем через час. Я ожидаю увидеть древнее, разваливающееся строение, но нет — мельница вполне рабочая. Бежит водица речная, крутит деревянное колесо.

На ржанье наших лошадей выходит из сараюшки хмурый лохматый мужик, зыркает недобро из-под густых бровей.

— Зачем пожаловали?

Дружелюбия в его голосе нет ни на грош.

Я вижу, как Захару Кузьмичу хочется ему в том же тоне ответить, но он сдерживается.

— Барина твоего поблагодарить приехали. Он Наталье Кирилловне большую услугу недавно оказал. Какую? Не твоего ума дело! Хозяин твой знает, а тебе ни к чему. Ну, что же ты стоишь как пень? Доложи его сиятельству!

Мужик хмыкает — дескать, ездят тут всякие! — но поручение выполняет. И когда снова появляется на улице, даже нацепляет на лицо некое подобие улыбки.

— Милости прошу, барышня! Ларион Казимирович сейчас вас примет.

Я не без некоторой неловкости спешиваюсь и иду за ним в дом. Точнее, не в дом — на мельницу. По шатким деревянным лестницам мы поднимаемся на второй этаж, потом — на третий.

Мужик распахивает дверь в комнату, и у окна, за столом, заваленным многочисленными свитками, я вижу седого как лунь старика.

10. Пустое дело

Он поднимает взгляд от страниц старинной книги. Его глаза мутно-голубые, а брови белые как снег.

— Зачем пожаловали? — спрашивает хриплым голосом.

Я чувствую себя полной дурой. Ну, что я должна ему ответить? Он сам знает гораздо больше меня. Может быть, просто не помнит.

— Не гневайтесь, ваше сиятельство, за то, что отвлекаем вас от ученых занятий, но дело у нас необычайной важности, — говорит из-за моей спины Захар Кузьмич. — Наталья Кирилловна — дочь известного вам мага, графа Закревского.

— Мага??? — задыхается от возмущения хозяин. — Нет такого слова в языке русском! Доколе будете всё дурное из-за границы к нам тащить? Колдун он был! Чародей!

— Правда ваша, ваше сиятельство, — спешит согласиться Кузьмич. — А дочь его, графиню Наталью, вы недавно из будущего сюда вернули.

Хозяин небрежно машет рукой:

— Думаешь, совсем я старый стал? Помню я. К делу переходи!

Я решаю, что пора и самой сказать несколько слов.

— А дело у нас такое, ваше сиятельство, — я, хоть и происхожу из старинного м…, — я едва не произношу слово «магического», но вовремя спохватываюсь, — чародейского рода, но сама никакому колдовству не обучена. И во всей губернии нет никого, кроме вас, кто мог бы меня ему обучить. Я понимаю — у вас хватает и своих забот, но надеюсь, вы всё-таки не откажетесь мне помочь. Я не знаю, как вы относились к моему отцу…

Он неожиданно бойко вскакивает с деревянной скамьи.

— Я, барышня, к нему хорошо относился. Бывали у нас с ним разногласия, не без этого, но признавал я его одним из самых могучих колдунов страны нашей. Предупреждал я его, чтобы он держался подальше от императорского двора, где всякие вороги земли русской окопались. Не внял он моему совету. Эх, да что говорить! Да и не для того вы ко мне пришли, чтобы мои сказы слушать. Если хочешь учиться — изволь, научу. Только у нас тут, не обессудь, всё по-простому. А поскольку я уже так стар, и память моя всё слабее, откладывать учение резону нет. Приезжать будешь каждый день. Пропустишь хоть раз — можешь не приезжать вовсе.

Я торопливо киваю.

Захар Кузьмич изгнан на улицу, и мы приступаем к занятиям. Я прочитала немало книжек в жанре фэнтези и примерно представляю, как проходят уроки магии. Конечно, он будет учить меня заклинаниям, даст кучу книжек с познавательными картинками. А потом мы перейдем к практике. Вспоминаю «Гарри Поттера» и «Властелина колец». Интересно, используются ли тут волшебные палочки?

Ларион Казимирович усаживает меня на табурет и, действительно, вручает мне книгу. Только никаких картинок там нет, и написана она по-старославянски. Я с трудом разбираю несколько слов. Ну, как «разбираю»? Я их читаю вслух, как и требует старик. Но вот что они означают, понятия не имею.

Я смотрю на хозяина — должен же он что-то пояснить. Но он только одобрительно наклоняет голову — дескать, читай дальше!

И я читаю, читаю, читаю. Пока не начинают слипаться веки, и голова не падает на книгу.

Тогда старик, наконец, отпускает меня домой, повторяя наказ непременно вернуться на следующее утро.

Всю обратную дорогу я успокаиваю себя тем, что это — всего лишь первый урок. Он всего лишь хотел убедиться, что я умею читать.

Но на следующий день история повторяется. Я точно так же не меньше трех часов сижу за книгой, продираясь через заросли непонятных слов. Чтобы хоть как-то отвлечься, спрашиваю старика:

— Ларион Казимирович, а вы меня научите заклинанию заморозки? Или невидимой становиться?

Он почему-то хихикает:

— Барышня, ну что за глупости вы говорите?

Он называет меня то на «ты», то на «вы». Но волнует меня не это.

— А в жабу превращаться? — жалобно вопрошаю я.

Нет, ну мы же о магии говорим! В книжках все в кого-то то и дело превращаются. И не только в современных. Даже в русских народных сказках лягушки становились царевнами.

— Барышня, вы что-то путаете. Я не дрессировщик, а вы не обезьянка, чтобы обучать вас диковинным трюкам. У вас, несомненно, есть способности, я чувствую это, но, кажется, вы их превратно себе представляете. Ваш отец был выдающимся чародеем, но он не умел ничего из того, что вы перечислили. Он умел лечить и читать мысли, и, поверьте, это немало! Хорошо, если вы переняли от него хоть что-то!

Учеба становится всё менее и менее интересной. Тетушка уже недовольно бурчит, когда мы с Кузьмичом отправляемся на очередную прогулку. И мне начинает казаться, что всё это — пустое дело. Тем более, что ежедневные уроки не меняются ни на йоту.

Я по-прежнему сижу за книгами в каморке старого мага на водяной мельнице. Единственный результат — возросшая скорость моего чтения. Я уже различаю буквы и даже понимаю некоторые слова. Но к магии это не имеет никакого отношения.

— Нет, Захар Кузьмич, вы как хотите, а я завтра же скажу ему, что занятия мы прекращаем, — заявляю я, когда мы возвращаемся домой после очередного урока. — Книжки я могу читать и дома. Стоит ли ссориться с тетушкой из-за столь бесполезных визитов?

— Как пожелаете, Наталья Кирилловна, — вздыхает он.

Он и сам видит — Ларион Казимирович слишком стар, чтобы отдавать отчет в своих действиях. Не сомневаюсь, он думает, что помогает мне, и мне даже неловко его разочаровывать. Боюсь, нам придется поискать другого мага. Или всё-таки попробовать уговорить Бельского.

А может быть, и вовсе придется признать, что папа ошибся, и никаких магических способностей у меня вовсе нет?

В таких растрепанных чувствах я и сажусь за обеденный стол.

— Ты бы, Наташенька, не по лугам верхом скакала, — поджимает губы тетушка, — а рукоделием бы занималась. Всё более подходящее для благородной девицы занятие. Я вообще не понимаю, с чего вдруг у тебя появилась такая любовь к лошадям?

Я предпочитаю промолчать и склоняюсь над тарелкой.

После нескольких минут молчания тетушкин голос раздается вновь:

— А может, и правда, замуж ее отдать, пока совсем от рук не отбилась? Слишком своевольна стала. А если жениха не шибко знатного подыскать, так он, пожалуй, за честь с родом Закревских породниться немалую сумму может дать.

Она что, с ума сошла — такое говорить? Я едва не захлебываюсь возмущением и вскидываю голову, готовая дать тетушке отпор!

Но натыкаюсь взглядом на ее задумчивое лицо и плотно сжатые губы и холодею от ужаса. Кажется, она не произносила этого вслух! Она всего лишь об этом подумала!

11. Еще один навык

Сначала я жутко пугаюсь. А если я не смогу различать — сказал человек что-то на самом деле или всего лишь подумал об этом? А если я по ошибке отвечу на какие-то его потаенные мысли и тем самым выдам себя? И можно ли сойти с ума из-за того, что чужие мысли будут то и дело лезть в голову?

Потом я вспоминаю фильм «Чего хотят женщины», где главный герой случайно обрел способность читать чужие мысли. Он тоже на первых порах был в шоке, а потом научился использовать свой новый навык.

И хотя это было всего лишь кино, воспоминание о нём меня несколько приободряет.

А через несколько минут я понимаю, что не слышу более чужих мыслей. Наверно, я слишком увлеклась собственными. Это радует. Значит, можно отвлечься.

Пробую снова сосредоточиться на окружающих.

«Ах, неужели Никита так и не приедет на ужин?» — это уже думы кузины Софи.

А когда я улавливаю мысли молодой и разбитной горничной Аграфены, то невольно краснею — слишком уж эротические у нее фантазии.

Едва заканчивается обед, я пулей вылетаю из-за стола. Разыскиваю Кузьмича и рассказываю ему о том, что произошло. Он довольно улыбается.

— А и то ладно, графинюшка. Стало быть, уроки с его сиятельством продолжать нужно.

Я и сама думаю так же. И плевать мне на недовольство тетушки.

Следующее утро выдается дождливым, и Татьяна Андреевна наверняка воспротивилась бы моей прогулке верхом, но они с Софи после завтрака уезжают в город за какими-то хозяйственными покупками.

К мельнице мы мчимся галопом.

— Наталья Кирилловна, поостереглись бы! — урезонивает меня Захар Кузьмич. — Тропинка скользкая!

Спрыгнув с лошади у самого крыльца, я устремляюсь в кабинет Лариона Казимировича, не дав лакею возможности даже доложить о нашем прибытии.

— Чего это ты, Наталья Кирилловна, носишься как ошпаренная? — любопытствует хозяин. А глаза его хитро так поблескивают. Наверняка, он обо всём догадался и сам.

— Я научилась читать чужие мысли! — выпаливаю с порога. — Я сегодня тетушки мысли прочитала, и кузины, и нашей горничной…

Старик укоризненно качает головой:

— Свои сначала научись понимать!

— Свои? — удивляюсь я. — А разве я их не понимаю?

Он хмыкает:

— Мало кто свои мысли понимает. Вот скажи, графиня, знаешь ли ты, чего сама хочешь?

Я немного удивлена:

— Конечно, знаю! Я хочу всему тому научиться, что папа умел! Мысли читать и людей лечить.

Но старик не спешит такие намерения похвалить.

— Ну, научишься. А дальше что?

— Дальше? — переспрашиваю я.

Он нетерпеливо поясняет:

— Будешь сидеть в своей Закревке, читать мысли тетушки и лечить дворовых людей?

А я вдруг понимаю, что, действительно, толком не знаю, чего же я хочу на самом деле.

— Вот то-то же, — вздыхает Ставицкий. — Тебе бы понять нужно, что ты со своими новыми знаниям делать станешь? А ведь твой папенька еще и животным магнетизмом владел.

— Чем-чем? — не понимаю я.

— Внушение людям делать умел.

— Гипнозом???

Теперь уже он смотрит на меня непонимающе, а я догадываюсь, что слово «гипноз» еще не вошло в обиход.

— Но этому я тебя учить не буду, — твердо говорит он. — Потому что считаю, что это людям во вред идет. Да и не все такому внушению поддаются. И вот еще что запомни — прошлое отпусти. Не пытайся чужие тайны узнать. И мстить не пытайся.

Я чувствую, что краснею. Это как раз одна из моих целей — узнать, что произошло тогда в Петербурге, и попытаться восстановить честное имя графа Закревского. Правда, делать это я намереваюсь только после того, как выйду из-под тетушкиной опеки.

Я торопливо перевожу разговор на другую тему:

— А что же нужно, чтобы целебному делу научиться?

Старик отмахивается:

— Я тебя, графиня, всему, чему мог, научил. Дальше — сама.

— Нет, подождите! — нервничаю я. — Вы только мысли научили читать! А лечить-то нет!

Он, кряхтя, поднимается с лавки, манит меня пальцем и бредет к дверям. Я послушно выхожу вслед за ним.

Он спускается с крыльца, берет с земли увесистый камень и прицеливается в мирно сидящую на дереве белку. Я не успеваю даже спросить, что он собирается делать, как камень уже сбивает белку с ветки, и та падает на землю.

Я вскрикиваю и бросаюсь к раненому зверьку. Кровь течет из раны на крохотной головке.

— Зачем вы так? — слёзы текут ручьем, и я едва вижу худенькое рыжее тельце.

— Лечи! — вдруг командует Ставицкий.

— Я не умею! — кричу я.

Он пожимает плечами и разворачивается, чтобы вернуться в дом.

Я не знаю, что нужно делать. Интуитивно догадываюсь поднести руки к беличьей головке, сосредотачиваюсь. Нет, ничего не получается! Из раны продолжает течь кровь.

Но спустя пару минут вдруг чувствую какое-то странное тепло на кончиках пальцев. Касаюсь рыжей шерстки, глажу ее.

А еще через несколько минут белка вскакивает и быстро взбирается на сосну.

Я продолжаю плакать — теперь уже от счастья. Захар Кузьмич помогает мне подняться.

Я оглядываюсь — Ларион Казимирович уже скрылся за дверями. На крыльце стоит только его неприветливый лакей.

— Его сиятельство велел передать, что приезжать к нему более не надо.

Я киваю, прошу передать Ставицкому благодарность и сажусь на лошадь. Я многому научилась за эти дни, но понимаю, что это — лишь капля в море магических знаний. Возьмется ли кто-то еще учить меня им?

12. Вера Бельская

После обеда Дашутка приносит письмо.

— От княжны Бельской, ваше сиятельство! — важно сообщает она и кладет на комод аккуратно сложенный листок бумаги.

Я разворачиваю его, прыгаю взглядом по строчкам. Почерк у княжны красивый, буквы маленькие, круглые, со множеством завитушек. Я читаю, спотыкаясь на непривычных знаках. Как их там — ять, фита? Непривычно использование и некоторых вполне знакомых букв — «и» в латинском написании, с точечкой вверху, твердый знак в конце слов.

«Дорогая Натали!

Надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии.

Перво-наперво, хотела бы извиниться за отказ папеньки обсуждать интересующую тебя тему — он давно уже болезненно воспринимает ее и даже в разговорах со мной крайне редко ее затрагивает.

Но ты должна знать, что во всём, что не касается этого, ты можешь рассчитывать на нашу приязнь и поддержку. И если когда-нибудь тебе потребуется помощь, то искренне верю, ты обратишься к нам без малейшего стеснения.

Как твои уроки французского? Я слышала, Татьяна Андреевна всё-таки наняла вам с Софи хорошего учителя».

Тут я невольно хихикаю. Да уж, тетушке пришлось раскошелиться. Но учитель, действительно, оказался толковым. Старенький француз, несколько лет назад променявший родной Париж на снега России, был мил, галантен и умел ценить настоящую литературу.

Хорошо, что я училась на инязе — выяснилось, что говорю по-французски я куда лучше Сони, и в отличие от кузины, читала в оригинале и Вольтера, и Руссо. В разговорах с месье Буазелем труднее всего оказалось не обмолвиться случайно о каком-нибудь еще не написанном произведении Дюма, Бальзака или Гюго, которые известными писателями еще не стали.

Софи на уроках нервничала, иногда плакала, а вечерами я слышала в ее комнате бормотание на французском языке — она учила слова и грамматику.

«Буду рада видеть тебя у нас в любое время. Прости, что сама не наношу вам визитов — ты же знаешь, что Татьяна Андреевна не очень ко мне расположена.

Надеюсь, тебя не затруднит написать мне в ответ хоть несколько строчек, чтобы я знала, что у тебя всё в порядке, и ты не сердишься на нас».

— Лакей, что письмо привез, сказал, Вера Александровна просила об ответе, — напоминает о себе Дашутка.

Она уже принесла и чернильницу, и перо, и бумагу, и пресс-папье.

Я киваю — да, да, пусть подождет ответ. И даже беру перо в руки.

«Дорогая Вера!»

Перо непривычно скрипит по бумаге, а с самого кончика скатывается темная капля, превращаясь на еще почти чистом листе в жирную кляксу. Но не это смущает меня.

Я не умею писать по правилам девятнадцатого века! И, получив мое письмо, княжна, конечно, поймет, что я хотела ей сказать, но, должно быть, многое покажется ей слишком странным. А я не уверена, что готова к откровенному разговору с ней.

Нужно больше читать и заново учиться писать. А пока…

— Нет, я передумала, — сообщаю я Дашутке. — Пусть лакей передаст Вере Александровне, что я сама приеду к ним завтра.

Дашутка кивает и хочет забрать канцелярские принадлежности. Но я оставляю их у себя — нужно практиковаться.

На следующий день для проформы предлагаю кузине ехать к Бельским вместе. Но та, как я и надеялась, отказывается. По настоянию тетушки я отправляюсь в гости в экипаже, встречать который на крыльцо выходит сама Настасья Константиновна.

— Добро пожаловать, Наташенька! Очень рада тебя видеть у нас! Мы поджидаем тебя уже с утра. Верочка сообщила, что ты приедешь. Ты, должно быть, удивлена, что она сама тебя не встречает. Она в людской — дочка кухарки тяжело захворала.

Даже я, чуждая классовых различий, не очень понимаю, какая связь между недугом кухаркиной дочки и пребыванием княжны в людской. Княгиня виновато улыбается.

— Ты, может быть, этого не одобришь, но Верочка, она… Ах, она же каждого пожалеть готова! Надорвался кузнец — она у него в избе, лошадь захромала — она на конюшне. Говорит, дар должен пользу приносить.

Вот оно что! Вера тоже лечит!

Я робко спрашиваю:

— А можно мне тоже в людскую?

Хозяйка в ужасе машет руками:

— Что ты, Наташенька, и думать не смей! Александр Денисович гневаться станет. Да и за Верушкой я уже послала.

Вера появляется в гостиной через четверть часа — усталая, но, кажется, довольная. Княгиня тактично оставляет нас одних. У девушек свои разговоры.

Княжна целует меня.

— Прости за ожидание, Наташа! Я надеялась, что сумею управиться до твоего приезда. Но случай тяжелый оказался. Младшая дочка нашей кухарки вечор в лесном озере искупалась. А вода там холодная. Понятное дело — простудилась. Всю ночь жар не спадал.

Я осторожно спрашиваю:

— Значит, ты всё-таки применяешь свой дар?

Наверно, в моих словах ей чудится укор, потому что она начинает оправдываться:

— Он у меня совсем слабенький, Наташа! Но если он может быть на пользу людям — то почему бы и нет? Я всего лишь стараюсь держать это в тайне.

— Боишься, что тебя могут обвинить в колдовстве?

Она качает головой:

— Нет, не в этом дело. Сейчас при дворе осталось не так много людей с магическими способностями. А женщин среди них и того меньше! А чтобы каждое следующее поколение было не слабее предыдущего, нужно, чтобы такие способности были не только у отца, но и у матери. Наши с тобой отцы женились по любви. Ни моя матушка, ни Евгения Николаевна никакого дара не имели. И оба брака вызвали неудовольствие императора Александра. Сейчас в Петербурге изо всех сил стараются каждому сильному магу подобрать достойную пару. Время от времени для таких персон проводят отборы невест.

— Что-о-о? — изумляюсь я.

Я про такие отборы читала в фэнтезийных романах. И поверить в то, что они происходят на самом деле, очень трудно. Хотя нет, была у них и историческая основа — кажется, во времена допетровской России так отбирали невест для царей

— тогда претендентки съезжались в Москву со всей страны.

— Да, так оно и есть, — подтверждает Вера. — И если именно тебя отобрал какой-нибудь сиятельный вельможа, то твоего согласия никто не спросит. Скажут о долге перед Отечеством и поведут под венец.

— Но можно же отказаться от участия в самом отборе? — наивно вопрошаю я. — Если я не хочу замуж, я просто не поеду в Петербург.

Княжна обнимает меня, кладет голову на мое плечо.

— Какой же ты еще ребенок, Наташенька! Как же ты сможешь отказаться, если сам государь-император велит?

Я забываюсь и реагирую чересчур эмоционально:

— Но это же неправильно, нечестно!

Я едва не заявляю о женских правах, но вовремя прикусываю язык. Тогда про это еще не слыхали.

— Боюсь, тебе скоро придется заставить себя думать по-другому, если ты не хочешь разгневать его императорское величество.

Я выдыхаю:

— Что ты имеешь в виду?

Тут уже удивляется она:

— А разве ты не получила приглашение? К нам его доставили сегодня утром, и я была уверена, что гонец из Петербурга заглянет и к вам. Нет? Ну, что же, значит, тебя пока эта участь миновала.

Она достает из маленького ящичка изящного трельяжа небольшой плотный лист и протягивает его мне.

— Вот, можешь прочитать.

С одной стороны листа — императорский вензель. С другой — написанный размашистым почерком текст.

«Уважаемая Вера Александровна!

С глубочайшим почтением спешим пригласить вас на особый прием, который состоится ровно через месяц в доме князя Константина Николаевича Елагина.

Вы должны отправиться в столицу в течение пяти дней со дня получения сего письма. Дальнейшие указания Вы получите от Настасьи Павловны Дубровиной, в доме которой Вам надлежит остановиться.

Мы искренне надеемся, что Вы найдете возможность выполнить сии распоряжения и осчастливите столицу своим присутствием».

— Как ты видишь, приглашение без подписи, но поскольку доставлено оно было курьером секретной императорской службы, сомневаться в его подлинности не приходится, — в голосе княжны звучит затаенная грусть.

Я представляю себя на ее месте. Что почувствовала бы я, получив такое письмо? Письмо, в котором мне отдают приказ, не интересуясь моими чувствами и желаниями.

— Что ты намерена делать? — шепотом спрашиваю я. — Поедешь в Петербург?

Хотя вопрос кажется излишним. Вера сама пять минут назад сказала, что просьба императора — закон для его подданных. Ужасное испытание для девушки, всегда старавшейся держаться подальше от двора.

Но княжна отчего-то вовсе не расстроена.

— Нет, Наташа, не поеду!

— Но как же? — не понимаю я. — А гнев его величества?

На ее губах появляется светлая улыбка:

— Есть власть и посильнее императорской, Наташа!

13. Что задумала Татьяна Андреевна?

Для меня понятие «императорская власть», честно говоря, значит не очень много — мы в постсоветской России воспринимаем монархию как что-то давно забытое и почти не нужное. Но я всё-таки замираю от слов княжны и спрашиваю шепотом:

— Сильнее императорской???

Но я сама догадываюсь раньше, чем она успевает ответить:

— Ты собралась в монастырь?

Она кивает.

Я — отнюдь не атеистка, но такое решение, принятое молодой девушкой из богатой семьи, кажется мне странным. Я понимаю — она не хочет ехать в Петербург и становиться игрушкой для мужа-самодура. Но можно же придумать что-то другое…

Вера, должно быть, замечает мои сомнения.

— Нет, Наташа, ты не подумай — приглашение императора здесь ни при чём. Решению мною было принято давно.

Она говорит так спокойно и уверенно, что я понимаю — это не прихоть, не минутный порыв.

— А как же твой дар? Ты сама только что сказала, что хочешь помогать людям?

Она снова кивает:

— При монастыре есть небольшая больничка — там я смогу принести больше пользы. Я и дома старалась лечить с молитвой.

Она светится от счастья, и я понимаю, что ей не нужны ни мои отговоры, ни мои советы. Поэтому просто обнимаю ее и желаю успеха на новой стезе.

Поговорить с князем Бельским после этого я не решаюсь, а, возвратившись домой, прошу горничную позвать Захара Кузьмича. Но та разводит руками:

— А нет его, Наталья Кирилловна, — вместе с управляющим уехал на ярмарку на несколько дней. Прослышали, что нынче там овес особенно дешев будет, вот и собрались спешно.

Я взмахом руки отпускаю Дашутку, но она не торопится уйти. Мнется у порога.

— Ты что-то сказать хочешь? — догадываюсь я.

Она подходит поближе, понижает голос:

— Вы только, Наталья Кирилловна, меня барыне не выдавайте! Если она узнает, что я видела да вам сказала…

Я фыркаю:

— Что за тайны? Да говори уже! Не скажу я Татьяне Андреевне!

Она совсем переходит на шепот:

— Сегодня гонец приезжал из Петербурга! От самого императора!

Я чувствую странный холодок на спине. Гонец от императора! Значит, он всё-таки был и в Закревке! Недаром княжна говорила, что меня тоже пригласят на отбор!

Но на всякий случай я спрашиваю:

— С чего ты взяла, что от императора?

Дашутка от волнения чуть повышает голос:

— Так он сам так велел доложить — дескать, императорская фельдъегерская служба. А сам он в форме был. И на конверте, что он Татьяне Андреевне вручил, вензель его величества.

Я благодарю ее за информацию и остаюсь одна. Мне о многом нужно подумать. Теперь я гораздо лучше понимаю княжну.

Что я должна делать, когда тетушка скажет мне, что пришло предписания явиться на отбор? Отказаться? Закатить истерику? Интересно, что бывает с теми девицами, что осмеливаются нарушить приказ императора? Не удивлюсь, если их лишают титулов и состояний.

Не скажу, что я уже привыкла быть графиней, но даже по прочитанным в школе книгам я хорошо понимаю, насколько тяжело жилось простым женщинам в девятнадцатом веке. Если у нас отберут Закревку, тетушка выдаст меня замуж за первого встречного. Если, конечно, найдется такой, который согласится взять бесприданницу.

Может быть, можно написать в Петербург, что я еще не оправилась от болезни? Это даже доктор может подтвердить. Зачем столичному князю больная невеста?

Да, так и следует поступить! Нужно только уговорить тетушку, чтобы именно она написала это письмо — так будет убедительнее. Но не побоится ли она попасть в немилость к императору?

Я настолько погружаюсь в раздумья, что когда в комнату снова заходит Дашутка, я не сразу понимаю, чего от меня хотят. Девушке приходится повторить дважды.

— Барыня спрашивает, почему вы не идете обедать?

Я торопливо собираюсь в столовую. Станет ли тетушка обсуждать такую важную тему за столом или дождется окончания обеда? Сердце бешено стучит. Чувствую такое волнение, что даже руки трясутся.

— Что же ты, Наташенька, заставляешь себя ждать? — хмурится Татьяна Андреевна. — Вот и суп уже остыл.

От супницы идет густой пар, но спорить я не решаюсь. Тихо прошу прощения и сажусь на свое место.

Щи мы едим в полном молчании. А вот во время перемены блюд тетушка спрашивает:

— Как здоровье Александра Денисовича и Настасьи Константиновны?

Я коротко отвечаю, передаю поклоны от Бельских.

И снова мы молча клацкаем зубами. Кузина Софи вообще за весь обед не произносит ни слова. Она и обычно не особенно разговорчива, но сегодня…

После чая с яблочным пирогом я жду, что тетушка попросит меня задержаться для беседы, но она даже не смотрит в мою сторону.

Появляются нехорошие мысли. Может быть, она хочет отвезти меня в Петербург обманом? Умолчит про отбор, предложит просто съездить в столицу. Что я должна буду делать в такой ситуации?

Может быть, попросить укрытия у Бельских? Нет, ни к чему подводить еще и их. Император и без того осерчает на них из-за отказа княжны участвовать в отборе.

Значит, придется сбежать из дома перед самым отъездом. Надеюсь, к тому времени вернется Захар Кузьмич — слоняться одной по незнакомым местам боязно.

Эх, как не вовремя случился этот отбор. И неужели этому сиятельному князю мало петербургских невест? Зачем ему девушки из провинции? Или он настолько нехорош, что ни одно столичное семейство не отдаст за него своих дочерей? Может быть, он стар и болен? Или у него дурной характер? Или он уморил уже с десяток жен?

Только поднявшись из-за стола, я вспоминаю, что вообще-то с недавних пор умею читать мысли. Пусть плохо, но умею.

Для начала сосредотачиваюсь на кузине. Но чувствую только страх. Она так сильно боится, что потеряла способность думать? Не очень хороший знак.

С Татьяной Андреевной получается чуть лучше. До выхода из столовой я успеваю поймать обрывки ее мыслей.

«Ах, если бы всё получилось! Если она не узнает о письме, то всё должно получиться».

Становится неприятно и страшно. Значит, тетушка всё-таки решила скрыть приглашение от меня. Но зачем? Неужели, действительно хочет увезти меня в Петербург обманом? Может быть, она специально отправила Захара Кузьмича на ярмарку? С нее станется!

Я останавливаюсь у дверей, оборачиваюсь и, стараясь говорить как можно спокойнее, спрашиваю:

— Тетушка, а можно мне недельку-другую у Бельских погостить?

Ожидаю в ответ гневное: «Нет, ни в коем случае!», но слышу неожиданно:

— Да, голубушку, разумеется, можно!

И вижу, как улыбка расплывается по ее широкому румяному лицу.

14. План Татьяны Андреевны

Вечером я долго не могу заснуть, а когда проваливаюсь, наконец, в какую-то полудрему, мне начинают сниться кошмары. Тетушка, силком запихивающая меня в карету. Невысокого роста старик, ведущий меня под венец.

Не удивительно, что я просыпаюсь посреди ночи. Слёзы сами наворачиваются на глаза. Ужасно, что даже в собственном доме я никому не могу доверять. Только Захару Кузьмичу.

А не специально ли тетушка отправила его на ярмарку так спешно? Чтобы он не вмешался, не подсказал, не помог.

Ах, как мне хочется сейчас вернуться к маме и, как бывало раньше, до утра рассказывать ей о своих печалях и радостях. И чтобы в комнату время от времени заглядывал папа и, глядя на часы, укоризненно качал головой.

Стоп! Кажется, Ставицкий всё-таки не сказал мне всей правды о моем настоящем отце! Ведь как-то же восемнадцать лет назад тот перенес меня в будущее. А значит, его способности отнюдь не ограничивались умением лечить и читать чужие мысли!

Ах, нужно бы еще раз поговорить с его сиятельством — пусть объяснит, пусть расскажет! Но получится ли это сделать сейчас?

Мысли снова перескакивают на отбор невест. Теперь он ассоциируется у меня с какой-то собачьей выставкой, где дают призы за экстерьер и умение ходить по кругу.

Знать бы, что задумала тетушка! Если бы она решила выполнить наказ императора, она не позволила бы мне погостить у Бельских две недели. Ведь нам надлежало прибыть в Петербург через несколько дней!

А может быть, она вовсе не хочет, чтобы я участвовала в отборе? Ведь если тот незнакомый князь женится именно на мне, тетушка перестанет быть моим опекуном и вынуждена будет уехать в свою деревню.

Значит ли это, что хотя бы в этом вопросе мы с ней — союзники? Но тогда почему она скрывает от меня полученное приглашение? Ах да, она же понятия не имеет, что я не собираюсь замуж! Она, наверно, думает, что мечта любой девицы — стать женой столичного вельможи. Может быть, мне стоит с ней поговорить?

Снова пытаюсь заснуть, но сна как не было, так и нет. Решаю сходить на кухню и выпить чашку молока. Говорят, это иногда помогает.

Выскальзываю из кровати, набрасываю на плечи некое подобие халата. Застываю на секунду перед комодом — зажигать или не зажигать свечу? Нет, ночь лунная, светлая, и я уже довольно неплохо знаю дом.

Тихонько бреду по коридору. Знаю, что и тетушка, и кузина спят крепко, но всё равно стараюсь не шуметь.

А когда слышу чьи-то голоса, то и вовсе замираю. Сначала я думаю, что мне показалось. Но нет — с каждым шагом они всё слышнее и слышнее. И дверь в тетушкину комнату чуть приоткрыта, и оттуда вырывается тоненькая полоска света. Подхожу чуть ближе, останавливаюсь.

Слышу голос кузины:

— Маменька, мне страшно.

— Перестань хныкать, глупая! — это уже Татьяна Андреевна. — Такой шанс бывает только раз! Ты только подумай — какую жар-птицу поймать сможешь!

— Я не смогу, маменька! — кажется, Софи плачет. — А если всё откроется? Меня бросят в тюрьму за обман, за подлог!

Я не знаю, о чём они говорят, но напрягаюсь. Почти уверена, что это связано с полученным из Петербурга письмом.

— Да как же это может открыться? — увещевает ее тетушка. — Ни тебя, ни Натали в столице никто не знает.

Слышу свое имя и леденею. Так и есть — они говорят про отбор.

— Ах, маменька, там, наверно, такие невесты будут — сплошь из знатных и богатых родов! Куда мне до них!

Татьяна Андреевна хмыкает:

— Я вчера императорского фельдъегеря велела обедом накормить. И сама с ним за стол села. Он поначалу помалкивал, но после пары рюмок водки разговорился. Князь этот, для которого девиц собирают, без большой охоты женится — только потому, что император требует. И условие его сиятельство поставил — чтобы все невесты были из провинции, из числа не представленных ко двору. Ищет он барышню простую, не перечливую, чтобы в его дела не совалась. Сумеешь ему понравиться — считай, княгиней станешь.

Но Софи снова всхлипывает:

— Но если я понравлюсь князю, и он сделает мне предложение, я должна буду открыть ему правду. Не могу же я пойти под венец под Наташиным именем.

Тетушка отвечает не сразу.

— Не можешь, разумеется. Если князь решит жениться на графине Закревской, об этом сообщат и князю Бельскому, а уж он-то сумеет вас различить. Нет, если князь выберет тебя, ты сама признаешься ему в обмане. К тому времени он будет уже влюблен в тебя и простит тебе эту ложь.

— Но он не сможет на мне жениться! У нас слишком большая разница в положении!

Но Татьяна Андреевна легко парирует:

— У графа Закревского и сестры твоего папеньки тоже была большая разница в общественном положении. Но он увидел Евгению на улице, влюбился в нее с первого взгляда и женился на ней, несмотря на то, что против этого брака возражал сам император Александр. А князь Бельский и Настасья Константиновна — чем не пример?

— Ох, маменька! А про княжну-то мы забыли! Ты сама говорила, что гонец из Петербурга прежде нас заезжал к Бельским! А значит, Веру тоже пригласили на отбор!

— Не беспокойся об этом, Сонюшка! Княжна не поедет в столицу. Мне доподлинно известно, что она собирается в монастырь. Уже и договоренность с настоятельницей имеется.

— В монастырь? — ахает кузина.

— Именно так, — подтверждает тетушка. — Мне под большим секретом рассказала знакомая монастырская трудница.

Но у Сони есть и другие возражения:

— Но если я уеду, что вы скажете Наташе?

— Нашла о чем волноваться! Скажу, что ты поехала к нашей родне в соседнюю губернию. Ты, главное, сама до отъезда не проговорись! Знаю я вашу девичью болтливость. Ну, довольно об этом. Уже светает. Нужно хоть немного поспать.

— Маменька, а как же Никита? — решается-таки Соня задать сокровенный вопрос. Татьяна Андреевна фыркает:

— И думать о нём забудь! Ты хоть понимаешь, дурёха, — где твой Никита, а где князь?

Я возвращаюсь в свою комнату. Молока мне уже не хочется. Спать, впрочем, тоже. Я пытаюсь осмыслить услышанное.

Я ничуть не удивлена тетушкиной хитростью. Сама не догадываясь об этом, Татьяна Андреевна собирается оказать мне большую услугу. Если кузина поедет на этот отбор вместо меня, то ее маменька не сможет отправить меня и на другие отборы, даже если этого будет требовать сам император. Ведь тогда обман раскроется. Ну, что же — это может дать мне возможность пробыть в провинции до тех пор, пока опека не окончится.

А в том, что София не станет избранницей князя, я почти не сомневаюсь. Наверняка, на отборе будет столько блистательных девиц, что моя кузина затеряется на их фоне. Она мила, но, как и я сама, не обучена изысканным манерам. Представляю, как она будет волноваться в столице.

И всё-таки, как ни странно, я желаю ей успеха. Любопытно будет посмотреть, осмелится ли князь жениться на бесприданнице без роду без племени. Почти уверена, что не решится.

На этой мысли я и засыпаю, и я снятся мне уже добрые, разноцветные сны.

15. Возвращение Кузьмича

За завтраком тетушка сообщает мне, что они с Софи едут погостить к ее двоюродному брату и пробудут там не меньше месяца.

— Мы бы и тебя, Наташенька, с собой позвали, да уж дом у него такой скромный, что, право же, тебе там будет неудобно. Да и в деревне такая скука!

Щеки кузины при этом становятся красными, как маки, а сама она столь старательно начинает изучать пшенную кашу в тарелке, будто видит ее в первый раз.

— Всё в порядке, тетушка, я понимаю, — я растягиваю губы в вежливой улыбке. — Я лучше дома побуду.

Днем они отправляются в город за покупками и возвращаются со множеством коробок и свертков. Мне так и хочется спросить, зачем в глуши, в деревне им новые шляпки и платья? Но я благоразумно не выхожу из своей комнаты, наблюдая за их прибытием из окна.

Хотя вечером не удерживаюсь от вопроса о покупках. Тетушка машет рукой:

— Да ничего почти не купили. Так, гостинцев кое-каких — ситчику на платья жене братца да их дочерям, чаю да конфет. Они живут бедно, всякому подарку будут рады.

А сама при этом думает, не обманула ли мадам Жоржетта, когда сказала, что фасоны новых платьев — самый пик моды в столице.

Переключаюсь на Софи. Но в мыслях кузины — только страх. Мне даже жаль ее становится. Каково ей — провинциальной барышне, не умеющей толком ни танцевать, ни говорить по-французски, — будет оказаться в высшем обществе Петербурга? Нет, Татьяна Андреевна решительно не понимает, куда толкает свою бедную дочь!

Ночью я опять отправляюсь гулять по коридорам, только теперь уже с конкретной целью. И снова слышу разговор тетушки с Софи. Но ничего нового не узнаю. Кузина снова плачет и просит маменьку ее пожалеть. А Татьяна Андреевна опять напоминает ей, какой богатой и знатной дамой она может стать.

А еще через день они уезжают.

— Ты же не возражаешь, Наташенька, если мы поедем в новом экипаже? — вопрошает перед этим тетушка. — Дорога не близкая, сама понимаешь. А если ты сама к Бельским или в город соберешься, так в старом-то даже сподручнее.

Я с улыбкой киваю — да, конечно, пользуйтесь.

Они обе одеты в весьма скромные платья, но не сомневаюсь, что на ближайшем постоялом дворе они переоденутся во что-то более приличное.

Тетушка целует меня, наказывает больше заниматься рукодельем и меньше ездить верхом. Кузина тоже касается моей щеки тонкими сухими губами. Она бледна и вся дрожит.

Наконец, экипаж отъезжает от крыльца, а я, махнув рукой, отправляюсь туда, куда давно уже собиралась наведаться, — на чердак.

Там полумрак и пыльно, но я героически преодолеваю препятствия в виде старых кованых сундуков и корзин с непонятным хламом. Кузьмич как-то обмолвился, что папенькины книги хранятся в небольшой каморке, окно которой выходит на аллею.

Коморку я нахожу довольно быстро, а в ней — очередной сундук, покрытый толстым слоем пыли. С трудом открываю тяжелую крышку. Так и есть — книги. Я достаю их осторожно, по одной.

И тут меня постигает разочарование — почти все они на незнакомых мне языках. Я вижу странные символы, знаки, похожие на руны. Наконец, нахожу книгу, название которой мне хотя бы понятно. «Магия Арбателя» — она написана на английском. Но, боюсь, даже ее прочитать мне будет трудно — я неплохо знаю этот язык, но на первой же странице столько слов, о значении которых трудно догадаться, что смысл текста от меня ускользает.

Эту книгу я беру с собой, как и толстую рукопись, написанную красивым ровным почерком с заголовком «Магические практики». Она написана по-русски. Быть может, ее писал мой отец.

Остальные книги складываю обратно в сундук.

В эту ночь я сплю почти спокойно.

А утром с ярмарки возвращается Захар Кузьмич. И не успеваю я выйти в гостиную, как он бросается ко мне, и я вижу слёзы у него на глазах.

— Захар Кузьмич, что случилось?

Он утирает слёзы рукавом сюртука.

— Наталья Кирилловна, значит, вы всё-таки не поехали! Вот и ладно, вот и хорошо!

Я ничего не понимаю:

— Кузьмич, ты о чём?

От волнения я перехожу на «ты» — и вовсе не потому, что считаю его ниже себя по положению. Наоборот, он — единственный близкий и почти родной мне здесь человек.

Наверно, он говорит об отборе — должно быть, Дашутка не утерпела и проболталась и ему. Но почему он так волнуется? Я думала, что он-то как раз расстроится, если узнает, что я не поехала в Петербург.

— Между прочим, ты сам говорил, что однажды я должна буду выйти замуж. Так почему бы и не за этого князя?

Он трясет головой.

— Наталья Кирилловна, да как же можно?

Я, не без труда, но всё же усаживаю его на стул. Сама подношу ему стакан воды, хотя он смотрит на это с ужасом.

— Выпей, успокойся и всё объясни.

Он делает несколько глотков.

— Ты радуешься тому, что я не поехала в Петербург, хотя там я могла бы выйти замуж за настоящего князя?

Наверно, слово «настоящий» тут не уместно. Я всё никак не привыкну к тому, что здесь все титулы настоящие.

Кузьмич машет руками:

— Нельзя вам за него замуж, Наталья Кирилловна! Никак нельзя!

— За кого? — удивляюсь я.

— За князя Елагина! Дарья сказала, Татьяна Андреевна о князе Елагине говорила. Разве не так?

Я пожимаю плечами. Да, кажется, в приглашении, которое я видела у Бельских, речь шла о каком-то Елагине. Но мне это ни о чём не говорит.

— Ты чего всполошился, Кузьмич? Ты знаешь этого Елагина? Он дурной человек?

Только этим я могу объяснить его волнение. Должно быть, он знает князя еще по тем временам, когда жил в Петербурге.

— Наталья Кирилловна, ваше сиятельство, — с надрывом говорит старик, — врать не буду — я про этого Елагина ничего дурного не знаю. Но только его дядя, от которого титул к нему перешел, был тем самым человеком, что погубил вашего отца!

16. Тайны прошлого

— Что ты такое говоришь? — лепечу я.

Захар Кузьмич не сразу, но отвечает:

— Старый князь Елагин так хотел стать главным императорским магом, что пошел на предательство. Он предал Кирилла Александровича, который был его другом. Он предал его императорское величество. Он предал Россию.

У меня кружится голова.

— И о его предательстве до сих пор никто не знает?

Старик сокрушенно вздыхает:

— В Петербурге предателем до сих пор считают вашего отца. Князь Бельский пытался добиться справедливости и доказать, что истинный виновник — Елагин, но его самого едва не бросили в тюрьму. Именно после этого он и вынужден был оставить столицу.

— И все эти годы старый Елагин занимал должность главного мага?

— Он отошел от дел несколько лет назад, когда подготовил к этой службе своего племянника — того самого, для которого сейчас ищут невесту. А скончался он совсем недавно.

Я не знала своего отца, но я понимаю, насколько важным для него было бы восстановление его честного имени.

— Скажи, Кузьмич, а можно ли как-то доказать причастность Елагина к той истории? Ну, неужели никто, кроме тебя и князя Бельского, об этом не знает?

Захар Кузьмич задумывается.

— В том предательстве, помимо князя Елагина, были замешаны еще двое — один иностранец, англичанин по фамилии Вильямс. Другой из наших — сильно в карты тогда проигрался и искал у кого бы денег занять. Про него рассказывать не стану, про него забыть нужно — он из великих князей был, а значит, не только Родину, но и семью свою предал. Но счастья ему это не принесло. Хотя вам про то знать не нужно. Да и он в этой истории малую роль играл. Англичанин — другое дело, он эту кашу и заварил. Он тогда при дворе на хорошем счету был. Никто и подумать не мог, что он шпионит для Франции. Он тогда помощников среди наших искал и сперва пытался вашего батюшку на свою сторону склонить — так ему проще было бы и до императора добраться. Он, чтобы Кирилла Александровича соблазнить, из Парижа сильный магический амулет привез. Ваш батюшка сказывал, что вещь эта для любого мага огромной ценностью обладает. Но только просчитался иностранец — его сиятельство остался верен России. Вот тогда-то Вильямс на Елагина и переключился, и тот дал слабину, за амулет продался.

Я слушаю очень внимательно, ловлю каждое слово.

— А как же отец узнал, что Елагин предатель? Он сумел прочитать его мысли?

— На самом деле, князь тоже был сильным магом, и прочитать его мысли даже для вашего батюшки было бы трудно. Нет, предательство открылось случайно. Его сиятельство у князя в гостях был и в кабинете хозяина случайно увидел тот самый амулет, которым Вильямс его самого пытался подкупить. Но Елагин тоже свою оплошность понял и решил, что лучшая защита — нападение. Они с Вильямсом и тем, третьим, придумали план, где роль предателя отводилась вашему батюшке. Про амулет, что из Парижа был привезен, в Петербурге тогда уже прознали — через наших шпионов при дворе Наполеона. Вот Елагин и сообщил императору, что видел этот амулет у графа Закревского. А великий князь, который был среди заговорщиков, это подтвердил. Они еще и лакея нашего подкупили — молодой был парень, только-только к его сиятельству в услужение поступил. Денег ему пообещали или еще чего, мне неведомо, но только он вашего батюшку оговорил. После этого графа и арестовали.

— Но ему удалось сбежать, да? — мне кажется, я слушаю аудиокнигу — настолько странной, почти фантастической кажется эта история.

Старик кивает.

— Да, Наталья Кирилловна, ваш батюшка сбежал из-под ареста. Может, если бы он тихо-мирно результатов расследования дожидался, всё и по-другому бы для него обернулось. Но он беспокоился не за себя — за императора. Знал, что Вильямс покушение на государя готовит. И первым делом после побега к англичанину и направился. Дрался с ним на шпагах и сумел его одолеть. Правда, и сам был смертельно ранен.

Я вздрагиваю:

— Я родилась именно в ту ночь?

Захар Кузьмич плачет:

— Да, Наталья Кирилловна. Никогда не забуду, как граф появился в доме окровавленный, едва державшийся на ногах. Ваша матушка уже была на сносях, а беспокойство за вашего батюшку подорвало и без того хрупкое ее здоровье. Эх, да что говорить!

— Но почему отец решил отправить меня в будущее? Неужели я представляла опасность для заговорщиков? — этот вопрос волнует меня больше всего. Ведь я могла расти и воспитываться в своем времени, безо всяких перемещений и обманов.

— Кирилл Александрович, как только взял вас на руки, почувствовал, что у вас есть его способности. Для него ведь тоже чужие мысли секретом не были. И Елагин это знал. А значит, вы, став взрослой, смогли бы раскрыть эту тайну.

Но я по-прежнему не всё понимаю:

— Ты сам говоришь, даже мой отец не мог читать мысли Елагина. Как бы я смогла их прочитать?

— Да, старый князь умел ото всех скрывать свои мысли, но это трудно делать всё время. Он мог забыться, не уследить. К тому же, вы могли прочитать мысли великого князя, который был их сообщником. Или кого-то еще, кто знал эту тайну. Время показало, что граф был прав. Князь Елагин приезжал в Закревку, когда вы были еще маленькой. Он сказал, что хочет увидеть дочь покойного друга, а поскольку ваш дядя не знал всей правды, то он позволил ему это. Я помню, как он взял на руки ту, другую Наталью Кирилловну, и как облегченно заулыбался, когда понял, что у нее нет магического дара.

Я чувствую озноб. Мне неприятна сама мысль о том человеке.

— Кузьмич, а тот амулет, о котором ты говорил, где он сейчас? Кто-нибудь слышал о нём с тех пор?

— Нет, Наталья Кирилловна. Считается, что ваш батюшка спрятал его перед своим арестом. На самом же деле, думаю, он где-то в поместье Елагиных — именно там старый князь проводил свои магические опыты. Наверняка, он передал амулет своему племяннику. Но только вряд ли тот держит его на виду — ведь это доказательство предательства его дяди.

— А как он выглядел? Мы сможем его узнать? — даже мне, не большой любительнице детективных историй, понятно, что этот амулет — едва ли не единственная возможность доказать невиновность отца. Если мы найдем его в доме Елагиных… Хотя, наверно, даже это для императорского двора не послужит убедительным доказательством. Но даже если есть всего один шанс на миллион снять клеймо предателя с моего отца, им стоит воспользоваться.

— Сам я его, конечно, не видел. Но граф описывал его. Размером он с пол-ладони. Из серебра. В виде волчьей головы с глазами-изумрудами. Да только к чему это вам, ваше сиятельство? В поместье Елагиных нас с вами всё равно не пустят. История это старая, ее давным-давно пора забыть.

Но я вижу — он не хочет ее забывать. Как не хочу забывать и я.

Я отпускаю Кузьмича — он устал с дороги. А сама велю седлать лошадь и еду к Бельским.

Княжна мне искренне рада, и мне даже неловко, что мой визит вызван корыстными мотивами.

— Вера, ты однажды сказала, что если мне потребуется помощь, я смело могу к вам обратиться!

Она смотрит на меня с удивлением, но кивает без раздумий.

— Да, конечно, Наташа!

— Я знаю, моя просьба покажется тебе странной, но я прошу — если ты твердо решила не ехать в Петербург на отбор, позволь мне взять твое приглашение.

Теперь она уже хмурится:

— Приглашение? Но зачем оно тебе? Разве ты сама не получила точно такое же?

Я усаживаю ее рядом с собой на диван. Коротко рассказываю о задумке Татьяны Андреевны и о том, что с моим приглашением в столицу уехала Софи.

Ее глаза распахиваются еще шире.

— Ох, Наташа! Кто бы мог подумать! Теперь я понимаю, почему ты решила поехать туда. Но только прошу тебя, не действуй опрометчиво. Может быть, ты сможешь поговорить с Софи до того, как начнется отбор? Тогда об обмане не будет широко известно. И ты уверена, что хочешь сама участвовать в этом?

Ее сомнения вполне понятны — не далее, как несколько дней назад я относилась к отборам совсем по-другому.

Мне стыдно, но я не готова сказать ей всю правду. Пусть думает, что я хочу всего лишь разоблачить обман кузины.

17. В Петербурге

Из Закревки мы уезжаем на рассвете. Слуги думают, что мы едем к Бельским — погостить на пару недель. Едем в старом экипаже, на козлах — сам Захар Кузьмич.

С собой я беру те платья, что покупала с тетушкой, — у нас есть немного денег, но тратить их на новые наряды совсем не хочется. До Петербурга путь не близкий.

Кузьмич считает, что молодой барышне неприлично путешествовать одной — непременно нужно сопровождение замужней родственницы или, на худой конец, горничной. И сколько я ему не доказываю, что никого из девушек нашего поместья мы взять с собой не можем — ведь они знают меня как Наталью Закревскую, а не как Веру Бельскую, — он упрямо стоит на своем.

Но ситуация разрешается наилучшим образом на первом же постоялом дворе, где мы проводим ночь. Ужиная в общем зале, я замечаю молоденькую девушку — худенькую и плохо одетую — которая с трудом тащит ведерный пузатый самовар.

Справки у хозяина наводит сам Кузьмич. Девушку зовут Ариной, на постоялый двор она попала совсем крохой, когда пришла просить кусок хлеба. Не крепостная, сирота и, по словам хозяина, неумеха. Несколько монет перекочевывают из кармана Захара Кузьмича в карман хозяина постоялого двора, и Арина отправляется с нами.

Я ожидаю, что она, боясь незнакомых людей и перемены обстановки, будет плакать, но девушка почти спокойна. А глаза ее полны любопытства. Она первый раз выезжает за пределы своего городка. И, судя по всему, у прежнего хозяина жилось ей не сладко. А уж как радуется она скромному, но совсем новому платью, которое мы покупаем ей на следующий день!

В Петербург мы прибываем ночью, и у меня не получается разглядеть улицы, по которым мы проезжаем. Это мой родной город, но он, должно быть, совсем не похож на тот Петербург, к которому я привыкла. Интересно, узнаю ли я какие-нибудь места и здания? Смогу ли не заблудиться на знакомых и одновременно незнакомых улицах и переулках?

Мы, как и велено, прибываем в дом Настасьи Павловны Дубровиной. Сама хозяйка уже почивает, и встречать нас выходит экономка — по виду, женщина грозная. Кузьмича с Ариной она отправляет в ту часть дома, где размещается прислуга. Меня же определяет в небольшую, но очень уютную комнату, хотя по-настоящему рассмотреть ее у меня получается только утром, потому что как только моя голова касается подушки, я погружаюсь в сон.

С хозяйкой я знакомлюсь за завтраком. Всё та же экономка провожает меня в большую светлую столовую, где за столом уже сидят две дамы средних лет. Одна — в смешном домашнем чепце — и оказывается госпожой Дубровиной. Она приветствует меня с вежливой улыбкой на лице и знакомит со второй дамой — то ли подругой, то ли компаньонкой Ириной Николаевной Кольцовой.

Обе они разглядывают меня с любопытством, которое даже не пытаются скрывать.

— Проходите, голубушка Вера Александровна, чувствуйте себя как дома! — указывает мне на свободный стул хозяйка. — Рада, что вы прибыли без опоздания. А то мы с Ириной Николаевной уже беспокоиться стали. Его сиятельство князь Елагин, как мы слышали, чрезвычайно ценит соблюдение всяких правил.

Я едва сдерживаю усмешку. Плевать я хотела на правила князя Елагина. Но моим новым знакомым знать об этом пока не обязательно.

— В молодости я знавала вашего папеньку, Вера Александровна, — сообщает мне Дубровина, откушав жидкой пшенной каши. — Весьма авантажный был мужчина. Надеюсь, он пребывает в добром здравии?

Я киваю.

— Жаль, что он вынужден был оставить петербургское общество. Я и тогда еще говорила, и сейчас повторю — не стоило ему ввязываться в ту темную историю с графом Закревским. Впрочем, вам, милочка, знать о том не обязательно. И я рада, что вы приехали в столицу. Княжна Бельская всяко достойна лучшего, чем провинциальная деревня. Надеюсь, вам повезет на отборе, и вы станете княгиней Елагиной. Не гоже представительнице славного рода прозябать в глуши. Хотя, возможно, ваша маменька думает по-другому. Она, насколько я помню, из дворян провинциальных?

Даже несмотря на то, что ко княгине Бельской я не имею ни малейшего отношения, вопрос кажется мне оскорбительным. Это понимает и Кольцова и сразу бросается сглаживать бесцеремонность подруги:

— Стоит ли об этом говорить, душенька? Вера Александровна, должно быть, очень хочет послушать про отбор и про князя Елагина. Да и Петербурга она еще не видала.

Я бросаю ей благодарную улыбку.

Хозяйка поджимает губы, но тему меняет:

— Князь Елагин, милочка, большой оригинал. Представьте себе — когда его величество стал настаивать на его женитьбе, категорически отказался жениться на петербургских красавицах, коих ему предлагалось без счету, а затребовал невест из провинции. Дескать, не хочет он, чтобы родня супруги ему докучала.

— А каков он, этот князь? — осмеливаюсь я подать голос.

— Если вас интересует его внешность, — охотно принимается рассказывать Дубровина, — то он весьма красив. Но даже если бы это было не так, он достаточно знатен и богат, чтобы не думать ни о чём другом.

— А что же он ожидает найти в невесте? — продолжаю спрашивать я.

— Трудно сказать, — признается в своем неведении Настасья Павловна. — Князь малоразговорчив, а уж что у него на уме, и вовсе никто не знает. Но думаю, как и всякий мужчина, он падок на женскую красоту.

— Думаю, у вас, Вера Александровна, — поддерживает ее и Кольцова, — есть всякое вероятие, чтобы завоевать его сердце.

— Да, милочка, — кивает Дубровина, — вы достаточно хороши собой, чтобы ему понравиться. А уж мы с Ириной Николаевной приложим все силы, чтобы придать вам тот лоск, который должен быть у всякой дамы из высшего общества. Мы сегодня же пригласим портниху — уверена, ваши наряды никуда не годятся. Не обижайтесь, милочка, но что вы могли знать о столичной моде?

Я не обижаюсь. Меня беспокоит совсем другой вопрос — у меня совсем нет денег на платья и украшения.

Кажется, Настасья Павловна понимает мои затруднения.

— О расходах не думайте — его сиятельство уже позаботился об этом. Для каждой приглашенной в Петербург невесты он выделил необходимые средства. Он чрезвычайно богат.

Быть может, я должна оскорбиться такой подачкой, но я воспринимаю это спокойно. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

— А как будет проходить сам отбор? Нас будут как-то экзаменовать?

Всё, что я знаю об отборах, почерпнуто, в основном, из фэнтезийных книг. И вряд ли это те источники, которым стоит доверять.

Ответ Дубровиной это подтверждает:

— Экзаменовать? Что за глупости, милочка? Князь просто познакомится с вами — сначала на балу, а потом в домашней обстановке. Насколько я знаю, на отбор приглашены пятнадцать девиц. Знакомство с его сиятельством состоится через месяц на балу в его дворце. Он будет танцевать с каждой из вас и составит о вас собственное мнение.

— По танцу? — изумляюсь я.

Нечего сказать — хороший способ выбирать невесту. Если это действительно так, то шансы у меня нулевые. То, что танцуют на здешних балах, мне совершенно не известно.

— Я плохо танцую, — сразу признаюсь я.

Дубровина вздыхает:

— Я так и знала! Что можно ожидать от барышни, которая выросла в деревне? Право же, ваша матушка должна была лучше заботиться о вашем воспитании. Ну, ничего, мы пригласим лучшего петербургского учителя. За месяц он и бревно научит танцевать. Надеюсь, вы хотя бы музицируете?

Я киваю, и на ее лицо возвращается улыбка.

— Это может пригодиться, милочка, если князь пригласит вас в свое поместье. Там наверняка будут музыкальные вечера.

— В поместье? — изумляюсь я. — Но разве это прилично?

Теперь Настасья Павловна кивает одобрительно:

— Я рада, что вы помните о приличиях. Но, разумеется, вы поедете туда не одна, а с нами. К тому же, там будут и другие девушки.

— Все пятнадцать? — уточняю я.

Точного ответа у Дубровиной нет:

— Думаю, половина невест отсеется уже после бала. Я, Вера Александровна, уже имела удовольствие кое с кем из них познакомиться. Право же, некоторые не стоят никакого внимания.

— Быть может, князь думает по-другому, — возражаю я.

— Конечно, — не спорит хозяйка. — Но я почти уверена, что он после первого же танца исключит из отбора Татьяну Лисовскую и Александру Давыдову. Они обе высокие как каланчи. А князь самолюбив и уж точно не потерпит рядом с собой невесту, которая будет выше его на полголовы.

Кольцова хихикает, а Настасья Павловна продолжает:

— А Анастасия Меркулова глупа как наш конюх Архип. Она и пять минут не сможет поддержать разговор с его сиятельством. А князь, говорят, любит женщин умных. Думаю, графиню Закревскую мы тоже можем отбросить.

Я напрягаюсь. Она уже видела Софи?

— Я не далее как вчера познакомилась с Натальей Кирилловной — она так несмела, что за весь вечер не сказала и пары слов. Да и родство у нее для князя Елагина не подходящее. Его сиятельство вряд ли захочет жениться на дочери заговорщика. Я вообще удивляюсь, что ее позвали на отбор.

— Душенька, — вмешивается Ирина Николаевна, — если барышню пригласили на отбор, значит, его величество рассудил, что дочь за отца не в ответе. И не нам с вами это обсуждать.

Дубровина соглашается:

— Да, пожалуй, ты права. Хотя молодая графиня бледна и бесцветна как моль. Кому такая может понравиться?

— Ах, Настасья Павловна, я хорошо знакома с Наташей Закревской — она милая девушка. И если участницам отбора не запрещено видеться друг с другом, то я хотела бы ее повидать. Должно быть, вы знаете — наши имения находятся по соседству, и мы выросли рядом.

Хозяйка чуть краснеет:

— Да-да, конечно, как я могла об этом забыть? И я вполне могу устроить вам встречу. Барышня Закревская гостит у княгини Артемьевой. Вчера я как раз наносила им визит. Думаю, будет уместно пригласить их завтра к нам на чай. Сама княгиня вряд ли приедет — по причине слабого здоровья она редко выезжает из дома, но она найдет, с кем отправить девицу.

Меня пугает встреча с Софи, но лучше, если она состоится сейчас, а не на балу.

Конечно, существует вероятность, что узнав, что княжна Бельская всё-таки прибыла в Петербург, кузина не выдержит и расскажет всю правду, как только получит приглашение на чай. Это не вполне соответствует моим задумкам, но если такое произойдет, придется лишь следка подкорректировать планы и принять участие в отборе под своим настоящим именем.

Приглашение на чай отправляют в дом княгини Артемьевой сразу после завтрака, а мы с хозяйкой и Ириной Николаевной весь остаток дня проводим с портнихой — выбираем ткани на платья и фасоны бальных нарядов. К вечеру я устаю так, что едва добираюсь до кровати.

Мнимая графиня Закревская прибывает в гости на следующий день в сопровождении младшей сестры княгини — дамы примерно того же возраста, что и Дубровина. Я наблюдаю из окна, как Софи — бледная, с опущенными плечами, — поднимается по ступенькам крыльца. Она вздрагивает от любого звука, и я понимаю, как нелегко ей дается чужая роль. Не трудно догадаться, что она пережила за эту ночь, зная, что ей предстоит встреча с Верой Бельской.

Лакей распахивает двери, дамы входят в гостиную, и прежде, чем Софи замечает меня, я сама бросаюсь ей навстречу.

— Наташа, как я рада тебя видеть!

И сжимаю в объятиях потерявшую дар речи кузину.

18. Кузины

Софи от изумления только молча хлопает ресницами. А щеки ее становятся попеременно то белыми, то красными.

— Моя дорогая Наташа, — щебечу я, не давая ей произнести ни слова, — как это восхитительно — встретиться с тобой в Петербурге! Должно быть, столица очаровательна? Я еще нигде не успела побывать. Но дражайшая Настасья Павловна обещала познакомить меня с городом в ближайшие дни. Ах, у меня такая гостеприимная хозяйка! Надеюсь, княгиня Артемьева тоже встретила тебя радушно?

Улыбнувшись дамам, я обхватываю кузину за талию.

— Ах, Натали, пойдем, я покажу тебе мою прелестную комнату. Настасья Павловна была так добра, что обставила ее так, что лучше и придумать нельзя.

Хозяйка довольно улыбается и позволяет нам удалиться.

Я молчу и на лестнице, и в коридорах, и только когда мы переступаем порог моей комнаты и закрываем двери, я выдыхаю:

— Ну, Софи, что ты скажешь в свое оправдание?

Слёзы оказываются у нее так близко, что она начинает рыдать, едва я задаю вопрос. Она размазывает их по щекам, и становится почти дурнушкой.

— Я не хотела, Наташа! Клянусь, я не хотела!

Она ничего не говорит про Татьяну Андреевну, не желая выдавать мать, и я спрашиваю сама:

— Это была затея тетушки?

Кузина, помедлив, кивает. Она продолжает рыдать, и мне приходится усадить ее на диванчик и принести воды.

— Я говорила маменьке, что это ничем хорошим не закончится. Но ты же ее знаешь! Она вообразила, что если я поеду на отбор вместо тебя, то непременно понравлюсь князю, и он предложит мне выйти за него замуж. Это мне-то, провинциальной дурочке!

Она говорит искренне, и мне становится ее жаль.

— Ты чересчур строга к себе, Софи!

— Ах, нет, Наташа! Я чувствую себя в Петербурге такой неуклюжей, такой глупой. Право же, если бы можно было вернуться на неделю назад, я ни за что не уехала бы из Закревки. Страшно подумать, что будет, когда мой обман раскроется. Должно быть, князь будет в гневе. А если об этом узнает император?

Она близка к тому, чтобы упасть в обморок.

— Прекрати истерику! — говорю я как можно строже. — Я не собираюсь тебя выдавать!

Она пьет воду и вытирает слёзы платком.

— А как ты оказалась в Петербурге, Наташа? И почему тебя называют Верой Бельской? Я ожидала увидеть здесь княжну. Ты не представляешь, что со мной было в эту ночь! Я не спала ни минуты! С тех пор, как мы вчера получили письмо с приглашением, я не могла думать ни о чём другом. Сегодня утром я хотела во всём признаться княгине, но испугалась, что она сразу же отправит меня в тюрьму. Я решила увидеться с Верой, чтобы сказать ей, как сильной я сожалею о своем обмане — чтобы она передала это тебе.

Она выпивает и второй стакан. Зубы ее стучат о стекло.

— Я сразу сказала маменьке, что ты всё равно узнаешь, что мы поехали в Петербург. Наверняка, кто-то из слуг видел фельдъегеря, а может быть, даже слышал, о чём маменька с ним говорила.

Она смотрит на меня вопросительно, и я киваю:

— О гонце из Петербурга мне сказала Вера — он был у них в поместье, а потом собирался в Закревку. Я удивилась, почему он не доехал до нас, и стала расспрашивать слуг. Курьера в камзоле с императорским вензелем видели многие. А вы сразу после этого поспешно собрались и уехали из поместья. Сопоставить одно с другим было не трудно. Тогда я и решилась ехать вслед за вами.

Кузина съезжает с дивана, хватает мою руку, покрывает ее поцелуями.

— Наташенька, прости меня! Ах, если бы всё можно было повернуть назад! Но теперь уже поздно!

Я вырываю руку и снова усаживаю Софи на диван.

— Скажи, ты уже познакомилась с князем Елагиным?

Кузина кивает несколько раз.

— Да, буквально вчера. Мы с княгиней гуляли в Летнем саду. Князь был там же. Не знаю, намеренно это произошло или случайно, но мы были представлены друг другу. Ах, если бы не эта встреча, еще можно было бы умолчать о моем обмане! Если бы ты, Наташа, и княгиня Артемьева позволили нам с маменькой уехать из Петербурга в деревню… Но теперь поздно об этом говорить! Князь ни за что не оставит этого дела без расследования.

Но меня сейчас волнует совсем другое:

— А какой он, князь Елагин?

— Князь? — кузина вскидывает на меня испуганный взгляд. — Он красивый, важный. Но он совсем не по мне, Наташа! Вернее, это я не по нему! Я рядом с ним почувствовала себя дворовой девкой.

— А что думает об этом тетушка? — интересуюсь я.

Глаза Софи снова наполняются слезами.

— Ах, Наташа, я не знаю! Княгиня не позволила маменьке остаться в своем особняке. Заявила, что в Петербург приглашалась только Наталья Кирилловна. А еще добавила, что если я хочу избавиться от своих провинциальных манер, то в этот месяц должна ограничить общение с опекуншей. Маменька была рассержена, но что она могла поделать? Она вынуждена была остановиться в меблированных комнатах в центре города. Ах, я так за нее волнуюсь! Она ведь тоже первый раз в столице!

Вот уж за кого я не стала бы волноваться, так это за Татьяну Андреевну! Но вслух я этого не говорю.

— Нас с маменькой посадят в тюрьму, да, Наташа?

Я вздыхаю.

— Послушай, Соня, у меня нет намерения разоблачать ваш обман. Я приехала в Петербург только потому, что не хотела, чтобы ты вольно или невольно скомпрометировала меня здесь. И замуж за князя Елагина я не хочу. Надеюсь, что и ты тоже.

Она с жаром подтверждает:

— Конечно, не хочу! Говорят, он ищет себе в жены бессловесную куклу, которая будет слушаться каждого его слова, и которой он сможет помыкать, как ему заблагорассудится. Уверена, он не будет ни любить, ни уважать свою супругу.

— Вот и хорошо, — одобряю я, — что по этому вопросу мы с тобой сходимся во мнениях. Думаю, ты сама понимаешь, что признаться во всём сейчас, значит вызвать негодование не только князя, но и императора. Но и уехать с отбора без объяснений будет вопиющей дерзостью. Значит, нужно придумать что-то другое.

Я принимаю сосредоточенный вид — Соне ни к чему знать, что я уже давно придумала план, хотя и не была уверена, что он осуществимый.

— Ах, Наташа, я сделаю всё, что ты скажешь! — почти выкрикивает кузина.

Спустя несколько минут я говорю:

— Мне кажется, мы должны принять участие в отборе. Ты — как Наташа Закревская, я — как Вера Бельская. Нужно только не слишком понравиться князю Елагину. Он выберет себе невесту из числа более воспитанных и покладистых девиц, а мы вернемся домой, в Закревку.

Софи всплескивает руками:

— Ох, Наташа, это было бы замечательно! Но только ведь это означает, что ты не сможешь более бывать в Петербурге. Тебе же будут знать здесь как княжну Бельскую.

Я пожимаю плечами:

— Думаю, через пару лет никто и не вспомнит, как выглядели какие-то провинциальные барышни. К тому же, с возрастом внешность человека порой так сильно меняется, что его не узнают и старые друзья.

С этим кузина соглашается. Она вообще сейчас готова согласиться с чем угодно.

— Ох, Наташа, только я так боюсь бала! Ты же знаешь, я совсем не умею танцевать. Ты была права, когда говорила, что нам следовало этому учиться. А еще княгиня бранит меня за ужасный французский.

Я хмыкаю:

— Ну, что же — князь сам хотел, чтобы на отборе были сплошь провинциалки. Думаю, он понимает, что мы не будем похожи на петербургских барышень.

Когда приходит горничная, чтобы сообщить, что нас ожидают в гостиной, Софи обнимает меня так крепко, что мне становится трудно дышать.

— Ах, Наташа, как я рада, что ты приехала! Хорошо, что хотя бы ты знаешь правду и не слишком сердишься на меня. И я рада, что ты тоже будешь на балу. Мы будем поддерживать друг друга, правда?

Я смущенно улыбаюсь и поправляю:

— Не Наташа, Софи! Ты должна называть меня Верой.

Она краснеет и тоже пытается улыбнуться.

19. Подготовка к балу

Подготовка к балу сводит меня с ума.

Портниха приходит каждый день, и я вынуждена часами стоять как статуя, пока она что-то закалывает и заметывает на платье. Само платье кажется мне слишком скромным для бала, но Настасья Павловна с Ириной Николаевной в голос утверждают, что простота сейчас в моде.

До обеда я занимаюсь с учителем танцев, который не вызывает во мне никаких других чувств, кроме раздражения. Хотя я понимаю, что злиться я должна не на него, а на саму себя. Я решительно не способна запомнить все эти па, которые он так вопиюще легко показывает мне на паркете.

Менуэт, полонез, кадриль (да не одна, а нескольких видов!), мазурка, котильон — от одних только названий кругом идет голова. Я путаю шаги, сбиваюсь с такта.

— Право же, милейшая Вера Александровна, — язвит хозяйка, — маменька должна была научить вас танцевать. Даже в вашей глуши, я думаю, бывают балы.

И только вальс в моем исполнении не вызывает у нее нареканий.

Я злюсь, но молчу. Назвался груздем — полезай в кузов.

После обеда приходит учитель французского. Он в ужасе от того, что я не знаю таких простых и решительно необходимых на званом вечере слов, как веер, карета, горничная. Ах, как мне хочется объяснить ему, что в наше время они почти вышли из употребления. И что я сама могла бы забросать его десятками выражений на французском, значения которых он не смог бы понять.

А вечерами, перед сном, хозяйка с Ириной Николаевной учат меня бальному этикету. На таких приемах всё настолько строго регламентировано, что малейшее отступление от правил может восприниматься как неучтивость или даже дерзость.

Нужно ли говорить, что как только я оказываюсь на кровати, то тут же погружаюсь в сон?

Чем ближе вечер бала, тем более нервными становимся и я сама, и моя хозяйка.

— Ах, Верочка, если князь вычеркнет вас из списка невест уже после бала, это будет провалом! Над нами станет смеяться весь Петербург! Уж вы постарайтесь, приложите все силы, чтобы понравиться его сиятельству. Когда будете разговаривать с ним во время танца, не умничайте, но и не молчите. Похвалите приём и сам Петербург. Уместно будет сказать, что вы оказались здесь впервые — это объяснит вашу скованность и возможные оплошности. Мужчины падки на лесть, но перебарщивать не стоит.

После рассказа Софи я почти уверена, что князь захочет познакомиться со всеми потенциальными невестами еще до бала. Это кажется вполне разумным. Но мы не встречаем его во время прогулок, и визита он нам не наносит. Возможно, та встреча с кузиной в Летнем саду, действительно, была случайной.

Интересно, все ли барышни, приглашенные на отбор, обсуждают князя так же часто, как и мы? Если да, то он, должно быть, непрерывно икает.

В день бала мне дают подольше поспать. Зато потом отыгрываются по полной. Как только я поднимаюсь с постели, хозяйские горничные начинают придавать мне «подобающий вид» — втирают в кожу масло с ароматом сирени и спрыскивают сиреневой же водой мои волосы. Моя горничная Арина крутится тут же — нюхает склянки с духами, сует нос в пудру и помаду. Глаза ее блестят от любопытства.

Перед обедом в мою комнату с инспекцией приходит Настасья Павловна. Она критически оглядывает меня и вздыхает:

— Ах, Верушка, ну как вы могли приехать в Петербург без драгоценностей? Ведь вы же понимали, что будете бывать на балах. Помню, у Бельских были весьма недурные украшения.

С еще одним вздохом она для первого выхода в свет соглашается выделить мне свои, за что я искренне ее благодарю.

— Да, голубушка, ты сегодня за обедом не усердствуй — отведай холодного мяса, да и отступись. А то на балу конфузу не оберешься. Платье по шву разойдется — то-то сраму будет.

Но с этим я решительно не готова согласиться:

— А если я от голода в обморок во время танца упаду?

Хозяйка улыбается:

— Ничего, небось, кавалер поддержит. А некоторая бледность тебе не помешает. Маменьке твоей надлежало бы знать, что девица не должна летом под солнцем без зонтика гулять.

За столом Настасья Павловна велит отодвинуть от меня всякие вкусности, и мой желудок принимается недовольно урчать.

— Стыд-то какой! — краснеет Ирина Николаевна. — Может, душенька, всё-таки разрешить ей немного покушать? А то скажут еще, что мы ее тут голодом морили.

Мне разрешают съесть кусочек холодной телятины и тарелку жидкого супа. Но каждый раз, когда я подношу ложку ко рту, хозяйка смотрит на меня укоризненно.

Прическу мне сооружает парикмахер-иностранец. К счастью, она совсем не вычурная, и я не становлюсь похожей на пизанскую башню или актрису из дешевого театра. Между локонами пропускают нитку жемчуга.

Горничная приносит от Настасьи Павловны золотую цепочку с кулоном с большим голубым камнем. Украшение неброское, но очень красивое.

Наконец, я надеваю платье, которое за последнюю ночь оказывается украшенным всякими мелкими штучками, вроде золотистой оторочки по вороту и по рукавам, сразу делающими его наряднее. Я подхожу к зеркалу и вижу в нем сказочную принцессу. Нет, это не я!

Арина восхищенно хлопает в ладоши.

— Ой, Вера Александровна, а туфельки-то, туфельки-то забыли!

И ставит на паркет изящные шелковые туфли.

Всю дорогу до дворца Елагина Настасья Павловна и Ирина Николаевна пичкают меня наставлениями. Не делай того, не говори сего. И мешают разглядывать проплывающий за окном Петербург. А потом еще и обижаются:

— Да ты не слушаешь нас вовсе!

А уж когда среди любимых поэтов я называю Пушкина, они вовсе приходят в негодование.

— Да что ты, милочка! Да он же, говорят, был близок с декабристами! — восклицает Кольцова.

— На самого батюшку-императора Александра эпиграммы премерзкие писал! — подхватывает Дубровина. — И из столицы был выслан! Он — вольнодумец каких поискать.

Опасную тему она тут же меняет на разговор о самом бале.

Оказывается, дважды танцевать с одним кавалером — неприлично.

Особенно внимательно я слушаю то, что связано с хозяином бала. Кажется, он собирается танцевать со всеми своими потенциальными невестами.

— Только вот танцев-то на всех не хватит, — беспокоится Ирина Николаевна.

— Ничего, он, я уверена, об этом подумал, — без тени сомнения отвечает Настасья Павловна. — Главное, чтобы он Веру Александровну приглашением не обошел.

— Он мог бы заранее сообщить, какой танец с кем намерен танцевать, — ворчит Кольцова. — Чего же девушек заставлять волноваться?

Но Дубровина осуждать князя не намерена.

— Он лучше знает, как поступить. Он почти ни с кем из барышень еще не знаком. Вот посмотрит на них, тогда и решит. Может, с кем-то и вовсе танцевать не захочет.

Ирина Николаевна искренне жалеет таковых. Кажется, это очень обидно — не получить приглашение от хозяина дома. Тут я склонна с ней согласиться. Если он не сочтет кого-то достойной танца, то не пригласит в дальнейшем и в свое поместье, а это решительно не вписывается в мои планы.

— А если меня пригласит кавалер, который окажется мне не по нраву, могу я ему отказать?

Они переглядываются и хмыкают. Я кажусь им невеждой.

— Это допустимо, — признает Дубровина, — но не всегда. Вы можете отказать, если танец был обещан другому — не забудьте при этом заглянуть в карне. Или если вы уже танцевали с этим кавалером. Или если он (ах, это было бы ужасно!) подошел к вам без перчаток.

— Ну, а если я просто устану? — продолжаю допытываться я.

Я не уверена, что смогу осилить столько сложнейших танцев на первом же балу.

— Тогда вам надлежит выйти из зала, чтобы не ставить своим отказом кавалера в неловкое положение. Можно, к примеру, прогуляться по саду или оранжерее. Только не вздумайте выходить одна или с мужчиной!

Карета подъезжает ко крыльцу, и мы выходим и поднимаемся по укрытым ковровой дорожкой ступенькам.

Дворец расцвечен огнями, и я чувствую себя звездой Голливуда, приехавшей на Каннский кинофестиваль. Не хватает только фотографов.

20. Бал

Оказавшись в бальной зале, оценивающе разглядываю других девушек. Почти все одеты довольно просто, но элегантно. А вот дамы постарше соперничают друг с другом роскошью драгоценностей и пышностью платьев.

Я вздрагиваю, когда Настасья Павловна, уже успевшая навести справки у распорядителя бала, сияя от восторга, сообщает:

— Ах, Верушка, князь приглашает вас на первый же танец! Какая неслыханная честь! Я и подумать не могла…

Лишний повод для волнений. Тем более, что первым танцем идет полонез. Пытаюсь мысленно вспомнить те фигуры, что нам предстоит изобразить на паркете.

Начинает играть музыка, и я будто в вакуум попадаю. Гости расступаются, чтобы облегчить хозяину доступ к девице, с которой он должен открыть этот бал.

Но время идет, а князь так и не появляется в зале. Я вижу на лицах гостей и удивление, и насмешку. Чувствую себя полной дурой.

А гости уже перешептываются, не таясь. Ах, как это оскорбительно! Появляется дерзкая мысль, что ежели князь всё-таки снизойдет до танца со мной, отказать ему при всём честном народе. Пусть на своей шкуре почувствует, каково это.

— Ах, Верочка, это ужасно! — всплескивает руками Настасья Павловна. — На первом балу остаться без приглашения хозяина — это провал. Все последующие танцы у князя уже розданы другим девушкам. Не удивлюсь, если сегодня вас вообще никто не пригласит.

На паркет уже выходят другие пары, в одной из которых встает в шеренгу и моя кузина Софи. Мы встречаемся с ней взглядами. Она одна из немногих, кто еще не смеется надо мной.

И когда передо мной возникает молодой человек во фраке с явным намерением пригласить меня танцевать, я воспринимаю это как подарок. Хотя и понимаю, что он — отнюдь не князь Елагин.

— Граф Никита Александрович Свиридов, княжна Вера Александровна Бельская, — представляет нас друг другу Настасья Павловна.

А в следующую секунду она же пытается объяснить Свиридову, почему этот танец я не могу отдать ему.

Как это «не могу»? Да с чего она взяла?

Это будет хорошим уроком зазнайке-князю. Пусть он поймет, что я не намерена униженно дожидаться его внимания до окончания бала.

И прежде, чем Дубровина успевает меня остановить, я принимаю протянутую руку.

Мы с графом встаем в длинную колонну пар и начинаем движение.

Дубровина говорила, что смотреть в пол во время танца невежливо, но по-другому у меня не получается. Я боюсь сделать неверное движение, шагнуть не в ту сторону, нарушить ровную линию нашей шеренги.

И всё-таки появление князя я замечаю. Вздохи и восхищенные возгласы прокатываются по залу.

Я поднимаю голову — у распахнутых настежь дверей стоит мужчина. Не знаю, почему так восхищаются дамы — мне князь не кажется красавцем. Да, он недурен собой, и камзол сидит на нем как влитой. И его горделивая осанка сделает честь любому офицеру. Но даже в этом зале полным-полно не менее привлекательных мужчин. Вот разве что таким богатством и статусом могут похвастаться немногие из них.

Девицы, даже те, кто уже стоят в парах с другими кавалерами, начинают вытягивать шеи, чтобы получше рассмотреть хозяина бала. Впрочем, чему я удивляюсь? Я и сама на него смотрю.

В секунду оказавшийся возле него распорядитель бала пытается что-то ему объяснить. Не сомневаюсь, он говорит о моем недопустимом поведении. Да, так и есть — князь смотрит в ту же сторону, что и его собеседник — на меня!

Даже с такого расстояния видно, как наполняется гневом его взгляд. Он не привык к таким ситуациям. Наверняка, обычно девицы складываются к его ногам штабелями.

Я чувствую себя правой, но начинаю испытывать беспокойство. Голова кружится, коленки дрожат, а ладони потеют. Хорошо, что я в перчатках.

И только когда князь приглашает другую девицу, дышать становится чуть легче. Танец продолжается.

Боюсь, у моего кавалера не будет оснований считать меня хорошей собеседницей. Он пытается говорить со мной, но я не понимаю ни слова. Я только глупо улыбаюсь ему в ответ.

Но словно мало мне было этих треволнений, как в танцевальной фигуре «звездочки» (ну, надо же, я запомнила это название!) наши с князем пары оказываются рядом. Наша четверка соединяет правые руки и начинает двигаться по кругу. Я слышу напряженное дыхание каждого. Кажется, партнерша Елагина нервничает не меньше, чем я. Проходим один полный круг, потом — другой. Наконец, руки размыкаются, и мы вновь становимся в колонну.

Напоследок князь награждает меня еще одним суровым взглядом.

Граф Свиридов провожает меня на место, вежливо благодарит за доставленное удовольствие, но наверняка не испытывает ни малейшего желания его продлевать.

— Вера, ты с ума сошла! — восклицает Настасья Павловна, едва мой кавалер удаляется на приличное расстояние. — Что ты себе позволяешь? А в какое положение ты поставила нас с Ириной Николаевной? Константин Николаевич был взбешен! Как ты не понимаешь, что от этого вечера так многое зависит? Тебе была оказана такая честь — открыть этот бал с хозяином дома! А что устроила ты?

Я и сама понимаю, что поступила необдуманно. Нет, чувства князя меня не волнуют. Но весь мой старательно продуманный план может разрушиться из-за этой детской выходки.

И всё-таки я пытаюсь оправдаться — хотя бы в глазах Дубровиной:

— Но князю следовало подумать об этом несколько раньше. Он, что же, полагал, что я, ожидая его, буду подпирать колонну целый вечер?

Но Настасья Павловна продолжает негодовать:

— Уверена, он решал важные государственные дела. Ты же знаешь, какой пост он занимает. Даже если бы он не появился в зале, ты должна была пропустить этот танец. А графу ты могла пообещать любой другой. К тому же, Свиридов не стоит твоего внимания. Да, он из знатного рода, но гол как сокол. Не сомневаюсь, он охотится за приданым.

— Да уж, Вера Александровна, — поддерживает подругу Кольцова, — натворили вы дел. После такого оскорбления хозяину дома вряд кто-то из его гостей решит ангажировать вас на следующие танцы.

Мне хочется выкрикнуть: «Да плевать!» Но я молчу — благовоспитанная барышня должна уметь держать себя в руках. Чтобы отвлечься, снова отыскиваю взглядом Софи.

Кузина стоит рядом с важного вида дамой. Должно быть, это и есть княгиня Артемьева. Та самая княгиня, которая вместе с князем Бельским по распоряжению моего отца должна заботиться о моем благосостоянии.

Кажется, она чувствует мое внимание и бросает в мою сторону тяжелый, цепкий взгляд. От этого взгляда мурашки бегут по коже. Я отворачиваюсь, но ощущаю его даже затылком.

А когда я снова решаюсь посмотреть на Артемьеву, то с удивлением вижу, как княгиня направляется в мою сторону.

Мои дуэньи как раз оставили меня в одиночестве, отправившись разузнавать о настроении оскорбленного мной князя.

Артемьева останавливается рядом со мной, еще раз ощупывает меня взглядом и говорит:

— Милочка, не соблаговолите ли уделить мне несколько минут вашего внимания?

Не дожидаясь ответа, она разворачивается и медленно, прихрамывая, направляется к выходу из зала. Я, ничего не понимая, послушно плетусь следом.

Что ей понадобилось от меня? Быть может, она знакома с князем Бельским и желает расспросить меня об его самочувствии? Никакой другой причины для разговора тет-а-тет я не нахожу.

Мы проходим в оранжерею — большую и очень красивую. Здесь буйство красок, а воздух пахнет цветами. Но я едва успеваю это заметить.

Нам попадается навстречу мужчина, и, судя по его смущению, недавно здесь была и какая-то дама. Отличное место для свиданий!

Княгиня садится на канапе, стоящее под каким-то тропическим деревом и задает вопрос, который повергает меня в трепет:

— Извольте объяснить, Наталья Кирилловна, отчего вы называетесь чужим именем, и кто та девица, что уже целый месяц гостит в моем доме?

21. Откровенный разговор

Сначала я думаю, что это проболталась кузина. Запаниковала перед балом и честно во всём призналась. Ну, что же, придется как-то оправдываться. Как там зовут княгиню? Кажется, Елизавета Андреевна.

Но потом соображаю, что если бы это было именно так, то кузина назвала бы и свое имя, и у княгини не было бы необходимости им интересоваться. Она не знает, кто такая Соня! Но знает, что я — это я!

Я молчу не меньше минуты. Прокручиваю в голове десятки разных ответов — от удивления до возмущения. Наконец, останавливаюсь на одном.

— Простите, ваше сиятельство, но почему вы называете меня Натальей Кирилловной? Я — княжна Вера Бельская. А графиня Закревская, если не ошибаюсь, приехала на бал именно с вами.

Она тоже долго молчит.

— Милая барышня, я, разумеется, уже не молода, но пока еще не жалуюсь ни на отсутствие ума, ни на отсутствие памяти. И вот, что я могу вам сказать — если бы я встретила вас лет двадцать назад, я назвала бы вас другим именем — Евгенией Николаевной. Вы как две капли воды похожи на свою мать. И не пытайтесь уверить меня, что вы — не Наташа.

Она говорит о моей матери и сразу сбивает с меня ту маску холодного непонимания, что я на себя нацепила.

Я еще лепечу: «Я вас не понимаю», но уже чувствую, что глаза наполняются слезами, а к горлу подступает комок.

— Послушайте, милое дитя, я не знаю, в какие игры вы играете с той барышней, что живет у меня, но эти игры могут быть весьма опасны. Князь не простит обмана!

Она снова замолкает, ожидая моего ответа. Но я молчу.

— Я хорошо знала вашу мать. Мы были подругами. И не случайно ваш отец доверил мне честь заботиться о вас.

Нечего сказать, хорошо же она выполняла папино поручение, если ни разу не видела Наташу взрослой.

Она будто читает мои мысли.

— Да, возможно, я несколько пренебрегала своими обязанностями. Но на то были причины. Когда вы были маленькой, я навещала вас в имении. Но сейчас здоровье не позволяет мне бывать в Закревке, а ваша тетушка решительно отказывалась отпускать вас ко мне в гости. К тому же, учитывая давнюю историю, я и сама думала, что вам не стоит появляться в Петербурге. Таково было и желание вашего отца — он боялся, что здешнее общество может причинить вред и вам. Но поверьте, я тщательно изучала финансовые отчеты, что присылал ваш управляющий. А князь Бельский в письмах рассказывал мне о вас самой.

Она снова выжидательно смотрит на меня. А я снова молчу.

— Ну, что же, — вздыхает она, — если так, то я вынуждена буду допросить с пристрастием другую самозванку. Я покажу ей портрет вашей матери, и она сразу поймет, как я обо всём догадалась.

— Портрет? — переспрашиваю я. Голос мой хрипит.

Княгиня кивает:

— Да, восхитительный портрет — Эжени там с розой в руках.

Кажется, она говорит о том самом портрете, что я видела в московской квартире Никиты Степановича.

И это становится решающим фактором. Я и сама понимаю, что ввязалась в странную, мне самой еще не вполне понятную игру, и мне отчаянно нужен союзник. Или союзница.

— Вы покажете мне его, правда?

Она уже улыбается:

— Разумеется. Как только ты найдешь возможность побывать у меня в гостях, — она легко и непринужденно переходит на «ты». — А сейчас садись вот сюда и расскажи всё подробно.

Я сначала оглядываюсь настороженно — будет ужасно, если нас кто-нибудь подслушает, — а потом рассказываю всё без утайки. Княгиня слушает внимательно, а когда я останавливаюсь, спрашивает:

— Но зачем тебе потребовалось называть себя княжной Бельской? Если ты просто хотела разоблачить замысел кузины, достаточно было приехать ко мне в дом и назвать себя. Я прогнала бы самозванку, и ты смогла бы участвовать в отборе на законных основаниях.

Я задерживаю дыхание, а потом признаюсь:

— Я хочу доказать, что мой отец не был предателем! Но для этого нужно, чтобы князь Елагин не знал, что я — Закревская.

Я не уверена, что поступаю правильно, и ожидаю критики от собеседницы. Но княгиня неожиданно одобряет:

— Может быть, ты и права. Но неужели ты думаешь, что спустя столько лет можно отыскать правду? Я всегда знала, что твой отец не виновен, но никому не могла это доказать. Петербургское общество решило, что он — предатель, и его приговор обжалованию не подлежит.

— Есть одна вещь, — я перехожу на шепот и придвигаюсь ближе к собеседнице, — которая может доказать, что предателем был совсем другой человек. И думаю, эта вещь находится в загородном особняке Елагиных. Вот почему мне так важно туда попасть.

— Ты думаешь, найти эту вещь так легко? — сомневается княгиня. — Это всё равно, что искать иголку в стоге сена. Особняк большой, и там повсюду шныряют слуги.

— Именно поэтому я хочу поехать туда как Вера Бельская.

— Не понимаю, — качает головой княгиня.

Я терпеливо объясняю:

— Должно быть, вы знаете, что одним из виновников гибели моего отца был дядя князя.

— О, да, — подтверждает княгиня. — Мне ты можешь не рассказывать эту историю — я ее знаю сама. Старый князь Елагин был волком в овечьей шкуре. Он считался другом Кирилла Александровича, а сам только и думал, как бы занять его должность при дворе. Хотя он и так не был обижен. Твой отец считал его порядочным человеком и всегда хвалил его перед императором. А нынешний князь и вовсе был его учеником.

— Князь Елагин был учеником моего отца? — я неприятно поражена. — Ну, что же — тем омерзительнее их предательство.

— Ну, дитя мое, — пытается быть объективной княгиня, — Константин Николаевич в то время был еще ребенком.

— Но он наверняка знает обо всём от дяди, — настаиваю я.

— Конечно, — тут княгиня не спорит.

— Тогда он наверняка понимает, что графиня Закревская не может испытывать к нему теплых чувств. И, тем не менее, он приглашает ее на отбор.

— Да, мне тоже показалось это странным, — соглашается Елизавета Андреевна.

— Думаю, князь отнюдь не глуп — иначе он не занимал бы такой пост при императоре. А значит, он пригласил меня на отбор с какой-то целью. Я думала над этим и пришла к выводу, что таких причин может быть две. Либо в нём проснулась совесть, и предложением руки и сердца он хочет компенсировать причиненное зло. Либо, что более вероятно, он думает, что у моего отца могли остаться документы, которые обличают настоящего предателя, и я найду их, как только выйду из-под опеки и вернусь в столицу. Тогда брак — это способ заткнуть мне рот. Не буду же я свидетельствовать против Елагиных, если сама стану одной из них.

Княгиня вздыхает:

— Первая причина мне нравится больше.

— Мне тоже, — вру я. На самом деле, я не допускаю даже мысли, что в князе может быть хоть что-то хорошее — хотя бы даже совесть. — Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему я должна ехать к нему в имение как княжна Бельская. Думаю, к графине и со стороны князя, и со стороны его слуг будет особое внимание. Князь либо жалеет, либо опасается меня, но и в том, и в другом случае, он будет выделять Закревскую среди других невест. А это помешает мне заниматься поисками. Вера Бельская — другое дело! Да, ее отец был связан дружбой с моим отцом, но все знают, что Александр Денисович после своего вынужденного отъезда из Петербурга предпочитает не вспоминать ту историю и уж точно не станет впутывать в нее свою дочь.

Княгиня смотрит на меня одобрительно:

— Знаешь, дитя мое, я рада, что девушка, которую я приняла в доме как графиню Закревскую, на самом деле ею не оказалась. Ты — настоящая дочь своего отца.

Я краснею от похвалы, но тут же вспоминаю о своей оплошности:

— Ох, ваше сиятельство, боюсь, я сделала большую глупость. Ну, да вы сами всё видели. Я оскорбила князя, и хотя я считаю, что поступила правильно, он наверняка думает совсем по-другому. А значит, вряд ли захочет видеть меня снова.

Елизавета Андреевна улыбается:

— Ты беспокоишься, что он не пригласит тебя в свое имение? Право же, не стоит. Я знаю Константина Николаевича с младых лет. Поверь мне — он пригласит. Ты бросила ему вызов, и он его примет. Даже не сомневайся!

22. После бала

Остаток бала проходит будто во сне.

Вопреки прогнозу Настасьи Павловны, на танец меня всё-таки приглашают. Даже на два танца. И разумеется, обоих кавалеров мне представляют (танцевать с незнакомцами недопустимо!), но их титулы, имена и фамилии тут же вылетают у меня из головы. Думаю я совсем о другом.

Вижу, что кузина тоже танцует. И неплохо танцует. Надо будет ей это сказать — для придания уверенности.

И, конечно, танцует и князь Елагин. Вынуждена признать, что он весьма элегантен. Против своего желания я уделяю ему больше внимания, чем своим партнерам по танцам. Но это же естественно — нужно изучить своего врага, прежде чем ввязываться в бой.

С кадрилью я справляюсь неважно, хотя мой кавалер (кажется, тоже какой-то князь) галантно отпускает мне комплимент.

А вот вальс мне, кажется, удается. Ах, как это восхитительно — кружиться по залу в длинном бальном платье! И даже удостоиться похвалы от седоусого генерала:

— Вы прелестно вальсируете, мадемуазель!

И только Дубровина недовольна. Еще бы — за весь вечер после того первого танца Елагин даже не взглянул в мою сторону.

А уже в карете я узнаю, что есть еще одна причина для ее волнений — оказывается, одна из претенденток уже получила приглашение в поместье князя.

— Прямо на балу! — восклицает Настасья Павловна. — Он пригласил ее прямо во время танца! Не сомневаюсь, и вы могли бы удостоиться такой чести, если бы вели себя благоразумно.

Я пытаюсь переключить ее гнев на другой объект:

— И кто же та счастливица, что так понравилась князю?

Дубровина всплескивает руками:

— Графиня Закревская! Вы можете себе это представить? Я была уверена, что его сиятельство даже не посмотрит на нее! Ведь на балу было столько очаровательных барышень. Простите, Верочка, я понимаю, что Наталья Кирилловна — ваша подруга, но согласитесь, что среди приглашенных на бал девиц были более достойные такой чести.

Ну, что же, это только подтверждает мою теорию — Елагин явно выделяет ту, которую считает графиней Закревской. И вряд ли это — случайность.

Но вслух я говорю другое:

— Ах, Настасья Павловна, он же не замуж ее позвал! Всего лишь пригласил в свое поместье. Наверняка, подобные приглашения получат и другие барышни.

— Ну, конечно, — язвит Дубровина, — вы будто не понимает, что одно дело — получить приглашение лично от князя и совсем другое — в письме, доставленном курьером. Но если вы, Вера Александровна, не получите приглашения вовсе, вам некого будет винить, кроме самой себя.

Я благоразумно молчу, но она продолжает негодовать, и только наше прибытие домой позволяет мне избавиться от докучливых комментариев. Хотя во многом она права — я сама допустила ошибку. А если князь всерьез решил жениться на графине Закревской, то он легко отвергнет княжну Бельскую после первого же тура.

За завтраком на следующий день все разговоры за столом то и дело возвращаются к балу. Настасья Павловна и Ирина Николаевна охотно обсуждают наряды и поведение дам и кавалеров. Дружно хвалят гостеприимство Елагина и бранят какую-то Элен, которая во время вальса безо всякого стыда норовила прижаться к хозяину. Время от времени Дубровина бросает на меня укоризненные взгляды.

В полдень нам наносит визит некая мадам Нелюдова, которая на отборе опекает княжну Китти Бородину. Насколько я понимаю, единственная цель этого посещения — проинформировать нас, что ее подопечная получила утром приглашение от Елагина. Мадам задерживается буквально на пять минут. Она сочувственно цокает языком, когда Настасья Павловна сообщает, что мы такой чести удостоены еще не были, и отбывает. Не сомневаюсь, она намерена объехать половину Петербурга.

— Нет, ну вы только подумайте! — Дубровина прикладывает ко лбу смоченный холодный водой платок. — Он пригласил даже эту невоспитанную девицу! Да она ржет как лошадь!

Саму Китти я не помню — не обратила на нее внимания на балу. Но доверять словам своей хозяйки не спешу. Послушать Настасью Павловну, так на отборе вовсе нет достойных претенденток.

Дубровина разваливается в кресле и требует отвар пустырника. Страшно представить, что с ней будет, если я всё-таки не получу приглашение.

— Ах, Верочка, ну неужели вы совсем не нервничаете? — удивляется Ирина Николаевна. — Ну, признайтесь же, что вам тоже это не безразлично?

Я со вздохом признаюсь и даже выдавливаю из себя скупую слезу. Но я на самом деле нервничаю! Они даже не понимают, насколько важно для меня оказаться в имении Елагиных.

Приглашение приходит через час. Несколько вежливых строчек на красивой бумаге с тиснением. «Имею честь пригласить… Надеюсь на благоприятный ответ… Буду счастлив принять…»

У Дубровиной сразу проходит головная боль. И наступает паника.

— Ах, Вера! Князь пишет, что в имении будет охота. А у вас нет соответствующего наряда! Как мы могли об этом не подумать?

Такая мелочь не способна испортить мне настроение. Подумаешь, пропущу охоту.

— И помыслить такого не смейте! — горячится Настасья Павловна. — Это лишняя возможность показать себя в благоприятном свете. Вы говорили, что хорошо ездите верхом.

— Но можно же надеть одно из тех платьев, что у меня есть, — неосторожно говорю я и вызываю целую бурю эмоций со стороны обеих дам.

— Ах, она сведет меня с ума! — восклицает хозяйка.

— Верочка, как можно? — вторит ей Кольцова. — Быть может, у вас в губернии так и принято, но здесь…

Словом, мы забываем про обед и отправляемся в ателье на Невском. По дороге мне объясняют, что покупать готовые платья — вообще-то дурной тон, но раз уж нет другого выхода…

К счастью, в ателье находится вполне приличный костюм — приталенный жакет с широкими манжетами, манишка и широкая юбка. Ко всему этому прилагается шляпка в тон. Жакет мне чуть великоват, и портниха закалывает его булавками, обещая ушить к утру.

Дубровина успокаивается и на радостях сама соглашается примерить милое летнее платье, привезенное, по словам модистки, из самого Парижа. В помещении душно, и я, уверенная, что дамы еще не скоро определятся с покупкой, выхожу на улицу. И прямо на крыльце неожиданно встречаю знакомого!

— Наталья Кирилловна, добрый день!

Передо мной стоит Сонечкин воздыхатель Никита Назаров. За несколько секунд его лицо сначала краснеет, потом бледнеет и, наконец, покрывается потом.

— Какая приятная встреча, Никита Иванович! — боюсь, с моим лицом происходит то же самое. — Не думала увидеть вас в Петербурге!

Я беспокойно оглядываюсь — только бы Дубровина с Кольцовой не вышли сейчас из ателье! Не представляю, как я смогу оправдаться, если в их присутствии Назаров назовет меня моим настоящим именем.

— Давно вы в столице? — спрашиваю я, надеясь, что хотя бы голос не задрожит.

— Прибыл только вчера, — Назаров тоже заметно волнуется. — А София Васильевна тут, с вами?

Ох, ну вот как ответить на этот вопрос? И я только отрицательно качаю головой.

А через минуту я понимаю причину его нервозности.

— Это даже хорошо, что мы встретились, Наталья Кирилловна. И хорошо, что Софии Васильевны сейчас здесь нет. Вы можете считать меня трусом, но я не смог бы сказать ей это в лицо. Я прибыл в Петербург, чтобы обновить гардероб перед свадьбой.

Перед свадьбой? Он намерен снова просить Сониной руки? Но осознание, что правда — совсем в другом, приходит довольно быстро.

— Вот как? Вы намерены жениться? И позвольте же вас спросить, на ком?

Он отводит взгляд:

— Вы не знаете ее, Наталья Кирилловна. Она вращается в других кругах. Птица не вашего полета. Но она славная девушка.

Я настолько растеряна, что допускаю бестактность:

— А как же Соня?

Я понимаю, что не должна была о ней говорить. Ведь это унизительно!

— Я всегда любил Софию Васильевну и продолжаю любить. Но вы же сами понимаете — ее матушка никогда не позволит нам пожениться. Я делал ей предложение неоднократно и всякий раз получал отказ. Меня не сочли достойным, ну что же, так тому и быть. Может быть, вы не догадываетесь, Наталья Кирилловна, но мои папенька с маменькой тоже были против этой свадьбы. Они тоже считали это мезальянсом. Только, в отличии от Татьяны Андреевны, они не препятствовали моему решению.

В этом он прав. Ни знатностью, ни богатством Соня похвастаться не может. И боюсь, тетушка лишила ее единственной возможности сделать удачную партию.

— У вашей невесты хорошее приданое? — не знаю, зачем я спрашиваю об этом.

Он снова краснеет.

— Да, не буду отрицать. Но дело не только в этом. Впрочем, вам вряд ли это будет интересно. Прошу передать Софии Васильевне мои сожаления и благодарность за счастливые мгновения нашего знакомства. Мне жаль, что так получилось…

Дверь ателье распахивается, выпуская Настасью Павловну и Ирину Николаевну, и мы с Назаровым отскакиваем друг от друга.

Я сажусь в карету. Дамы щебечут, обсуждая покупки, но я не слушаю их. Я думаю о Соне. Каково ей будет услышать эту новость?

23. Елагинское

Мы отправляемся в путь с рассветом. Я не прочь еще немного поспать, но Дубровина беспокоится, что мы не прибудем в имение князя к назначенному времени.

— Его сиятельство весьма ценит пунктуальность, — заявляет она, когда мы садимся в карету. — Было бы дурным тоном в первый же день визита вызвать его неудовольствие.

Кольцова, разумеется, с ней соглашается. Да и я не возражаю. Тем более, что путешествие в карете на дальнее расстояние позволяет добрать несколько часов сна.

По моему настоянию, мы берем с собой и Захара Кузьмича (он размещается на козлах рядом с кучером), и Арину. Настасья Павловна идет на это неохотно — моя горничная кажется ей недостаточно вымуштрованной для такой ответственной поездки.

В наше время мы преодолели бы расстояние между Петербургом и Елагинским за пару часов на электричке. Тут же мы прибываем к месту назначения только к обеду.

Меня укачало, и всё, о чём я мечтаю — это поскорее добраться до кровати. Кажется, Ирина Николаевна с Настасьей Павловной чувствуют себя примерно так же.

Но у ворот, ведущих в поместье князя Елагина, мы сталкиваемся с неожиданным препятствием — перед ними стоит уже вереница карет. А сами ворота почему-то закрыты.

— Да уж, — фыркаю я, — какой конфуз для любящего пунктуальность хозяина!

— Ах, милочка, всякое бывает! — пытается оправдать его Дубровина.

Но она и сама обеспокоена таким поворотом дела.

— А может, князь уже выбрал невесту, и всех остальных ждет отлуп? — я прикусываю язычок — благородная девица не должна позволять себе такие выражения. Но слово не воробей: вылетело — не воротишь. К счастью, Дубровина слишком взволнована, чтобы цепляться к словам. — Сейчас выйдет его секретарь и объявит, что вновь прибывшие барышни могут отправляться по домам.

Я пытаюсь шутить, но Настасья Павловна принимает мои слова за чистую монету.

— Верочка, это было бы ужасно! Но нет, князь не может так поступить! Это было бы слишком большим оскорблением. Уверена, сейчас нам всё объяснят.

Это делает Захар Кузьмич — он уже сходил на разведку.

— Ключ нынче утром сломался — от замка, которым ворота на ночь запирают. В имении есть другой ключ — его сейчас и ищут.

— Что же, в поместье нет других ворот? — удивляюсь я. — Можно, наверно, въехать через них?

Но Дубровина машет руками:

— Что вы такое говорите, Вера Александровна! Другие ворота для всякой челяди. А невесты его сиятельства должны въезжать через парадные!

Честно говоря, мне на такие условности наплевать, и я предпочла бы воспользоваться менее помпезным въездом — лишь бы поскорее добраться до своей комнаты. Надеюсь, хотя бы комната у каждой приглашенной будет своя.

— А может быть, князь придумал это намеренно? — высказывает предположение Кольцова. — Чтобы проверить терпение и смирение девушек?

А вот это уже больше похоже на правду. С трудом верится, что князь допустил бы такой конфуз из-за какого-то ключа.

Но Настасья Павловна с жаром возражает подруге, а мне, честно говоря, всё равно. Мне просто надоело сидеть в душной карете, и я выхожу на свежий воздух.

Замечаю, что так же поступили и другие гости. Целый цветник разнаряженных, но усталых девиц, уже собрался на лужайке. Я оглядываюсь, но кузины здесь нет.

С той же стороны, откуда прибыли мы, подъезжает еще одна карета. И вот тут из толпы стоящих в стороне крестьян (сбежались посмотреть на такой парад невест?) выскакивает бедно одетый мужичок и с протянутой рукой бросается к только прибывшему экипажу.

Но кучер еще не успел остановить лошадей, и вместо подаяния нищий получает случайный удар оглоблей. Он отлетает в сторону, и на грязной, в заплатках рубахе его вмиг появляется красное пятно.

Кто-то из дам истошно кричит, остальные в панике отступают в стороны. Ржут лошади, плачут деревенские ребятишки.

— Какой ужас! — восклицает Настасья Павловна и отворачивается. — Эти голодранцы совсем стыд потеряли! Ну, кто, скажите на милость, бросается прямо под копыта? Нужно издать закон, запрещающий им приближаться к господам!

Мне тоже хочется отвернуться — невыносимо смотреть на искаженное страданием и ставшее белым лицо мужика и понимать, что ты не можешь ему помочь. А еще хочется закричать: «Вызовите «скорую»!»

Есть ли в Елагинском врач? Хотя, даже если и есть, вряд ли он будет оказывать помощь нищему.

Гости в большинстве своем тоже предпочитать смотреть в другую сторону. Те же, кто посмелее, наблюдают за происходящим со смесью любопытства и брезгливости.

Мне становится тошно. Неужели, я такая же, как они?

Но чем я могу ему помочь? У меня нет никаких перевязочных материалов — ни ваты, ни бинта, ни какой-либо ветоши. А если я оторву кусок от длинной дорожной юбки, боюсь, Дубровину хватит удар, и это тоже будет на моей совести.

О своем даре я вспоминаю только, когда рубаха мужика уже насквозь пропитывается кровью, а опустившийся рядом с ним на колени старик качает головой и смахивает слезу со щеки.

Как я могла о нём забыть? Жалкое, пустоголовое создание, вообразившее себя потомственной целительницей! Что сказала бы про меня настоящая Вера Бельская, если бы оказалась здесь? Уж она-то, конечно, не медлила бы ни секунды.

Я бросаюсь к лежащему на земле мужику прежде, чем Настасья Павловна успевает понять, что я собираюсь сделать. Кажется, она кричит мне вслед.

Я опускаюсь на колени, рву рубаху на груди пострадавшего. Ткань поддается легко — настолько изношена одежда. Рану нахожу не сразу. Мужик уже не шевелится, но, кажется, дышит. Захар Кузьмич уже рядом со мной, пытается помочь, поддержать.

Наконец, обнаруживаю источник кровотечения, прикладываю к нему обе руки, пытаюсь сосредоточиться. Ах, да что же я за неумеха!

Я закрываю глаза. Проходит минута, две, три.

— Ему лучше, Наталья Кирилловна! — шепчет мне прямо в ухо Кузьмич.

Я смотрю на раненого. Он по-прежнему бледен, но дыхание его стало ровным.

Опираясь на руку Кузьмича, я поднимаюсь с колен. Платье испачкано кровью, и руки тоже в крови. Не удивительно, что остальные господа смотрят на меня с ужасом и осуждением. Но, честно говоря, мне наплевать.

За всей этой суетой я не замечаю, что ворота уже открыты. И только когда вижу, что гости начинают рассаживаться по каретам, понимаю, что мы можем продолжить путь.

Забираюсь в наш экипаж. Настасья Павловна и Ирина Николаевна шарахаются от меня как от прокаженной. А Арина мокрым платком оттирает кровь с моих рук.

— Мадемуазель, ваше поведение недопустимо! — сквозь зубы цедит Дубровина. — Не сомневаюсь, об этом сейчас же доложат его сиятельству, и он будет обязан отправить вас домой. После того, что произошло, ни одна барышня не захочет с вами общаться! Как вы могли прикоснуться к этому отребью? Его дурной запах чувствовался даже от кареты.

— Да уж, милочка, — как обычно, поддакивает ей Кольцова, — простите, но даже я сейчас не подам вам руки — пока вы не отмоетесь от этой грязи.

Мне всё равно, что они говорят и что думают. Я так устала и перенервничала, что у меня даже нет сил ответить. Да и что я могу им возразить? Мы всё равно никогда не сможем понять друг друга. Боюсь, если я им скажу, что через двести лет в России не останется аристократов, они мне просто не поверят.

Не знаю, доложили ли князю о происшествии, или изначально предполагалось, что гости захотят умыться с дороги, но в комнате меня ждет наполненная теплой водой большая лоханка. Я сбрасываю намокшее платье, говорю помогающей мне Арине:

— Его придется выбросить.

Она почему-то улыбается:

— Да что вы, барышня! Я его отстираю! Хотя вам его, конечно, носить не к лицу будет.

Она радуется, что получит в свое распоряжение добротное, нарядное и почти новое платье, и я тоже начинаю улыбаться.

Я всё-таки надеюсь, что князь не такой ханжа, как Дубровина, и он не отправит меня домой прямо сегодня. Возможно, вычеркнет из числа претенденток на свою руку и сердце, но позволит остаться в Елагинском хотя бы до охоты.

Нужно как можно быстрее приступить к поискам амулета. Вот только знать бы, где его искать.

После того, как мне — помытой и благоухающей французскими духами, — Арина укладывает волосы в скромную прическу, Настасья Павловна снисходит до разговора со мной.

— Любезнейшая Вера Александровна, вы должны пообещать мне, что впредь будете вести себя, как подобает благовоспитанной барышне. Свои простонародные замашки следует оставить в провинции. Я уже говорила вам, что у вас дурное воспитание, но в этом не только ваша вина, поэтому мой долг заключается в том, чтобы постараться исправить ваши вопиюще недопустимые привычки.

Я покорно киваю, и мое смирение побуждает ее сменить гнев на милость.

— Надеюсь, у меня будет возможность поговорить с его сиятельством тет-а-тет. Я постараюсь объяснить ему, что ваш поступок был вызван не намерением оскорбить здешнее общество, а исключительно вашими добротой и состраданием. Может быть, мы даже сумеем обернуть это в свою пользу. Но важно не допускать более нарушений правил приличия, ибо всякое терпение имеет предел.

— Сколько девиц были приглашены в поместье? — интересуюсь я.

Не сомневаюсь, Дубровина уже обзавелась нужной информацией.

— Одиннадцать, — сообщает она. — Но помимо барышень, участвующих в отборе, здесь будут и другие гости. Намечается большая охота. А вот после нее, как мне сказали по строжайшему секрету, в имении останутся только трое девушек. У его сиятельства будет возможность каждой из них уделить достаточно внимания, чтобы сделать правильный выбор. Возможно, все они будут представлены самому императору.

Настасья Павловна говорит об этом с восторженным придыханием.

— Ах, Верочка, как я хотела бы, чтобы вас представили ко двору! К дебютанткам сезона на балах во дворце всегда повышенное внимание. Даже если князь Елагин не удостоит вас чести стать его женой, появление в высшем свете даст вам возможность привлечь внимание других достойных женихов.

Мне кажется, или она пытается подстелить соломку?

Ближе к ужину в имение прибывает еще одна партия невест, среди которых и Софи. Кузина, едва успев умыться и переодеться, прибегает ко мне.

— Ах, Наташа, какого я страху нынче натерпелась!

Я усаживаю ее рядом с собой на диван. Честное слово, здесь, вдали от Закревки, Соня кажется мне ближе и роднее.

— В дороге что-то случилось?

Она качает головой:

— Нет, в дороге всё было благополучно. А вот на въезде в имение…

Я вздрагиваю.

— Подожди! Дай угадаю! Ворота оказались заперты?

Она несколько секунд сидит с открытым от удивления ртом.

— Да! А откуда ты знаешь? Но это-то ничего! Я бы подождала — не ахти какая важная персона. Но там одна из карет едва не задавила мужика. Он, дурак, вздумал на дороге милостыню просить. Ох, это было так страшно!

— Ему помогли? — кажется, голос у меня тоже дрожит.

Она смотрит на меня непонимающе.

— Да кто же ему там мог помочь? Там одни барышни с горничными были. А хоть бы и доктор был, неужели он стал бы мужика пользовать? Его другие мужики подхватили да унесли.

Я закусываю губу, чтобы негодование не прорвалось наружу. И злость эту вызвали отнюдь не мои соперницы по отбору.

С какой целью были задуманы эти представления? Чего добивался князь Елагин, устраивая их? Хотел проверить выдержку невест? Их умение строго соблюдать правила приличия даже в таких обстоятельствах? Если это так, то отбор я точно провалила.

Или, напротив, он хотел узнать, есть ли у нас сострадание? Нет, вряд ли. Человек, который хоть что-то знает о сострадании, не станет ради ответа на такой вопрос рисковать жизнью других людей — пусть даже это и крестьяне. Скорее, он хотел убедиться в наличии у нас способности врачевать. Но даже это не оправдывает его ни в коей мере. Если его интересуют магические умения потенциальных невест, он мог бы проверить их менее опасным способом.

Я почти физически ощущаю, как моя ненависть к нему становится еще сильней. Ах, мне бы только узнать, где он хранит амулет!

24. Его сиятельство князь Елагин

Несмотря на уверенность в правильности совершенного поступка, на ужин я иду с некоторой робостью. По сути, это — первая встреча с соперницами. И хотя сама я на руку и сердце князя ничуть не претендую, другие девушки об этом знать не должны.

— Ах, милочка, ну что же вы копошитесь? — подгоняет меня Настасья Павловна. — Будет ужасно неприятно, если ужин начнут без нас. И прошу вас, Верочка, будьте благоразумны!

Мы приходим в обеденную залу одними из первых, и это дает возможность освоиться в незнакомой обстановке без лишних волнений. Дубровина знакомит меня с княжной Китти Бородиной — той самой, которая, по ее словам, «ржет как лошадь». Девушка кажется мне вполне милой, хотя смеется она, и правда, очень громко.

Китти приехала в имение позже нас и не была свидетельницей «моего позора», поэтому она и не думает меня чураться.

Девицы же, которые видели, как я сидела в грязи рядом с каким-то оборванцем, ведут себя совсем по-другому. Они игнорируют мое присутствие, не обращаются ко мне с вопросами, а одна так и вовсе демонстративно водит носом, когда я сажусь за стол рядом с ней.

Ну, ничего, завязывать с ними дружбу я не собираюсь. До охоты — всего три дня. А после охоты либо я поеду домой, либо ряды моих соперниц поредеют.

Князь и на ужин приходит с опозданием. Начинаю думать, что слухи о его любви к пунктуальности — это всего лишь слухи.

Он приветствует гостей, садится во главе стола, и трапеза продолжается. Его сиятельство неразговорчив, и в столовой воцаряется напряженная тишина. Девушки еще не настолько хорошо знакомы с Елагиным, чтобы запросто завязать беседу, другие же гости, приглашенные поохотиться, еще не прибыли.

Я украдкой наблюдаю за хозяином. Он не отдает предпочтения никому из участниц отбора. Более того, он вовсе делает вид, что никакого отбора и нет. Он не разглядывает потенциальных невест, не пытается задавать им вопросы. Неужели ему настолько всё равно, кто станет его женой?

Он холоден, суров, и я вижу, что даже Настасья Павловна чувствует себя неуютно. А некоторые девицы в его присутствии даже не могут есть. А может быть, не хотят. Да-да, в той книжке с правилами этикета, кажется, было сказано, что в гостях незамужняя девушка не должна много кушать и разговаривать.

Ну, и пусть морят себя голодом. Мне присутствие Елагина не мешает отдать должное мастерству его повара, и я с аппетитом съедаю и гусиный паштет, и кусочек тушеной баранины, и восхитительный десерт (неужели, это всего лишь запеченные яблоки?)

Я настолько увлекаюсь едой, что, кажется, привлекаю внимание князя. И Настасья Павловна уже подает мне знаки, призывая к благоразумию. Да пожалуйста — откладываю ложечку в сторону и промокаю губы льняной салфеткой.

После ужина Настасья Павловна с Ириной Николаевной отправляются отдыхать. И даже Соня заявляет, что устала в дороге и хочет прилечь.

Я же решаю, что нельзя терять ни единого дня в Елагинском, и отправляюсь исследовать особняк. Жаль, что здоровье не позволило княгине Артемьевой приехать сюда — поддержка друга мне бы не помешала.

Никто не запрещал нам выходить из наших комнат и гулять по дому и парку. А парк здесь восхитительный, это я уже успела понять.

Для начала я изучаю первый этаж — помимо обеденного и танцевального залов, тут большая библиотека и картинная галерея. Пожилой лакей по моей просьбе охотно показывает мне все помещения, рассказывает о висящих на стенах оружии и портретах князей и княгинь Елагиных. Стараюсь запомнить каждую мелочь. Интересуюсь, где находится кабинет хозяина. Мой экскурсовод отвечает, что на втором этаже.

Благодарю за интересный рассказ и в одиночестве отправляюсь в парк. Там, как и в особняке, всё стильно, но не помпезно. Этакая простая и оттого особенно милая красота. Деревья и кустарники не стриженные, а естественной формы, тропинки, бегущие туда, куда им хочется, пруд с лебедями.

Отойти от крыльца далеко я не решаюсь — уже стемнело. Но пруд завораживает, и я долго стою, прислонившись к большому дубу. Так долго, что почти сливаюсь с окружающей средой, и даже пробегающие по дорожке слуги меня не замечают. И, кажется, не только слуги…

Хозяин дома собственной персоной облюбовывает себе место на скамеечке неподалеку от того дуба, к которому прильнула я. Он не один, а в компании незнакомого мне усатого мужчины.

Первый мой порыв — осторожно ретироваться. Отступить в темноту и вернуться в дом по другой дорожке. Не хватает еще, чтобы они подумали, что я подслушиваю!

Но, приняв такое решение, почему-то продолжаю стоять на месте.

— Изволь объясниться, Степан Андреевич, как вышло так, что ты отступил от первоначального плана? Между прочим, из-за твоего самоуправства серьезно пострадал человек! — в голосе Елагина я слышу металлические нотки.

— Простите, ваше сиятельство, — разводит руками его собеседник, — но разве я мог подумать, что Антипка бросится прямо к лошади? Ему велено было на дорогу выбежать, а как карета приблизиться, в сторону отскочить. Вот Демид опосля него всё правильно сделал, по уму.

Неужели они говорят о дневном происшествии? Невольно подаюсь вперед, прислушиваюсь.

— Ты мне зубы не заговаривай! — прерывает его князь. — Мы с тобой о чем договаривались? Что ворота будут закрыты, а когда барышни прибудут, перед ними кто-нибудь из баб или мужиков припадок разыграет. Ты говорил, есть среди них такие артисты, что кого угодно убедят.

Усатый мужчина вздыхает:

— Да так мы сначала и сделали. Только никто из барышень даже из кареты не вышел. А одна и вовсе потребовала, чтобы припадочного поскорее от ворот унесли — не ровен час, еще заразным окажется. Вот я и подумал, что для большего эффекта…

— Хорош эффект! — продолжает сердиться Елагин.

— Да кто же знал, что Антипка таким неловким окажется? Я ему что велел — нижнюю рубаху загодя кровью куриной намочить и пятно-то котомкой прикрыть. Перед каретой на дорогу выскочить и тут же — обратно. А как карета проедет, падать на землю и истошно кричать. А он, дурила, под оглоблю полез.

— Ладно, — чуть более мягким тоном говорит хозяин. — Как он сейчас себя чувствует?

— Прямо-таки превосходно! — сообщает Степан Андреевич. — Рана почти затянулась, а уж как я сказал, что вы ему за это рубль даете, он и вовсе норовил с постели вскочить, да я не позволил.

— Ну, хорошо, — кивает Елагин, — значит, ты говоришь, что к раненому Антипу подошла только одна барышня? И кто она?

Я чувствую, что краснею. Хорошо, что темно. Хорошо, что они меня не видят.

— Княжна Вера Александровна Бельская, — докладывает усатый. — Разумеется, это не мое дело, но вы бы присмотрелись к ней, ваше сиятельство. Очень красивая барышня!

Я вижу, как князь поводит плечами — будто в один момент ему стало холодно.

— Я обойдусь без твоих советов, Степан Андреевич, — говорит он. — Ты лучше за хозяйством присматривай — в доме вон сколько гостей. Не хотелось бы, чтобы какая промашка вышла.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство! Только зря вы так легкомысленно относитесь к возможному браку. Я знаю — у вас не было намерения жениться, и если бы не пожелание его императорского величества… Только раз уж вы в это ввязались, не стоит принимать решение наобум. Лошадь вон и то иной раз долго выбираем, а тут — жена! Жена поддержкой и опорой мужу быть должна. А уж в вашем-то деле особенно.

— Много ты понимаешь, Степан Андреевич! — усмехается Елагин. — Ты же знаешь, именно я настоял, чтобы в отборе принимали участие только девицы из дальних губерний, не бывавшие прежде в столице, не представленные ко двору. Дебютантки. Они не избалованы дорогими нарядами и драгоценностями, не испорчены петербургским обществом. Я хочу сам вывести свою избранницу в свет, научить ее всему тому, что положено знать княгине Елагиной.

— Манерам-то нужным, спору нет, — бухтит усатый, — вы любую из них научите, ваше сиятельство. Медведь вон на ярмарке тоже всяким фокусам обучен. И ради вашей благосклонности любая из этих барышень пойдет на что угодно. Да только наряды, драгоценности — это всё напускное. А сердце-то — оно или есть, или нет. И никакие манеры и драгоценности не сделают злое сердце добрым.

Они поднимаются со скамьи и идут в сторону дома. А я подношу руку ко груди и чувствую бешеный стук того самого органа, о котором говорил этот забавный усатый мужчина.

25. Охота

До дня охоты не происходит никаких значимых событий. В Елагинское потихоньку стягиваются другие гости, и атмосфера на вечерних посиделках становится менее напряженной.

Сам князь неизменно обходителен со всеми своими потенциальными невестами, но, кажется, уже не только я замечаю, что он выделяет Соню. Вернее, не Соню, а графиню Закревскую, каковой он ее считает.

— Не понимаю, что его сиятельство в ней нашел, — не выдерживает однажды Китти.

Мы с ней сидим на террасе — я с томиком стихов Державина, она — с рукодельем.

— В ком? — уточняю я.

— Да в этой скучнейшей Наталье Кирилловне, — поясняет княжна Бородина. — Ведь с ней же решительно не о чем говорить. Она такая тихоня, что, право же, в ее присутствии мне сразу хочется зевнуть.

Я пожимаю плечами:

— Быть может, он считает, что интересных собеседников ему и без того хватает. И в будущей жене он ищет совсем другого.

— Интересно, чего? — фыркает княжна. — Нет-нет, Вера Александровна, я достаточно взрослая, чтобы понимать, что такое супружеские обязанности, но, думаю, вам тоже известно, что жена человека, занимающего такой пост при дворе императора, должна обладать не только привлекательной внешностью, но и кое-чем еще.

Она мило краснеет, а я осторожно интересуюсь:

— Да? И чем же?

Она чуть понижает голос:

— Ах, Верочка, да будто вы сами не знаете — магическими способностями, конечно! А у мадемуазель Закревской их вовсе нет!

Тут уже меня бросает в дрожь

— Нет способностей? Да с чего вы это взяли?

Китти хихикает:

— Верочка, вы, право, как ребенок! Неужели вы не замечали в гостиной, у правого окна на маленьком столике большой цветок из малахита?

Да, я замечала его. Необычная, очень красивая вещь. Секретарь хозяина дома однажды обратил на этот цветок мое внимание — сказал, что прислали его князю в подарок с Уральских гор.

— Так вот присмотритесь повнимательнее, — советует княжна. — Он иногда меняет цвет. А еще вспомните, наверняка, секретарь его сиятельства подводил вас к нему поближе.

Я киваю — да, подводил. И смутно припоминаю, что не меня одну.

— Камень меняет цвет, когда рядом с ним находится тот, у кого есть магические способности, — княжна придвигается поближе и склоняется к самому моему уху. — Каждый раз, когда к нему подводили новую девушку, я внимательно смотрела на малахит. Почти всегда он чуточку менялся — становился то светлее, то темнее, и узоры на нем разные появлялись. И только графиню Закревскую он вовсе не почувствовал.

Мне становится не по себе. Стараюсь не показать своего смятения Китти.

— Почувствовал? Да что же вы о каменном цветке будто о живом говорите? И откуда вы вообще про этот цветок знаете?

Она торжествующе улыбается:

— А вот и знаю, Вера Александровна! Мой папенька как раз теми рудниками владеет, на которых этот малахит добыли. А цветок из камня знаменитый по всему Уралу мастер изготовил. Не простой мастер, уж вы мне поверьте. Мой папенька этот цветок его сиятельству несколько лет назад в подарок и прислал.

Приглашение к чаю избавляет меня от продолжения этого не очень приятного разговора. Хорошо, что Софи не знает, что все девицы на отборе хоть в какой-то степени владеют магией. Она вообще ничего про магию не знает.

Но ей и без того хватает переживаний. Чем ближе день охоты, тем больше она нервничает.

— Ах, Наташа, ты же знаешь — я совсем не умею ездить верхом!

В глазах кузины такой ужас, что я глажу ее по плечам, будто маленькую, — пытаюсь успокоить. И всё-таки поправляю:

— Не Наташа — Вера.

Даже когда мы одни, я предпочитаю не использовать наших настоящих имен. Не зря говорят, что даже у стен бывают уши.

— Да, прости, — она еще больше съеживается, — я всё время забываю. Может быть, мне сказаться больной? Мы обе знаем, что нам ни к чему производить впечатление на его сиятельство. Даже если он обидится, это будет нам только на руку. Пусть другие девицы пленяют его воображение на охоте.

Честно говоря, мне и самой приходила в голову подобная мысль. Правда, из совсем других соображений.

За те дни, что я провела в Елагинском, я ни на шаг не приблизилась к разгадке тайны. Я пыталась наблюдать за князем, но трудно было ожидать, что в присутствии стольких гостей он станет доставать из тайника тот самый амулет в форме волчьей головы.

А уж про то, чтобы найти тайник самой, и думать было нечего. Те надежды, с которыми я ехала в имение Елагина, казались мне теперь слишком наивными. Я даже в кабинет князя смогла заглянуть лишь однажды. Да и то мельком. Тогда меня вспугнул проходивший по коридору слуга. Пришлось сказать, что я ошиблась дверью, и спросить, где находится комната княжны Бородиной.

Гости и слуги снуют по коридорам особняка постоянно. Нечего и думать незаметно пробраться к кабинет его сиятельства. Да, честно говоря, я и не заметила большой любви князя к этому помещению. А значит, амулет мог быть спрятан где угодно.

Свои надежды я возлагаю как раз на день охоты. В лес отправятся все гости и большинство слуг. А значит, будет возможность обследовать не только кабинет, но и спальню князя! От этой мысли меня бросает в жар. Кажется, я становлюсь такой же чопорной, как и здешние барышни.

И всё-таки я не решаюсь в открытую отказаться от участия в охоте. Вдруг князь сочтет это подозрительным?

Вместо этого я голосую за другой вариант. Я вместе со всеми отправлюсь в лес. А потом незаметно вернусь обратно. В охотничьем азарте князь не обратит внимание на отсутствие кого-то из гостей.

Горничным скажу, что почувствовала себя дурно в лесу. С барышнями тут это часто случается. Это даже не удивительно при такой тугой шнуровке некоторых платьев.

В этом плане есть только один изъян — желание кузины не ехать на охоту. Если она останется в особняке и узнает, что я вернулась из-за плохого самочувствия, то сочтет своим долгом просидеть остаток дня у моей постели.

Но этот вопрос разрешается ко всеобщему удовольствию. Помимо Сони, находятся еще несколько барышень, чье умение ездить верхом вызывает беспокойство. И князь предлагает заложить для них несколько открытых экипажей. Конечно, полноценными участниками охоты они не станут, но смогут наблюдать за процессом почти из партера.

В день охоты с рассвета в поместье стоит шум. В дополнение к гостям, коих и так несколько десятков человек, в Елагинское съезжаются помещики-соседи. Каждый — со своими егерями и собаками. Крики, лай, ржанье — всё сливается в единый поток звуков.

Настасья Павловна закрывает уши:

— Ах, Верочка, стара я уже для таких развлечений.

Как будто бы ее кто-то гонит в лес? Нет, сама пожелала отправиться туда в экипаже.

— Вы, Верочка, верхом ездите хорошо, так что уж держитесь поближе ко князю, — советует сидящая рядом с ней Ирина Николаевна. — Не помешает лишний раз привлечь его внимание.

Я послушно киваю. Сделать же хочу ровно противоположное.

Кавалькада неспешно отправляется в сторону леса. Борзые и гончие так и рвутся в бой, и слуги едва сдерживают их.

Хозяин дома гарцует на высоком гнедом жеребце. Нужно признать, выглядит он весьма интересно. Авантажно, как тут говорят. Впрочем, я прогоняю эти мысли.

На лугу колонна рассыпается, и по дороге продолжают ехать только экипажи. И всадники, и собаки устремляются на звук охотничьего горна.

Я тоже скачу куда-то. Скачу, кажется, неплохо, потому что легко обгоняю менее умелых наездниц. И даже заслуживаю похвалу от того самого Степана Андреевича — управляющего поместьем Елагина.

Но как только нас скрывают деревья в роще, я осаживаю коня, позволяя другим участникам охоты оставить меня далеко позади. Через несколько минут крики и лай уже едва слышны.

Мой конь нервно водит ушами — должно быть, не понимает, как я могу пропускать такую забаву. Я глажу его по блестящей шелковистой шее.

А вокруг такая красота!

На голубом небе — ни единого облака, и лес пронизан золотыми солнечными лучами. Снова запели растревоженные было охотниками птицы.

Я медленно еду по тропинке, наслаждаясь свежим воздухом и этой первозданной, не испорченной цивилизацией природой.

Несется по поляне испуганный зайчишка. Я провожаю его взглядом и улыбаюсь. Мне, выросшей в огромном шумном городе, кажется, что я попала в сказку.

А когда, вернувшись на луг, я вижу на опушке, всего в нескольких шагах от меня, косулю, я боюсь даже дышать. До этого я видела диких зверей только в зоопарке.

У нее такие смешные рожки и целая россыпь белых пятен на боках. Она такая маленькая и красивая, что мне становится больно при одной только мысли о том, что именно она может попасться на глаза охотникам.

Неподалеку раздается ржание лошади, и я вскрикиваю, призывая косулю бежать, спасаться. И вскидываю руки в наивном порыве ее защитить.

Еще мгновение, и на поляну выскакивает всадник на гнедом жеребце. Я оборачиваюсь и вздрагиваю. Князь Елагин!

26. В лесу

— Ваше сиятельство! — я чувствую, что краснею — именно с ним мне сейчас встречаться совсем не хотелось.

— Вера Александровна, надеюсь, с вами всё в порядке?

Я киваю, кусая губы от досады. Мой восхитительный план — незаметно вернуться в поместье — кажется, провалился.

— Степан Андреевич сказал, что вы отстали. Я подумал, вдруг вам требуется помощь.

— Нет-нет, всё в порядке, — я выдавливаю из себя улыбку.

— Может быть, вам стоило присоединиться к дамам, которые поехали в лес в экипажах? — судя по всему, он не успокоится, пока не вернет меня в общество. — Так поступили все барышни, что плохо ездят верхом.

В его голосе проскальзывает раздражение. Еще бы — ведь я отвлекла его от такого процесса!

А во мне вдруг взыгрывает тщеславие.

— Я хорошо езжу верхом, ваше сиятельство! Я просто не люблю охоту.

— Вот как? — в его взгляде появляется интерес. — И почему же, позвольте вас спросить?

Я на мгновение забываю, в каком времени нахожусь. Всего только на мгновение, но этого хватает, чтобы вывалить на хозяина Елагинского всё то, что вполне подходит девице из двадцать первого века, но недопустимо для барышни из девятнадцатого.

— А что хорошего в том, что десятки людей и собак гонятся за одним несчастным зверьком? За оленем, который не сделал им ничего плохого. За лисицей, за зайцем. Чем можно оправдать такую жестокость?

Я прикусываю язык, но понимаю, что уже сказала слишком много того, к чему еще не готова самая прогрессивная общественность этого времени.

Но, как ни странно, князь, кажется, на меня не злится. Более того, я впервые вижу, как он улыбается.

— Ну, что же, возможно, в этом вы правы. Скажу вам откровенно — я тоже не люблю охоту.

Вот так сюрприз!

— Вы, ваше сиятельство? Но зачем же тогда вы ее устраиваете?

Он подъезжает совсем близко, и наши лошади почти соприкасаются мордами.

— Традиции, Вера Александровна, — усмехается он. — Мой дед несколько раз в год устраивал охоты, мой дядя, теперь вот я. Общество не поймет, если я решу от них отказаться.

— Общество? — выдыхаю я. — Мне кажется, человек вашего статуса вполне может позволить себе руководствоваться собственным мнением и не думать о том, что скажут окружающие.

Елагин издает короткий смешок.

— Может быть, и так. Но стоит ли изумлять соседей без крайней необходимости?

Я киваю и отъезжаю чуть в сторону. Я не знаю, успела ли убежать косуля, и не хочу привлекать к ней внимание.

— Вы правы, ваше сиятельство. И я думаю, вам не стоит надолго оставлять ваших гостей без вашего внимания.

Я всё-таки украдкой смотрю в ту сторону — косули там уже нет, и только ветви деревьев чуть заметно качаются.

— Боюсь, им сейчас не до меня. К тому же, это не первый раз, когда я оставляю их в пылу погони — они уже привыкли к моим чудачествам. Когда я вижу раненого зверя, мне сразу хочется вылечить его — согласитесь, странное желание на охоте. Хотя, думаю, именно вы как раз и можете меня понять.

Я понимаю, что он намекает на тот случай в день моего прибытия в Елагинское, когда я бросилась помогать его крепостному. Я смотрю на него с опаской — неужели, он хочет меня похвалить? Или, напротив, предостеречь?

С ужасом понимаю, что начинаю находить в нем что-то человеческое, доброе. И запрещаю себе думать о нём в таком ключе. Он — враг, и только так я могу к нему относиться. Что бы он ни говорил… Что бы ни делал…

И чтобы разорвать эту тоненькую ниточку приязни, что он перебросил от себя ко мне, я говорю нарочито громко:

— Да, ваше сиятельство, я вполне вас понимаю. Хотя я по-прежнему считаю, что более гуманно было бы не устраивать охоту вовсе, а не устраняться от нее таким образом.

Я снова одергиваю себя. Я не имею права его упрекать. Он всего лишь делает то, что в эти времена считается обычным. И вообще — используют ли они тут слово «гуманно»???

— Не будем спорить, Вера Александровна, — миролюбиво предлагает он. — Если вы желаете вернуться в поместье, я провожу вас.

Я чуть наклоняю голову.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, но, право же, я прекрасно помню дорогу и не заблужусь.

Он пожимает плечами:

— Ну что же, не смею настаивать. Но, надеюсь, вы не будете возражать, если я подтяну вам …, — тут он произносит по-французски какое-то слово, и меня бросает в дрожь, потому что значения этого слова я не знаю. — Ваш конь слишком резв, и я не прощу себе, если он сбросит вас из-за недосмотра конюха.

Я догадываюсь, что речь идет о подпруге, и дальнейшие действия князя подтверждают эту догадку. Но я пугаюсь совсем другого — князь видел, что я не поняла, что он сказал. Не поняла значение слова, которое для них является привычным, обыденным.

Мои ладони становятся мокрыми.

— Лошадь узнаешь во время езды, а человека — во время знакомства.

Он снова произносит это по-французски, но на сей раз я понимаю, хоть и с трудом. Не знаю, выходит ли это у него случайно, или он всё-таки проверяет меня.

— Вы совершенно правы, ваше сиятельство, — соглашаюсь я.

Надеюсь, он всё-таки вернется к русскому языку. Хотя если я снова чего-то не пойму, он наверняка спишет это на глупость провинциальной барышни, не желавшей утруждать себя уроками.

— Ну, вот, так гораздо лучше, — он поправляет подпругу и настаивает на том, чтобы проводить меня хотя бы до дороги, по которой мы приехали в лес.

Лошади идут неторопливо, и ни Елагин, ни я не подгоняем их.

— Раз вам не пришлось по вкусу сегодняшнее развлечение, надеюсь, хотя бы завтра мне удастся порадовать вас. Вы любите поэзию?

Я осторожно отвечаю:

— Да, разумеется.

Это очень зыбкая почва. Боюсь, если я назову ему своих любимых поэтов, он вынужден будет признать, что даже не слышал о таковых. Нет, всё-таки стоило в школе и в универе уделять внимание творчеству поэтов более ранних веков.

— Завтра нас ожидает музыкально-поэтический вечер. Я представлю вам талантливейшего поэта, и надеюсь, вы не останетесь равнодушной к его творчеству.

— А вы сами, ваше сиятельство, не пишете стихи?

На его губах снова появляется улыбка.

— Нет, Вера Александровна. Я люблю поэзию, но даже чужих стихов помню слишком мало. Я восхищаюсь умением других людей плести из слов причудливые кружева. Сам я на такое не способен. Хотя еще в раннем детстве мой дядя пытался пробудить во мне поэтический дар, но у него мало что получилось. И он ограничился тем, что заставлял меня учить хотя бы чужие стихи — он полагал, что это укрепляет память. Не могу сказать, так ли это, но некоторые стихотворения из детства я помню до сих пор.

— О, это очень интересно, — вежливо говорю я. — Может быть, вы прочитаете что-нибудь?

— Боюсь, вы перемените свое мнение, если услышите, какую чепуху я запомнил накрепко.

Он прокашливается и начинает:

«На рассвете лучик Заглянет в окно,

Змея приласкает,

Что уснул давно,

В зеркало посмотрится

И ускачет прочь,

Тайны выдавая,

Что скрывала ночь».

Я хлопаю в ладоши и смеюсь:

— Ваше сиятельство, признайтесь, вы сами их написали!

Он ужасается:

— Ох, нет, клянусь вам, что это не так! Я понятия не имею, кто автор этих слов, но мой дядюшка отчего-то очень любил это стихотворение.

Он тоже смеется.

Мы выезжаем на дорогу. Я почти жалею, что это случилось так быстро. Разговор только-только коснулся старого князя Елагина.

Но молодой князь уже откланивается, дозволяя мне вернуться в поместье одной.

— Да, Вера Александровна, — если вдруг заскучаете в одиночестве, милости прошу в мою библиотеку. И если будете искать себе чтение, настоятельно рекомендую полистать книжку нашего завтрашнего гостя. Возможно, вы еще не слышали о нём. Но уверяю вас, вам понравится.

Мы уже разъехались метров на десять, и мне приходится повысить голос, чтобы спросить:

— Вот как? И как его фамилия?

Конь князя уже рвется на звук охотничьего горна. Его сиятельство натягивает поводья и кричит мне в ответ:

— Пушкин!

27. Ремесло сыска

До особняка я добираюсь без приключений. Передаю коня единственному оставшемуся на рабочем месте конюху, который на охоту не попал в силу почтенного возраста, и бегу в свою комнату.

— Охти ж, барышня, случилось чего? — пугается Арина.

Я плету ей что-то про головную боль. Девушка, продолжая охать, помогает мне сбросить охотничий костюм и надеть милое платье из кремового муслина — слишком простое для вечернего торжества, но как раз подходящее для дневных прогулок.

Горничная не успокаивается, пока не приносит мне травяного чаю. Приходится выпить целую чашку.

Когда Арина, наконец, оставляет меня в одиночестве, я смотрю на часы. Охота в самом разгаре. А после нее, насколько я понимаю, прямо в лесу состоится что-то вроде того, что мы называем пикником. Погода к этому располагает — на небе ни облачка.

И всё-таки медлить нельзя.

Я выскальзываю из комнаты и уже через пару минут стою перед дверью в кабинет Елагина. Никто из слуг мне по дороге не попался. Оно и понятно — многие из них сопровождают хозяев на охоте, другие же трудятся в поте лица на кухне, готовя еду на такую ораву гостей.

Я берусь за ручку двери, дергаю раз, другой. Дверь заперта!

Я могла бы и раньше подумать о таком препятствии. Вполне естественно, что уехав из дома на целый день, князь запер свой кабинет. Человек при такой государственной должности должен проявлять благоразумие.

Достаю из волос шпильку. Герои шпионских и детективных фильмов при помощи такого нехитрого инструмента легко открывали любые двери. Но то ли я плохой взломщик, то ли замки в девятнадцатом веке совсем другие, но и спустя четверть часа я стою там же, где и стояла — в коридоре.

Я едва успеваю отскочить от дверей, когда слышу чьи-то шаги на лестнице. Молоденький лакей с подносом, на котором стоит графин, наполненный прозрачной жидкостью (водой или водкой, не разберешь) застывает в двух шагах от меня, всем своим видом выражая готовность быть мне полезным.

— Простите, я забыла, как пройти в библиотеку, — отделываюсь я вдруг пришедшей на ум фразой из кинофильма.

Библиотеку я могу посетить на законных основаниях. Елагин сам предложил мне именно там бороться с одиночеством.

Лакей любезно провожает меня до нужной комнаты. Я коротко благодарю и переступаю через порог.

Восторженный возглас невольно срывается с моих губ. Библиотека в Елагинском шикарная! Высоченные — от потолка до пола — книжные шкафы обрамляют все стены довольно просторного помещения. У окна — огромный письменный стол. В центре комнаты — столик поменьше. Возле него — роскошные мягкие кресла. Невольно появляется желание развалиться с книгой в одном из них. Отгоняю от себя эту мысль.

Я пришла сюда вовсе не для того, чтобы читать книги.

Начинаю с письменного стола. В таких столах — старинных, массивных, — часто бывают тайники. Конечно, маловероятно, чтобы Елагин стал хранить что-то действительно ценное в таком доступном месте, но нужно же с чего-то начинать.

Осторожно выдвигаю верхний ящик. Стопка бумаги, гусиные перья и перочинный нож. Во втором ящике — несколько уже гербовых листов и нечто, похожее на печать.

Интересно, почему он держит всё это не в кабинете, а в библиотеке?

В нижнем ящике — томик стихов на французском. Пролистываю всю книгу — вдруг в нее что-то вложено. Но ничего не нахожу — даже пометок на страницах. Похоже, это просто та книга, которую он сейчас читает.

Ныряю под стол, ощупываю столешницу. Сердце екает, когда пальцы нащупывают странную выемку. Так и есть — крохотный потайной ящичек!

Вытаскиваю его, совершенно не задумавшись о том, сумею ли водрузить его обратно. Руки трясутся от возбуждения.

Ах! Я громко чихаю и едва не плачу — в ящичке, припорошенные пылью, лежат несколько оловянных солдатиков. Какое разочарование! Если князь и использовал этот тайник, то только в раннем детстве.

Поставить ящик на место оказывается делом непростым. И именно им и занимаюсь я до того самого момента, пока дом не наполняется гомоном.

О возвращении хозяина сообщают мне и громкий цокот копыт за окном, и подобострастное «Да, ваше сиятельство», брошенное с крыльца одним из слуг.

Я бросаюсь к ближайшему книжному шкафу и старательно делаю вид, что изучаю надписи на кожаных корешках. Взгляд прыгает с книги на книгу, а ум отказывается воспринимать информацию. Спроси меня кто, какие романы стоят на полках, и я не назову ни одного.

Те пятнадцать минут, что тратит князь на смену нарядов, дают мне возможность прийти в себя, и когда он появляется в библиотеке, я уже сижу в кресле с книгой Батюшкова «Опыты в стихах и прозе».

— Рад, что прогулка не утомила вас, Вера Александровна, — в голосе его, и правда, чувствуется тепло. — Надеюсь, вы не голодны? Гости вернутся не раньше, чем через полчаса. Если желаете, я велю подать холодные закуски прямо сюда.

— В библиотеку? — изумляюсь я. — Нет, что вы, ваше сиятельство, я подожду ужина.

Он скользит взглядом по книге, что у меня в руках.

— Прекрасный выбор, Вера Александровна.

Я, кажется, краснею от похвалы. Ах, как это глупо!

— У вас восхитительная библиотека, Константин Николаевич, — отвечаю комплиментом на комплимент. — Вот только книги Пушкина я так и не нашла.

Он задумывается на секунду, а потом хлопает себя по лбу.

— И как я мог забыть? Она же у меня в кабинете! Я принесу вам ее через пять минут.

Я вскакиваю в то же мгновение.

— Благодарю вас, ваше сиятельство! Но я вовсе не хочу так утруждать вас. Позвольте, я пойду вместе с вами, и вы отдадите мне книгу прямо там. Разумеется, если кому-то дозволено входить в ваш кабинет, кроме вас.

Он улыбается:

— Пожалуйста, я буду рад. Но если вы полагаете, что кабинет главного мага Российской империи чем-то отличается от самого обычного кабинета, боюсь, вы будете разочарованы.

Я иду следом за ним. Как ни странно, но дверь в кабинет уже не заперта. То ли он успел открыть ее, вернувшись с охоты, то ли закрыта она была не на обычный замок, а на магическое заклинание. При мысли о магии у меня опять начинают дрожать руки. А если князь почувствует, что кто-то приближался к двери? И не просто приближался, а пытался ее открыть? Чувствую себя глупой школьницей, пытавшейся пробраться в кабинет директора.

— Прошу вас, входите, — на лице князя не видно ни малейшего беспокойства.

Как ни странно, но он сказал правду — я оказываюсь в самом обычном кабинете. Здесь тоже есть и книжные шкафы, и письменный стол, и стул с высокой спинкой, обитой темно-бордовым бархатом.

На стенах — несколько картин. Преимущественно, пейзажи. Над входной дверью — зеркало, на раме которого притаился бронзовый дракон.

Странная идея — повесить зеркало так высоко! В него мог заглянуть разве что трехметровый великан.

— Дядюшкины причуды.

Князь будто читает мои мысли. А может, он и в самом деле их читает. Наверно, мой отец умел препятствовать этому. Может быть, и я когда-нибудь научусь.

— Я однажды спросил его об этом. А он засмеялся и сказал, что так он ловит солнечных зайчиков.

Самая необычная вещь здесь — чучело совы на верхней книжной полке. А в остальном — стандартное рабочее пространство.

— Простите, здесь небольшой беспорядок, — извиняется князь. — Признаюсь, я редко работаю в кабинете. Предпочитаю библиотеку. Так повелось с детства. Здесь была территория моего дяди, и даже меня он нечасто сюда допускал. Сейчас я попробую найти томик стихов нашего вечернего гостя. Вы, Вера Александровна, читали что-то у Пушкина?

Представляю, как он удивился бы, назови я все произведения поэта, что я читала. Но, боюсь, среди них будет слишком много еще не написанных. Поэтому, вспомнив книгу, что я брала у Бельских, я ограничиваюсь «Бахчисарайским фонтаном».

— О! — кажется, Елагин приятно удивлен.

— Да, — поясняю я, — папенька выписывает книги из Петербурга.

— Похвально, — одобряет князь. — Не зря сам император весьма лестно отзывается о вашем батюшке и сожалеет, что он вынужден был покинуть столицу.

Мы снова ступаем на зыбкую почву, и я не сразу, но всё-таки говорю:

— Боюсь, мы оба знаем, почему он вынужден был это сделать.

Быть может, не стоило обсуждать сейчас столь щекотливую тему. Но другого случая могло и не представиться. Охота прошла, и возможно, уже после сегодняшнего вечера будут названы девушки, которые останутся на отборе. А значит, остальным придется покинуть Елагинское.

Князь откладывает в сторону какую-то книгу, что держал в руках, и смотрит на меня так пристально, что я не выдерживаю и отвожу взгляд.

— Как много вы знаете о той истории, Вера Александровна?

Я впервые различаю в его голосе заметные признаки волнения.

Еще можно остановиться, отделаться общими фразами и перевести разговор в другое русло. Но не буду ли я ругать себя потом за то, что не воспользовалась этим случаем и не попыталась получить хоть крупицу информации с той, вражеской, стороны?

— Я знаю достаточно, — чеканю я каждый слог, — чтобы понять, что восемнадцать лет назад граф Закревский был несправедливо обвинен в предательстве.

Я вижу, как белеют пальцы Елагина, впившиеся в обивку спинки стула. А сам он долго молчит.

— Князь Бельский всегда был уверен в невиновности графа, — каждое слово дается ему с большим трудом. А когда он произносит следующую фразу, у меня подкашиваются ноги, и я почти падаю на стоящий у шкафа табурет. — Может быть, вы удивитесь, но сейчас я думаю, что ваш отец был прав!

28. Ложные доказательства

Первые несколько секунд я сижу с открытым ртом. А потом едва не выдаю себя. Фраза: «Неужели вы готовы во всеуслышание заявить, что мой отец не был предателем?» уже почти срывается с моих губ, когда меня внезапно озаряет — он же говорит не о моем отце, а об отце Веры — князе Бельском!

И говорю я совсем другое:

— Что вы имеете в виду, ваше сиятельство?

Мысль о том, что он готов признать предателем своего дядю — пусть даже всего лишь в приватной беседе — сводит меня с ума. Это был бы такой огромный шаг вперед в деле моего отца! Но что могло заставить его пойти на такое признание?

Быть может, его мучает совесть, и он не может спать по ночам? И хотя сам он в то время был слишком мал, чтобы нести ответственность за поступки своего дяди, наверняка, груз той подлости, что совершил близкий человек, тяготит и его.

Я растеряна. Я испугана. Я совсем не чувствую торжества. Если Елагин сейчас расскажет мне всю правду, что я должна буду делать с этой информацией? И захочет ли он повторить свой рассказ при свидетелях? Быть может, это минутная слабость, и она пройдет, стоит ему только немного подумать. Боюсь, если я расскажу кому-нибудь о нашем разговоре, меня сочтут сумасшедшей.

— Насколько я понимаю, Вера Александровна, вы дружны с графиней Закревской?

Я киваю и облизываю пересохшие губы.

— И ваш отец рассказывал вам о судьбе ее отца?

Еще один кивок. Говорить я просто не могу.

— Тогда, должно быть, вам известно, что моя семья тоже некоторым образом замешана в ту историю?

Некоторым образом? Он, что — издевается?

— Я был учеником Кирилла Александровича Закревского, и именно он обучил меня многому из того, что я умею сейчас. Он был замечательным человеком и очень сильным магом. Даже мой дядя, который много лет также занимал должность главного императорского мага, не знал и половины того, что знал Закревский.

Он говорит о своем дяде почти спокойно и не стесняется упоминать его имя рядом с именем моего отца.

— Мой дядя, как и ваш отец, был другом Кирилла Александровича. А еще — его правой рукой!

Мне так и хочется выкрикнуть — он был рукой, которая его убила! Но я по-прежнему молчу. Я не понимаю, куда клонит князь.

— Мне было двенадцать лет, когда погиб граф Закревский. Я помню ту волну негодования, что поднялась во дворце, когда его объявили предателем. Я уже тогда не верил этому. Кирилл Александрович был человеком, не способным на подлость. Но все вокруг говорили о неопровержимых доказательствах.

— О доказательствах? — выкрикиваю я. — Любые доказательства можно сфабриковать!

Кажется, я опять употребила слово, которое еще не могло быть в обиходе. Но князь, к счастью, не обращает на это внимания.

— Не знаю, насколько подробно ваш отец рассказывал вам об этом деле — думаю, многого он не знает и сам. Основным доказательством вины Закревского была одна вещица, найденная в его петербургском особняке — ценный амулет, привезенный шпионами из Европы специально для подкупа кого-нибудь из приближенных императора. Амулет нашли у Кирилла Александровича и сразу решили, что именно он — тот человек, что был подкуплен.

Я мотаю головой из стороны в сторону. Всё было совсем не так!

Амулет никогда не был в нашем особняке! Вернее, он был там, когда шпионивший в пользу Франции англичанин пытался соблазнить им моего отца. А потом перешел в руки того, кто согласился пойти на предательство. Как может Елагин этого не знать?

Он говорит вполне уверенно. Как говорят обычно люди, которым нечего скрывать. Но это же невозможно!

— Этот амулет в доме графа Закревского видели мой дядя и двоюродный брат императора Александра. Все сочли, что это достаточное доказательство его вины. А я почти уверен, что амулет подбросили графу, и сделано это было именно в тот день, когда он ожидал гостей. Амулет должны были увидеть люди, в словах которых никто не посмел бы усомниться — и таковыми случайно стали мой дядя и один из великих князей.

Он сумасшедший? Как он может думать, что я поверю его словам? Его дядя стал случайным свидетелем? Как бы не так!

Я пытаюсь отыскать в его лице хоть каплю смущения. Ну не может же человек врать так умело? Но никакого смущения я не нахожу.

А вдруг он сам верит в то, что говорит? А если он и сам не знает, что его дядя — предатель?

Эта мысль пронзает меня так внезапно, что я вздрагиваю.

И как я могла не подумать об этом раньше? Это же вполне естественно — желание старого Елагина скрыть правду ото всех, в том числе и от своего племянника. Предательство — это не то, чем стоит похваляться. Тем более, племянник был еще подростком и мог ненароком выдать его.

— Вера Александровна, с вами всё в порядке? — князь опускается передо мной на колени, заглядывает в глаза. — Вы так побледнели! Простите, если причиной этому наш разговор. Я забылся. Мне не стоило обсуждать с вами эту тему. Она не для женских ушей.

— Нет-нет, пожалуйста, продолжайте! — выдыхаю я. — Я просто на мгновение отвлеклась. Подумала о том, как радостно было бы слышать это Наталье Кирилловне!

Елагин снова отдаляется, заходит за стол.

— Да, я непременно поговорю и с ней. Это мой долг. Долг перед человеком, который так много сделал для меня.

Ох, нет, боюсь, Софи не готова сейчас к такому разговору! А вот я хочу продолжить его.

— А вы не пробовали поговорить об этом во дворце? Быть может, даже с самим императором?

Елагин качает головой.

— Когда случилась эта история, я был слишком мал, чтобы сопоставить факты. Те мысли, которыми я поделился с вами, пришли мне в голову гораздо позже. Я обсудил их с дядей, а он уже — с императором. Мой дядя и сам хотел бы обелить память друга, но — увы! — император посчитал, что доказательств невиновности графа Закревского по-прежнему нет, а значит, ни к чему ворошить прошлое. Быть может, если бы речь о прежнем императоре Александре, он бы отнесся к моим предположениям с большим вниманием — когда-то он сам очень ценил Кирилла Александровича, и был бы рад, если бы удалось восстановить его доброе имя. Но к тому времени императора Александра уже не было в живых, а его императорского величества Николая Павловича та история почти не коснулась, и он не посчитал нужным вспоминать дела давно минувших дней. Но, думаю, моих слов о невиновности графа император не забыл, раз на отборе в числе приглашенных оказалась и Наталья Кирилловна.

Он чуть морщится, произнося слово «отбор», и я удивляюсь:

— А разве вы не сами выбирали девушек, которых должны были пригласить в столицу?

— Что вы, Вера Александровна! — ужасается он. — Скажу вам по секрету — если бы не желание императора, я ни за что не стал бы устраивать этот балаган. Несколько месяцев назад я простудился во время морского путешествия и тяжело заболел. А его императорское величество настоятельно рекомендовал позаботиться о том, чтобы мой магический дар перешел следующему поколению Елагиных. Думаю, вы понимаете, что даже мой статус при дворе не позволяет игнорировать желания императора.

— Но, надеюсь, из всех соискательниц жену себе вы выберете сами, сообразуясь с собственными предпочтениями? — честное слово, мне его уже жаль.

Он изображает некое подобие улыбки.

— Надеюсь, что так. Я изначально настоял на том, чтобы на отбор не были приглашены столичные невесты — только дебютантки, еще не представленные ко двору. Мне казалось, что там, в провинции, еще можно отыскать настоящий бриллиант.

Тут мы смущаемся одновременно — слишком интимная тема для разговора двух почти незнакомых друг с другом людей. И охотно возвращаемся к обсуждению прошлого.

— А где же этот амулет сейчас? — этот вопрос настолько важен, что я боюсь шелохнуться, ожидая ответа.

— В том-то и дело, что он пропал, — с досадой говорит Елагин. — Когда Кирилла Александровича арестовали, в доме Закревских был проведен обыск, но амулет так и не нашли. Всеобщее мнение было таково, что граф спрятал его, догадываясь о своем аресте. Но если принять за правду мою версию, то возможно, Закревский даже не знал, что амулет был в его особняке — его подложили на видное место, где его могли заметить гости, а после того, как это случилось, так же незаметно унесли. Я спрашивал у дяди, что он сделал после того, как увидел этот амулет? Потребовал ли ответа от графа? Он ответил — нет, не потребовал. Был слишком ошарашен и решил не действовать сгоряча. Потом, уже вернувшись домой, дядя обсудил это с великим князем, который тоже видел амулет, и они решили, что правильнее будет не обсуждать это с Закревским приватно, а сообщить эти данные в сенатский департамент, который занимался политическим сыском. Впоследствии он сожалел об этом решении. Быть может, если бы он поговорил тогда с Кириллом Александровичем, совместными усилиями они смогли бы отыскать настоящего предателя.

Мне так и хочется сказать, что если бы князь Елагин захотел назвать истинного предателя, ему не нужно было далеко ходить. Но, разумеется, я молчу. Константин Николаевич мне всё равно не поверит.

— А это был действительно ценный амулет? — проявляю я любопытство.

— Необычайно ценный! — подтверждает князь. — Его использование при применении заклинаний способно было бы сильно повысить их действенность. Любой маг был бы счастлив обладать таким амулетом.

— Ноу вас, должно быть, есть и свои, фамильные, амулеты?

— Да, был такой и у нас.

— Был? — переспрашиваю я.

— Именно так, — вздыхает Елагин. — Но мой дядя не успел передать его мне. Удар хватил его так внезапно, что я едва успел приехать из Петербурга, чтобы застать его в живых. Он пытался что-то сказать перед смертью, но речь его была уже настолько неразборчивой, что ни я, ни доктор, ни слуги не смогли его понять.

Кажется, тайн становится больше! Похоже, князь, в самом деле, не знает, где находится тот амулет в виде волчьей головы. Как и еще один амулет, на владение которым у него есть законное право.

— Но разве дядя не показывал вам те тайники, которых почти наверняка полным-полно в любом поместье?

— О, да, — отвечает Елагин. — Я знаю их с десяток, не меньше. И в некоторых из них дядя действительно держал весьма ценные документы. Но местонахождение самого важного тайника он так и не успел мне открыть.

— И вы не пытались его найти?

— Конечно, пытался. Безрезультатно.

Кажется, та задумка, с которой я приехала в Елагинское, обречена на провал. Если уж человек, который живет в поместье столько лет и знает его как свои пять пальцев, не смог отыскать тайник, то могу ли на это рассчитывать я?

Чуть слышный стук в дверь прерывает наш разговор.

— Ваше сиятельство, велите подавать ужин?

29. Вечерние разговоры

Пушкин к ужину не прибывает, и вечер из музыкально-поэтического становится охотничьим. Все гости так или иначе принимали участие в охоте и с удовольствием вспоминают забавные эпизоды и делятся впечатлениями.

Настасья Павловна пользуется этим и, отведя меня в сторонку, устраивает взбучку.

— Милочка, как вы могли поступить столь необдуманно? Охота давала прекрасную возможность показать себя князю в выгодном свете. Вы так великолепно держитесь на лошади, что могли бы вскружить голову всем охотникам вместе взятым. И сейчас все похвалы адресовались бы вам. А вместо этого вы сбежали оттуда!

Я повторяю ту же версию моего возвращения, что уже называла Арине:

— Но что же делать, если у меня заболела голова?

Дубровина шипит от возмущения:

— Вы могли потерпеть до окончания охоты! А если уж вам было совсем невмоготу, то стоило придумать другую причину для возвращения. Зачем же было говорить, что вы почувствовали себя дурно? Можно было бы сказать, что вы порвали платье веткой дерева.

— Не понимаю, — искренне говорю я. — Какая разница, что послужило причиной моего возвращения в дом?

Она закатывает глаза:

— Ах, Верочка, ну до чего же вы наивны! Вы разве забыли — князь ищет себе невесту! Женщину, которая должна стать матерью его детей! А вы открыто говорите о своем плохом самочувствии. Он может подумать, что вы больны, и это существенно понижает ваши шансы на отборе. А вы и без того проигрываете многим девицам.

Честно говоря, мне плевать на отбор, но после ее слов становится обидно.

— Проигрываю? Вот как? И в чем же, позвольте вас спросить?

Она охотно принимается объяснять:

— Вам, Вера Александровна, если мне память не изменяет, уже двадцатый год идет?

Меня бросает в краску. Да, по здешним меркам — невеста-перестарок. И пусть сама я на год моложе княжны, я всё равно чувствую некую дискриминацию. На отборе есть и шестнадцатилетние девицы. Где уж мне с ними тягаться?

— К тому же, милочка, — продолжает Дубровина, — ваш папенька, уж простите, у императора не в фаворе. Он когда-то не в свое дело ввязался, отчего и вынужден был покинуть столицу. И если вы думаете, что про ту историю забыли, то напрасно. А еще, Верочка, хоть я и не люблю говорить о деньгах, богатое приданое за вами вряд ли дадут. У папеньки вашего достаток средний, а у вас еще и братья есть.

Мои щеки пылают от возмущения. Да как она смеет? И пусть говорит она не обо мне, а о Вере Бельской, обида от этого не становится меньше. А самое главное — наверняка, так думает не только она.

Сама же Настасья Павловна отнюдь не считает зазорным обсуждать такие вещи:

— Вон, поглядите, Верочка, даже Никита Александрович изменяет вам с графиней Закревской — весь вечер от нее не отходит. А всё почему? Потому что у Натальи Кирилловны капиталы — не чета вашим.

В этом она права — граф Свиридов, с которым я танцевала на том памятном балу первый танец, разговаривал с Софи на протяжении всего ужина и сейчас не отходит от нее ни на шаг. Он прибыл в Елагинское накануне днем, а сегодня заслужил славу лучшего охотника. Мы перебросились с ним утром несколькими вежливыми словами — не более того.

— Поговорили бы вы с мадемуазель Закревской, — предлагает Настасья Павловна. — Посоветовали бы ей проявить осторожность. Граф не за ней — за приданым охотится. А она — барышня провинциальная, в таких делах неискушенная, поддастся на его лесть, а уж после свадьбы узнает, что у него долгов — как шелков.

И хотя совет Дубровиной вызван отнюдь не добрыми намерениями, а исключительно желанием посплетничать, я решаю ему последовать, и после того, как гости расходятся по своим комнатам, я отправляюсь в спальню Софи.

— Ах, Нат…, — кузина обрывается на первом же слоге моего имени, — Вера, как я рада, что ты пришла. Мне так многое нужно тебе рассказать.

На щеках ее — яркий румянец, и глаза блестят.

— Что-то случилось на охоте?

— Ах, да почти ничего, — она краснеет еще больше.

И я понимаю, что в этом «почти ничего» скрыто на самом деле нечто важное для нее.

— Ты же помнишь графа Свиридова, правда?

— Да, конечно. Мы были представлены друг другу на балу у Елагина.

Софи торопливо кивает:

— Да-да! Я познакомилась с ним там же. Мы танцевали с ним дважды.

— Дважды??? — изумляюсь я.

И как это прошло мимо Дубровиной?

— Ох, да, — смущается кузина. — Я знаю, я не должна была принимать второе приглашение, но… Словом, как-то так случилось, что я его приняла. Мы разговаривали во время обоих танцев. Ты знаешь — я плохо умею поддержать разговор, но с Никитой Александровичем это выходило как-то само собой.

Я никогда еще не видела Софи такой возбужденной, такой радостной.

— А сегодня на охоте граф убил кабана и сказал, что посвящает эту победу мне. Помнишь, так делали рыцари в книжках?

Я судорожно пытаюсь принять решение. Должна ли я рассказать ей, что Свиридова, возможно, интересует вовсе не она сама, а всего лишь возможные финансовые выгоды от такого брака? Мне так не хочется омрачать ее чистую наивную радость. Но что, если граф не остановится на одних только словах и попытается соблазнить ее? Какое разочарование в итоге будет ждать их обоих!

— Нет, ты не подумай, что я забылась, — улыбка сбегает с ее губ. — Я помню, кто я такая. Мне всего лишь хотелось хоть ненадолго почувствовать, каково это — когда тебе посвящают стихи и победы на турнирах. Не скрою — это приятно.

Я всё-таки набираюсь смелости и сообщаю:

— Говорят, граф — охотник за приданым.

— Ну, что же, — в голосе кузины слышится затаенная боль, — в таком случае его ждет крушение надежд, правда?

А я впервые задумываюсь о том, как нелегко, должно быть, было Соне все эти годы, что она жила в Закревке, ощущать себя кем-то вроде человека второго сорта, осознающим, что окружающие всегда будут считать ее приживалкой, нахлебницей.

— К тому же, я помню и другом Никите, с которым я связана обязательством, — продолжает Софи.

Я вздрагиваю. Я же совсем забыла о встрече с Назаровым в Петербурге! Бедная кузина! Каково ей будет узнать, что даже эта тихая гавань, о которой она могла думать с надеждой, для нее теперь недоступна? И нужно ли ей сейчас об этом знать?

После некоторого размышления решаю, что нужно. Ни к чему ей тешить себя несбыточными мечтами. И может быть, как раз здесь, в Елагинском или Петербурге, она встретит человека, который по-настоящему сможет составить ее счастье. Она должна хотя бы знать, что свободна от обязательств.

И я, стараясь не смотреть ей в глаза, рассказываю о том, что Никита Назаров внял советам родителей и, должно быть, уже повел под венец другую девушку.

Соня и это воспринимает стоически:

— Я желаю ему счастья! Правда-правда! Он — хороший человек. И не его вина, что мы не смогли пожениться. Маменька всегда недооценивала его. Она обидела его отказом, и я всегда понимала, что рано или поздно ему наскучит ждать, и он найдет себе более сговорчивую невесту.

Я обнимаю ее, и она склоняет голову мне на плечо.

— Знаешь, Наташа, — она снова называет меня настоящим именем, и на сей раз я не поправляю ее, — я, наверно, вовсе не выйду замуж. Если ты не прогонишь меня, я останусь в Закревке и буду воспитывать твоих детей и внуков.

Я укладываю ее в постель, а сама долго сижу рядом. Заснув, она мечется по подушке и тяжко всхлипывает.

30. Тот самый Пушкин

Пушкин не прибыл и на следующий день, но князь всё-таки решил устроить литературно-музыкальный вечер.

— Верочка, вы уж хоть тут постарайтесь! — вразумляет меня Настасья Павловна. — Эту-то возможность не упустите! Я краем уха слышала, что его сиятельство каждой девице предложит что-то спеть или сыграть. У Константина Николаевича прекрасный вкус и в своей супруге он также хочет видеть совершенство.

Я фыркаю. Если Елагин действительно намерен выбирать жену по умению музицировать, то такой брак вряд ли станет счастливым.

Дубровина обижается:

— Опять вы меня не слушаете, милочка! И напрасно! Лучше бы вон, за инструмент сели!

После того, как музыкальная тема оказывается исчерпанной, она переключается на поэзию.

— И хорошо, что этот Пушкин не приехал! Понять не могу, как его сиятельство вообще мог его пригласить! От таких вольнодумцев всякому порядочному человеку следует держаться подальше!

— Неужели вы читали его стихи? — удивляюсь я.

Она испуганно машет руками:

— Что вы, Верочка! И вы не смейте! Довольно и того, что про него говорят.

— А что про него говорят? — не унимаюсь я.

— Что стихи у него самого дерзкого содержания, а сам он замечен был в сочувствии к декабристам. А за свои эпиграммы на императора Александра и особ к нему приближенных он и вовсе был выслан из Петербурга. И только по доброте душевной нашего государя Николая Павловича позволили ему вернуться в столицу.

Интересно, что она сказала бы, если бы узнала, что стихами Пушкина будут зачитываться и через сотни лет? Что имя свое он уже вписал в историю России? Боюсь, не поверила бы.

В гостиной мы собираемся после обеда. Наше общество уже заметно поредело. Принимавшие участие в охоте соседи разъехались по домам, и в Елагинском остались только девушки со своими дуэньями да несколько друзей князя.

Как я понимаю, не только Настасья Павловна связывала с этими посиделками большие надежды. На лицах многих участниц отбора — предвкушение торжества. Неужели все они искусные певицы или музыкантши?

Мы с Настасьей Павловной и Ириной Николаевной располагаемся на диванчике у окна. Рядом — княжна Бородина. Честно говоря, меня радует такое соседство: Китти — бесценный источник информации, и при этом она остра на язык, и слушать ее интересно.

— Вы будете петь, Вера Александровна? Или только играть? — сразу же спрашивает она.

— А разве это обязательно? — удивляюсь я. — Я просто хочу послушать хорошую музыку и хорошие стихи.

— Ах, разумеется, не обязательно, — весело заявляет она. — Но это же прекрасная возможность произвести впечатление на его сиятельство или других кавалеров. Нет, вы как хотите, а я намерена петь. Когда еще я смогу показаться такому обществу?

Да, это логично — в гостиной присутствуют сразу несколько неженатых мужчин, и шанс выйти замуж за петербургского аристократа многократно возрастает.

Именно Китти и вызывается петь первой. Она выходит к роялю безо всякого стеснения. Но играет на инструменте не сама — ей аккомпанирует седовласый мужчина. Насколько я понимаю, он — специально приглашенный на этот вечер музыкант.

— Что вы исполните нам, милочка? — вопрошает пожилая дама со смешными буклями.

— Романс Волконской на стихи Жуковского «Тоска по милому», — бойко отвечает Китти.

У княжны обнаруживается весьма сильный голос, и романс о несчастной любви плачущей на зыбучем берегу девицы некоторых слушательниц трогает до слёз. Певицу награждают бурными аплодисментами.

Мадемуазель Лисовская, вышедшая выступать следом, просит позволения прочитать стихи и довольно весело рассказывает басню Крылова «Ворона и лисица».

По поэтической ниве решает пройти и Анастасия Меркулова.

«Кружатся дамы молодые,

Не чувствуют себя самих:

Драгими камнями у них

Горят уборы головные;

По их плечам полунагим

Златые локоны летают,

Одежды легкие, как дым,

Их легкий стан обозначают».

Поэму Баратынского «Бал» она читает без выражения, а после десятка строчек и вовсе сбивается, краснеет и, расплакавшись от собственного конфуза, выбегает из залы. Следом за ней устремляется и сопровождающая ее дама.

Все чувствуют себя неловко. Чтобы прервать внезапное молчание начинает играть приглашенный музыкант.

Когда я спрашивала Китти об обязательности выступлений перед публикой, я думала не о себе — о Соне. Ни на одном музыкальном инструменте кузина не играет. И пения ее я в Закревке ни разу не слышала.

Однако она меня удивляет.

Она исполняет романс Алябьева «Соловей» и вдруг оказывается, что у нее приятный голос. А еще она так мило краснеет от похвал и аплодисментов!

И я почти не сомневаюсь, что пела она вовсе не для князя Елагина.

Сама я выступать не собираюсь, но Дубровина так громко шипит мне на ухо: «Ну, что же вы, Вера Александровна?», что на нас обращают внимание.

— Ну, что же вы, Вера Александровна? — повторяет слова Настасьи Павловны и сам хозяин.

Отказываться и дольше становится неудобным. Я сажусь за инструмент.

Еще в начале вечера, когда я думала о возможном выступлении, я решила — я буду играть вальс Евгения Доги из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь».

Так я и поступаю. В какой-то степени, это — провокация. Наверно, можно было бы обратиться к чему-то более привычному для здешнего общества. Но я уже не могу сдержать себя — это любимое произведение мамы Ларисы. И сейчас, когда мои пальцы порхают по клавишам, я играю для нее — как будто надеюсь, что эта прекрасная музыка пронесется сквозь время, и она снова услышит ее там, в двадцать первом веке. И, может быть, вспомнит о своей Наташе.

Я играю, а к горлу подступает комок, и глаза наполняются слезами. И через эту завесу слёз я вижу, как пристально смотрит на меня князь Елагин.

Я снова ударяю по клавишам. И еще раз. И еще. Ах, какой волшебный вечер!

А потом в зале появляется он! Я замечаю его на пороге и едва не перестаю играть.

Я даже не понимаю, похож или не похож он на те портреты, что я видела в книгах. Пожалуй, всё-таки похож — ведь я узнаю его сразу. Смуглое лицо с широким лбом и длинным носом. Вьющие волосы. И очень красивые глаза.

Он среднего роста, но появившись в гостиной, он будто заполняет собой всё пространство.

Когда звуки вальса смолкают, и Елагин знакомит нас с вновь прибывшим гостем, я вижу, как по-разному реагируют на него присутствующие. Кто-то, как Настасья Павловна, демонстративно хмыкает и отворачивается, кто-то смотрит на Пушкина с искренним интересом, а кто-то — с равнодушием. Не удивлюсь, если некоторым барышням это имя еще ни о чем не говорит.

Выясняется, что он проездом, и в Елагинское заглянул «всего на часок». Князь тут же заявляет, что не отпустит его, пока он не прочтет нам чего-нибудь нового. А Александр Сергеевич и не думает упираться.

«Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальний,

Как звук ночной в лесу глухом».

— Я слышала, он написал эти строчки в альбоме Каролины Сабаньской, — шепчет Китти. — Говорят, он был безумно в нее влюблен. А нынче — вы знаете? — он женится на мадемуазель Гончаровой. Ах, мужчины так непостоянны!

Она отвлекает меня от чтеца, но попросить ее замолчать я не решаюсь.

«Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…»

Надо признать, аплодируют все — даже Настасья Павловна.

— Это стихотворение старо как мир, месье Пушкин! — Бородина обиженно надувает губки. — Прошу вас, сочините что-нибудь прямо тут, для нас!

Я боюсь, что он оскорбится, но нет — он улыбается, хоть и чуть грустно. Впрочем, Китти хороша собой, и некоторая дерзость ей позволительна.

— Мадемуазель, вы думаете, это так просто — взять и написать стихи? — всё-таки пытается одернуть ее Свиридов.

— Ах, перестаньте, граф! — она тоже улыбается и забавно морщит носик. — Это для вас трудно, а для месье Пушкина — пара пустяков.

— Ну, что же, извольте, мадемуазель, — кланяется Александр Сергеевич. — Надо мной в лазури ясной светит звездочка одна…

Он задумывается на пару секунд, а я вспоминаю — это стихотворение я читала в полном собрании его сочинений. Оно так и осталось неоконченным черновым наброском. Четыре строчки без названия.

— Справа — запад темно-красный, слева… — медленно произносит он и снова замолкает на секунду, подыскивая нужные слова.

А я, мигом вспомнив и окончание четверостишья, отчего-то вслух его произношу:

— Бледная луна.

Он стреляет в меня пронзительным взглядом, уголки его губ подрагивают от смеха:

— Браво, мадемуазель! Я подобрал бы именно эту рифму!

Ту Елагин вспоминает, что еще не поздравил его с помолвкой. К поздравлению присоединяются и другие гости.

— Говорят, он сватался к Гончаровой несколько раз, — тихонько сообщает Китти. — И ему всякий раз отказывали. Опасались, что не сумеет содержать семью или снова попадет в опалу к государю.

А мне так и хочется сказать — лучше бы они ему отказали и на этот раз. И в школе, и в университете я много читала об истории их любви, и знаю, что Наталья Николаевна была не только красива, но и благородна, и добра. Но, быть может, всем бы было лучше, если бы они так и не поженились.

— Ах, месье Пушкин, — продолжает атаковать его Китти, — неужели вы не боитесь, что ваша муза вас покинет, стоит вам обзавестись женой?

Конечно, княжна бесцеремонна, но я благодарна ей за этот вопрос. Я знаю — историю нельзя изменить, но мне так хочется, чтобы он хоть на секунду задумался о грядущем браке, расторг помолвку, остался свободным — от супружеских уз, от условностей света и от той дуэли на Черной речке.

Он откланивается и уезжает, оставляя в моем сердце гулкую боль. Общество продолжает веселиться, барышни музицируют и поют, дамы сплетничают. Они не понимают, кто только что покинул эту залу.

31. О змеях и драконах

На следующее утро за завтраком Настасья Павловна снисходит до похвалы.

— Вчера вы прелестно играли, Верочка. Что это была за пьеса? Кажется, князю понравилось.

За столом чувствуется напряжение. Мы все понимаем, что в Елагинское официально нас пригласили только на период охоты, и сейчас большинство претенденток вынуждены будут вернуться даже не в Петербург, а домой, в свои имения. Семьи многих барышень отнюдь не богаты, и окунувшись на несколько недель в атмосферу роскоши, окружавшую князя, очень трудно вернуться в реальность.

И если Елагин сегодня не предложит кому-то погостить подольше, следует считать визит оконченным и готовиться к отъезду.

Мадемуазель Меркулова выглядит потерянной и совсем ничего не ест. С покрасневшими от слёз глазами сидят и еще пара девушек, не сумевших накануне блеснуть талантами.

Дубровина уже вычеркнула их из списка претенденток, но, по-моему, напрасно. Князь выбирает не актрису, а жену. И так ли важно, умеет ли петь или музицировать будущая княгиня?

— Ах, Вера Александровна, я разведала обстановку, — шепчет мне Китти на выходе из столовой. — Князь никому еще не предложил остаться. Не понимаю, почему он медлит с выбором. Я вечор разговаривала с одним сведущим человеком — он сказал, что проверка наших магических способностей показала ошеломительные результаты. Выяснилось, что у большинства присутствующих здесь девиц эти способности либо отсутствуют вовсе, либо настолько слабо выражены, что и говорить про них не стоит. А всё почему? Потому, что браки заключаются безо всякого их учета. Сильные маги женятся на простых девушках, а сильные ведьмы выходят за простых мужчин. Ну, либо родители не считают нужным эти способности в детях развивать. Эдак скоро магия исчезнет вовсе. Тот самый человек сказал, что самые сильные способности обнаружились как раз у нас с вами, Вера Александровна! А учитывая, что и вчера мы с вами сумели показать себя как надо, я была почти уверена, что именно нам князь нынче же утром предложит в имении остаться.

Не могу сказать, что остаюсь к этой информации безучастной. Мне отчего-то это приятно.

— Но знаете, Вера, что странно, — продолжает идти со мной под руку княжна, — в Елагинском я совершенно не способна своей магией пользоваться!

Да, это беспокоит и меня. Я каждый день безуспешно пыталась уловить хоть чьи-нибудь мысли. Пусть не самого Елагина (состязаться с главным магом империи было бы просто глупо!), но хотя бы кого-то из гостей или даже слуг.

— Думаю, это сделано специально, — вздыхает Бородина. — Должно быть, у князя тут есть какая-нибудь штуковина, которая запирает наши умения. Да это, наверно, и правильно, — она хихикает, — иначе мы могли бы навредить друг другу.

Настасья Павловна велит Арине потихоньку собирать вещи — отъезд назначен на следующий день. Но я вижу — она надеется, что Елагин всё-таки пригласит нас остаться.

А я и хочу этого, и боюсь одновременно. Я не стесняюсь признать самой себе, что за время, проведенное в Елагинском, я стала относиться к Константину по-другому — я уже вижу в нём не врага, а умного человека и приятного собеседника. И я замечаю, как относятся к нему слуги, признавая в нем доброго и заботливого хозяина.

Честное слово, я чувствую себя как Лиззи Беннет, оказавшаяся в Пемберли. Я с каждым днём всё больше и больше очаровываюсь и самим поместьем, и его владельцем. Мне очень нравится спокойная, естественная красота Елагинского. Здесь нет кричащей роскоши, и всё устроено просто и со вкусом.

Мне хочется остаться в Елагинском — и не только потому, что еще не найден амулет. Но я боюсь остаться здесь — ведь это будет означать, что князь всерьез рассматривает меня в качестве своей супруги. А это невозможно!

Если он предложит мне выйти за него замуж, я обязана буду рассказать ему всю правду — и о том, кто я такая, и о том, что привело меня сюда. И нетрудно представить, как отнесется он к такому рассказу. Я буду вынуждена назвать его дядю предателем. Поверит ли он мне? Конечно, нет!

В таких расстроенных чувствах я и отправляюсь в картинную галерею. Почему именно туда? Сама не знаю. Я с удовольствием прогулялась бы по парку, но с самого утра зарядил дождь, и мой променад по лужам, наверно, выглядел бы странным.

Я не отказалась бы повнимательнее изучить кабинет князя, но пробраться туда одной не представляется возможным. К тому же, Константин сказал, что исследовал его со всем тщанием. Значит, это пустые надежды.

Возможно, мне удастся найти что-то у себя Закревке? Отцовские записи, дневники? Все его бумаги были привезены тогда из Петербурга в поместье. Быть может, я найду какое-нибудь письмо, в котором он рассказал всю правду о той истории.

В галерее я застаю старика-лакея, что несколько дней назад показывал мне этот дом. Спрашиваю его о прежнем хозяине.

— Хороший был хозяин Сергей Антонович, — охотно отвечает он, — рачительный. Любил, значит, чтобы каждая вещь на своем месте находилась. И возражений не терпел. Я ему однажды про зеркало, что в кабинете висит, сказать осмелился. Дескать, не там висит, где надо, перевесить бы. Ну, виданное ли дело — зеркало над дверьми? Для какой оно там надобности? Так он так осерчал, что едва розгами не велел высечь.

Я удивляюсь:

— Но оно, и правда, не на месте висит. Кто в него посмотреться может?

Старик кивает:

— Ваша правда, ваше сиятельство. Да только, может, и лучше, что оно там висит — змей уж там больно страшный.

— Змей? — переспрашиваю я. — Какой змей?

Насколько я помню, там, на раме, есть фигурка дракона, но…

Ах, ну какая же я дура! Это я, выросшая на фэнтезийных книгах и фильмах, назвала его драконом. А на самом деле он — змей! Змей Горыныч, как в сказке!

И будто что-то щелкнуло в голове. Странный стишок, что в детстве учил Константин, зеркало, висящее на странном месте, и странный дядюшка, говоривший о солнечных зайчиках!

— А где сейчас Константин Николаевич? — почти выкрикиваю я. — В кабинете? Старый слуга смотрит на меня с недоумением.

— Нет, его сиятельство в библиотеке. Он там больше любит бывать.

Я бегу в библиотеку. Именно бегу, наплевав на правила хорошего тона. И боюсь, когда появляюсь перед князем, я — растрепанная, запыхавшаяся, — вовсе не похожа на приличную барышню. Но мне плевать!

— Ваше сиятельство, нам нужно поговорить!

И выплескиваю на него все свои рассуждения — о стишке, который дядя заставлял его учить, о зеркале, и о солнечном луче на рассвете, который должен указать тайник.

Елагин слушает меня внимательно, не перебивает, но когда я заканчиваю говорить, на губах его появляется улыбка.

— Браво, Вера Александровна! У вас поразительно острый ум и хорошая память!

Я краснею от похвалы, но почему-то жду подвоха. И не напрасно.

— Только, боюсь, вынужден вас разочаровать. Когда я пытался найти тайник, где дядюшка мог держать наш фамильный амулет, я тоже вспомнил этот стишок. И тоже, представьте себе, подумал, что он как-то связан с кабинетом. Но — увы. Я много раз приходил туда на рассвете, следил за солнечными зайчиками, пытаясь отыскать хоть какой-то смысл в этих четверостишьях. Да, первый луч солнца, отражаясь в зеркале, действительно указывает на определенное место на стене кабинета. Но там нет никакого тайника! Сначала я простукивал стену, пытаясь по звуку определить полое место. Потом велел содрать со стены обивку. Там самая обычная стена!

От разочарования я едва не плачу.

А может быть, он мне врёт? Не, не похоже. Да и зачем бы ему это? Он не знает о предательстве дяди, он не догадывается, кто я такая, и не ждет опасности с моей стороны.

Он встает из-за стола и садится в соседнее с моим кресло.

— Благодарю вас, Вера Александровна, что приняли эту историю так близко к сердцу, — в голосе его я слышу неожиданную теплоту, от которой мне становится чуточку легче. — Я и сам бы хотел, чтобы это оказалось правдой. Но либо стихотворение не имеет к тайнику никакого отношения, либо мы неправильно понимаем его.

— А может быть, попробовать еще раз? — с наивностью ребенка спрашиваю я.

Я вижу, что он почти готов сказать, что это бессмысленно. Но он бросает на меня еще один внимательный взгляд и говорит другое:

— Ну, если вы так хотите, Вера Александровна! Я не могу вам отказать. Но будет ли это удобно? Вам придется выйти из комнаты ранним утром.

Я понимаю — он напоминает мне о приличиях. Но это то, о чём мне сейчас совсем не хочется думать.

И он сдается:

— Хорошо! Значит, встречаемся в кабинете перед рассветом. Велите горничной вас разбудить. Да, и возьмите ее с собою — не хочу, чтобы кто-то подумал о вас дурно.

Остаток дня проходит словно в полусне. Я разговариваю с Дубровиной, с Китти, с Соней. Но я не понимаю, о чём мы говорим. Я отвечаю автоматически, а думаю совсем о другом. Я боюсь проспать рассвет!

32. Кладоискатели

Арина будит меня, когда на улице еще темно.

— Барышня, просыпайтесь! Скоро рассветет! — она стоит у моей кровати со свечой в руках.

Я мигом вскакиваю, сбрасываю ночную сорочку, собираю волосы в пучок. Горничная помогает мне надеть платье, набрасывает на плечи шаль.

— И куда же вы собрались-то, Вера Александровна? — в голосе ее слышится беспокойство. — А если Настасья Павловна узнает? Или сам князь?

Обуваюсь в тонкие тряпичные туфли. Они вообще-то домашние и вряд ли подходят для встречи с мужчиной, но не цокать же по коридору каблуками.

— Не знаю, как Настасья Павловна, а его сиятельство точно узнает.

Арина сначала непонимающе морщит лоб, а потом всплескивает руками:

— Ой, барышня, так вы на свидание с его сиятельством идете? — глаза ее уже блестят от любопытства. — А может, не надо, Вера Александровна? Мужчины ведь они такие — наобещают с три короба, а мы потом расхлебываем.

Уж она-то, конечно, в свои шестнадцать лет о коварстве мужчин знает много! Но я благодарна ей за то, что она пытается меня предостеречь.

— Да не свидание это вовсе, Ариша! Это деловая встреча. Впрочем, ты всё поймешь сама, потому что пойдешь со мной.

Когда мы приходим в кабинет, Константин уже там. Он тоже не один — канделябр с несколькими зажженными свечами держит тот самый старый слуга, с которым я беседовала вчера в галерее.

— Тушите свечи! — командует князь.

Минут десять мы сидим в комнате в полном молчании. Разумеется, наши разговоры не помешали бы солнцу проснуться, но и я, и князь настолько напряжены, что завести беседу кажется совершенно немыслимым.

Тьма постепенно сереет, становится всё более и более прозрачной, и за окном, над кронами парковых деревьев появляется розовато-белая дымка. И вот, наконец, через эту дымку пробиваются первые солнечные лучи. Который из этих лучиков заглянет в кабинет, отыщет зеркало?

Что я помню об отражении света из уроков физики? Да почти ничего. Угол падения равен углу отражения. Это нам пока ничего не дает.

Окна комнаты устремлены не на восток, и солнце выходит откуда-то сбоку. Я задумываюсь и едва не пропускаю самый важный момент этого утра.

— Вы видите, Вера Александровна? Вы его видите?

Я вижу светлое пятнышко на стене. Вернее, не на самой стене, а на картине, которая на ней висит. Это морской пейзаж — парусник, сражающийся с пенистыми волнами.

И моя первая мысль — именно о том, что изображено на картине:

— У вашего дяди была шхуна?

Но Елагин отрицательно качает головой.

— Нет, не было. Более того, он не любил морские прогулки.

— Но, может быть, — не сдаюсь я, — на оборотной стороне картины есть какие-то записи?

Князь грустно улыбается:

— Уверяю вас — никаких. Впрочем, вы можете убедиться в этом сами. Антип, сними картину!

Старик легко снимает полотно со стены, и я осматриваю картину со всех сторон. Рама тонкая и не тяжелая, и в этом мне тоже видится какой-то подвох.

— Ваше сиятельство, а может быть, то, что нарисовано на картине — это всего лишь маскировка? И если смыть верхний слой, то под ним окажется еще одно изображение?

Я видела такое в детективном фильме — там контрабандисты под видом современной картины пытались вывезти заграницу старинный шедевр.

— У вас богатая фантазия, Вера Александровна, — то ли хвалит, то ли смеется князь. — Но если хотите, вы можете поупражняться сами — я велю отнести картину в вашу комнату.

Я кусаю губы от волнения. Интересно, известным ли мастером написан этот пейзаж, и сколько он стоит? Представляю, что с ним станет после моих экспериментов.

— А стена? — переключаюсь я на другую версию. — Вы уверены, что в этом месте нет никакого тайника?

Кулачком я простукиваю то место, где висела картина. Нет, звук одинаковый — что здесь, что у других стен, обитых таким же пестрым шелком.

— Если вы пожелаете содрать обивку, я не буду возражать, — раздается голос Елагина.

Нет, он точно издевается! Как будто бы я стараюсь только для себя! Между прочим, во всём виноват именно его дядюшка!

Я смахиваю соскользнувший на лоб локон. Должно быть, я уже красная как мак. А скоро проснутся остальные гости. Что они подумают, застав нас в кабинете? Представляю язвительные комментарии Китти.

— Обивку мы, ваше сиятельство, тоже снимали, — напоминает Антип. — Только что стену не разбирали.

Насколько я понимаю, на правах старого верного слуги Антип посвящен в изыскания хозяина.

— А в кабинете всё осталось так, как было при прежнем князе? — цепляюсь я за соломинку. — Может быть, раньше у этой стены стоял шкаф с книгами?

А что? Луч мог указывать на какой-нибудь томик стихов, а уже в нём содержалась подсказка. Кн иг о ед . нет

— Нет, — говорит Антип, — здесь уже лет двадцать, как эта картина висит. Константин Николаевич после ремонта велел всё расставить как было.

— Двадцать лет? — переспрашивает Елагин. — А что же здесь висело раньше?

— А другая картина висела, — простодушно рассказывает старик.

— Другая картина? — удивляется князь. — А почему их поменяли? Дядюшка не любил перемен. Сколько я себя помню, в этом кабинете всё оставалось по-прежнему.

Антип разводит руками:

— Он перед нами не объяснялся, ваше сиятельство. Велел поменять, и поменяли. А вот вы правильно говорите — не любил он перемен. Всего-то картины перевесили, а он и то про них перед смертью вспомнил. Пока еще удар его не хватил, и говорить он мог, сказал, что надо бы по-ранешному сделать, как прежде. Обратно ту картину в кабинет принести.

— Да где же та картина-то? — я не выдерживаю и хватаю Антипа за руку. — И что на ней изображено?

— На чердаке она. Старый князь велел туда отнести, я и отнес. Вы не подумайте — я пыль с нее каждую неделю обметаю. Хорошая картина, душевная.

— Так неси же ее! — Константин тоже заметно волнуется. — Подожди, я пойду с тобой!

Мне тоже хочется пойти вместе с ними, но останавливает только опасение перебудить весь дом.

— Ох, барышня, а из-за чего переполох-то? — удивляется Арина.

Но я молчу. Те полчаса, что требуются им, чтобы сходить на чердак, кажутся мне бесконечными.

Они возвращаются с милым пейзажем. На нём — лес на рассвете. Что-то вроде шишкинского утра в сосновом бору.

Антил водружает картину на стену, а мы вспоминаем, куда именно указывал луч. Судя по всему, на мощный дуб, что застыл на правой части полотна.

— И что? — недоумевает Елагин. — Что нам это дает? Таких дубов в округе — не перечесть. Да и картина могла быть нарисована вовсе не здесь, а где-нибудь под Москвой или под Смоленском.

— Нет, ваше сиятельство, — мотает головой Антил, — это здесь рисовалось. На Медвежьем лугу.

— На Медвежьем лугу? — сомневается князь. — Не похоже. Я этот луг как свои пять пальцев знаю.

— Так ведь не сейчас рисовано-то. Уж, поди, полсотни лет прошло. Я еще мальчиком был.

— Едем! — решает Елагин. — Вели заложить бричку.

Антил отправляется выполнять поручение, а князь оборачивается ко мне.

— Вера Александровна, наверно, вам не стоит ехать…

Он опять думает о приличиях. Ну, уж нет, ни за какие коврижки!

Должно быть, это отражается на моем лице, потому что Константин кивает:

— Что же, как скажете. Только наденьте что-нибудь потеплее.

В этом он прав — по крайней мере, эти туфли точно не предназначены для прогулок по лугу. Но через десять минут мы уже садимся в экипаж.

По дороге на улицу мы не встречаем никого из гостей, но не сомневаюсь, что наше возвращение в усадьбу не пройдет незамеченным. Моя репутация будет испорчена, и Елагину придется на мне жениться. Невольно улыбаюсь при этой мысли.

Мы добираемся до луга минут за двадцать. Я оглядываюсь. Честно говоря, я не сказала бы, что именно это место изображено на картине, но за пятьдесят лет пейзаж (не на холсте, а в реальности) мог сильно измениться.

— Не понимаю, — рассуждает Константин. — Дядя сам заставлял меня учить стишок, значит, он хотел, чтобы я знал про тайник. Зачем же тогда он велел унести картину на чердак?

— Наверно, он не хотел, чтобы вы нашли его в то время, — предполагаю я. — Это был его тайник, и он не стал делиться своими секретами ни с кем, даже с вами. Но когда он почувствовал себя плохо, он сразу же заговорил о возвращении картины, просто сделать это не успел.

Лошади останавливаются в нескольких шагах от нужного дуба. Елагин настаивает, чтобы я оставалась в экипаже — трава еще мокрая от росы. Но я спрыгиваю на землю вслед за ним.

Чтобы найти дупло, а в нём — небольшую шкатулку, нам требуется не меньше часа. Когда она оказывается у князя в руках, я чувствую головокружение. Я плотнее кутаюсь в шаль, чтобы Елагин не заметил, что я дрожу.

Конечно, в шкатулке может оказаться всё, что угодно. Документы, которые были важны для старого князя, но не имеют никакого отношения к моему отцу. Фамильные драгоценности Елагиных. Деньги.

Шкатулка закрыта на маленький крючок. Движение руки, и крышка откинута.

А через секунду шкатулка выскальзывает из рук Константина, и всё ее содержимое оказывается на земле. Сложенные в несколько раз листы исписанной мелким почерком бумаги. Золотой браслет с крупными рубинами. И серебряная волчья голова с изумрудными глазами.

33. Правда

Князь бледен, и теперь уже руки дрожат не у меня, а у него. Антип благоразумно возвращается к экипажу и уводит Арину с собой.

Я сажусь на корточки, касаюсь ладонью волчьей головы. Не знаю, как проявляется действие этого амулета, и для каких целей он используется, но ощущения у меня возникают не самые приятные. Возможно, это потому, что из-за этого амулета погиб мой отец. Хотя, разумеется, сам волк здесь совершенно ни при чем.

Князь не наклоняется, чтобы подобрать выпавшие из шкатулки вещи. Его, похоже, не интересуют пока ни бумаги, ни золотой браслет.

— Вера Александровна, вы, кажется, не удивлены нашей находкой? — в голосе его звучит обвинение.

Я поднимаюсь и смотрю Елагину прямо в глаза.

— Да, Константин Николаевич, я была уверена, что мы найдем этот амулет в Елагинском.

— Вот как? — цедит он сквозь зубы. — Потрудитесь объяснить!

Его слова бесцеремонны, даже грубы, но я понимаю, в каком состоянии он сейчас находится.

— Хорошо, я постараюсь. Видите ли, ваше сиятельство, я знаю историю графа Закревского несколько с другой стороны. В ней тоже фигурирует амулет, но подкупили им вовсе не графа, а вашего дядю. Граф сам рассказал об этом князю Бельскому.

Я оговариваюсь, забыв назвать князя Бельского своим отцом, но Елагин не замечает этого.

Он мотает головой, прикладывает руки к вискам.

— Не понимаю, Вера Александровна! Вы хотите сказать, что предателем был мой дядя? Но если ваше обвинение основано только на словах графа Закревского, о которых вы знаете со слов вашего отца, то это недостаточно убедительные доказательства.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но всё-таки позвольте мне озвучить свою версию тех событий.

И я рассказываю ему — и про заговор, в котором участвовали трое вельмож, и про попытку подкупа графа (я всё еще не решаюсь назвать его своим отцом), и про то, что граф видел амулет как раз в доме старого князя Елагина.

— Значит, по-вашему, мой дядя обвинил графа в предательстве, чтобы отвести подозрения от себя самого?

Я киваю.

— Послушайте, ваше сиятельство. Если бы амулет действительно был у Закревского, то как бы он смог оказаться здесь, в шкатулке князя?

— Мой дядя мог найти его при обыске особняка графа, а потом поддаться искушению и скрыть его от императора. Не забывайте — он тоже был магом и понимал, какую ценность имеет эта вещица.

Я стараюсь хотя бы внешне оставаться спокойной, хотя внутри меня уже клокочет возмущение.

— Ваше право думать так, Константин Николаевич. Но вы сами однажды сказали, что знали графа Закревского как честного и благородного человека. Я понимаю, вам неприятно об этом говорить, но скажите — а был ли таковым и ваш дядя?

Он отвечает не сразу. Но отвечает то, от чего кровь начинает сильнее стучать у меня в висках.

— Нет, Вера Александровна, мой дядя не был благородным человеком. Я мог бы сказать вам неправду, но в этой истории и так уже много лжи. Я знаю о некоторых поступках дяди, которые характеризуют его не с самой лучшей стороны. Я благодарен ему за то, что он вырастил и воспитал меня, но я помню и о том, как дурно он поступил с моей матерью. Он был против брака моих родителей, и когда моя мать всё-таки вышла замуж за моего отца, он вычеркнул ее из своей жизни. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким, и мать ради меня забыла о разногласиях с братом и обратилась к нему за помощью. Но дядя остался глух к ее мольбам. Мы жили в нищете, мать заболела чахоткой. Ее, быть может, можно было бы спасти, если бы у нас были деньги на лечение. Когда она умерла, дядя всё-таки забрал меня в Елагинское. Думаю, если бы у него были собственные дети, он не сделал бы этого, но ему нужен был наследник, а у меня уже тогда проявлялись некоторые магические способности.

Он так расстроен, что мне хочется приласкать его как ребенка.

— А став взрослым, вы не спрашивали дядю, почему он поступил так со своей сестрой?

— О, — усмехается Елагин, — он сам охотно рассказывал об этом. Он считал себя правым. Полагал, что мать нарушила обязательства перед семьей, растратила свой магический дар. Уверяю вас, Вера Александровна, совесть по этому поводу его не мучила. Так что я знаю — мой дядя был жестоким человеком. У него были принципы, которых он старался придерживаться неукоснительно. Но, боюсь, эти принципы были далеки от общепринятой морали. Он всегда полагал, что цель оправдывает средства.

Он всё-таки опускается на колени, поднимает шкатулку, складывает в нее и бумаги, и амулеты.

— Простите, Вера Александровна, но мне сейчас нужно многое обдумать. Давайте вернемся к этому разговору вечером. Экипаж в вашем распоряжении. Я вернусь домой пешком.

Я не спорю. Мы возвращаемся в особняк втроем. Я оборачиваюсь на повороте — князь, понурый, будто разом постаревший, медленно бредет по траве, прижимая к груди шкатулку.

— Ах, милочка, и что вам вздумалось отправиться на прогулку так рано? — встречает меня на крыльце Дубровина. — На улице еще слишком свежо.

Интересно, что она сказала бы, если бы в бричке вместе с нами вернулся и князь?

Елагин не выходит к обеду, и за столом царит уныние.

— Знаете, Верочка, — Китти обращается ко мне, но ее слышно на всю столовую, — мне кажется, его сиятельству не понравилась ни одна из невест. Иначе он давно уже сделал бы свой выбор. Не знаю, как вы, а мы уезжаем сразу же после обеда. К чему тешить себя несбыточными мечтами?

Кто-то из девиц шмыгает носом. Настасья Павловна обычно терпеть не может Киттти, но сегодня соглашается с ней:

— Думаю, так оно и есть. Мы тоже едем в Петербург. Только завтра с самого утра. Не хочу выезжать на ночь глядя. Можно было бы и сегодня уже утром выехать, да ведь вам гулять вздумалось.

Я замечаю, что ряды гостей уже поредели. Некоторые барышни уже уехали. А князь (как возмущенно шептались за столом) даже не вышел их проводить. Какая вопиющая неучтивость!

Секретарь его сиятельства, как может, пытается обелить хозяина. Ссылается на важные государственные дела, требующие внимания Елагина, на поручение самого императора. Но для барышень их личные дела куда важнее государственных.

— Я тоже отправляюсь в Петербург после обеда, — сообщает Софи, когда мы с ней выходим погулять по парку. — Побуду пару дней у княгини Артемьевой, а потом — в Закревку. Маменьке придется признать, что ее затея была ошибкой. Хотя, ты только не обижайся, Наташа, но я благодарна ей за то, что она это придумала. Я повидала столицу, познакомилась со столькими интересными людьми.

Не говорю об этом вслух, но я тоже благодарна тетушке за то, что она устроила эту аферу. Если бы не она, я бы так и сидела в Закревке, мечтая восстановить справедливость, но не предпринимая для этого ничего. А сейчас появилась надежда, что мой отец всё-таки будет реабилитирован. Представляю, как удивится Татьяна Андреевна, если узнает, что и она приложила к этому руку.

— Утром я разговаривала с графом Свиридовым, — Соня мило краснеет, — он сказал, что хотел бы продолжить наше знакомство. А я спросила, смог ли бы он повторить эти свои слова, если бы вдруг оказалось, что у меня нет ни титула, ни денег. Он удивился, но подтвердил, что повторил бы их без раздумий. Боюсь, он не представляет, о чём говорит. Мне нужно дать понять ему, что я не заинтересована в продолжении наших отношений — а иначе ему может вздуматься приехать в Закревку!

Я невольно улыбаюсь. Если он поступит именно так, его ждет неприятный сюрприз. Но объяснения не будут приятными и для нас с Соней. Так что она права.

Вечером я спускаюсь в библиотеку, рассчитывая застать там князя. И не ошибаюсь.

— Вы были правы, Вера Александровна. Как мне ни больно это говорить, но, боюсь, именно мой дядя был тем человеком, кто был подкуплен амулетом. Правда, я надеюсь, что до предательства империи дело бы всё-таки не дошло — в этой игре он преследовал совсем другие интересы.

— Какие? — уточняю я. — Хотел занять при дворе место графа Закревского?

— Да, — подтверждает Елагин, — и это тоже. Я прочитал письмо, которое было в шкатулке. Оно было адресовано именно мне. Дядя пытался объяснить, как у него оказался этот амулет. Он писал, что граф Закревский тогда уже начал терять хватку, и передача его полномочий в дядины руки шла на пользу всему государству. А от сделки со шпионом он хотел только одного — получить амулет. Он полагал, что мне, как и всякому настоящему магу, будут понятны его мотивы. И я действительно могу его понять.

— Вот как? — я неприятно поражена и не скрываю этого.

— Нет-нет, Вера Александровна, не спешите меня судить! Я всего лишь хочу сказать, что могу понять, как этот амулет мог подействовать на моего дядю. В отличие от графа Закревского, он не был сильным магом — вот, в чём была проблема. Но очень хотел им стать. А амулет давал ему такую возможность. И он не устоял.

— Но он же вынужден был скрывать его все эти годы! Он даже вам не мог его показать! И я уверена, что всё это время он боялся, что рано или поздно тайна будет раскрыта.

— Да, наверняка, — соглашается со мной Константин. — Но когда он принимал решение, вряд ли он задумывался об этом.

— Наверно, вы предпочли бы вовсе не находить этот тайник?

Я напрягаюсь, ожидая ответа. Но князь меня не разочаровывает.

— Нет, Вера Александровна, что вы! Признаюсь вам честно — в детстве я гораздо больше был привязан к графу Закревскому, нежели к моему дяде. И я рад, что правда открылась, и мое внутреннее убеждение, что Кирилл Александрович не был предателем, наконец, нашло подтверждение.

А уж как этому рада я! Мне даже кажется, что сейчас — самое время открыть Константину и другую тайну, и я почти решаюсь на это, но наш разговор тет-а-тет прерывает заглянувший в библиотеку секретарь.

— Простите, Вера Александровна, — поднимается с места Елагин, — но я вынужден откланяться. Я отбываю в Петербург. Думаю, вы понимаете, что мне необходимо поговорить с его императорским величеством. А к вам у меня будет огромная просьба — не рассказывайте пока ничего Наталье Кирилловне. Я сам хочу ей всё объяснить. Я не могу попросить прощения у ее отца, но…

— Но вы ни в чём не виноваты! — перебиваю я. — Вы не несете ответственность за поступки своего дяди. Вы были тогда ребенком!

Князь невесело улыбается:

— Надеюсь, графиня отнесется к моему рассказу так же, как и вы.

Он уезжает в Петербург этим же вечером. Мы с Настасьей Павловной покидаем Елагинское на следующее утро.

34. Сомнения

Всю дорогу до Петербурга Настасья Павловна докучает мне своими упреками. По ее словам выходит, что если бы я была более ловкой да находчивой, князь уже давно был бы в моих руках. Ругает она и других девушек. И по ее словам выходит, что «молодежь нынче не та пошла».

Они с Ириной Николаевной сходятся во мнении, что Елагин, должно быть, уже никому не сделает предложения, и сразу теряют ко мне интерес.

Они не прогоняют меня в Закревку, но всем своим поведением намекают, что пора бы и честь знать. Я могу их понять — одно дело опекать потенциальную супругу важного вельможи, и совсем другое — обычную провинциальную барышню.

А я, разумеется, не могу открыть им причину, по которой мне просто необходимо пока остаться в Петербурге.

Я каждый день надеюсь получить от князя хоть какую-то весточку. Я понимаю, что столь серьезные дела решаются не быстро, но он мог бы проинформировать меня хотя бы о тех шагах, которые он предпринял. Но он молчит.

Хотя однажды курьер от Елагина всё-таки приезжает. Но привозит он не письмо, а подарок — роскошную золотую брошь с бриллиантами. Дубровина сразу воодушевляется, но в тот же день выясняется, что столь же роскошные подарки получили все барышни, которые гостили у князя. Должно быть, это было что-то вроде извинения за разбитые надежды.

Я наношу визит княгине Артемьевой — рассказываю ей, что случилось в Елагинском, а заодно посвящаю в эту историю и Соню. Кузина должна быть в курсе событий — ведь именно к ней приедет князь извиняться за подлость дяди.

Соня выглядит еще более бледной и грустной, чем обычно. А вот мой рассказ воспринимает на удивление спокойно — чувствуется, что ее мысли заняты совсем другим.

Елизавета Андреевна обещает съездить в императорский дворец на разведку.

В эту ночь я засыпаю с трудом и весь следующий день не нахожу себе места от беспокойства. А вечером снова еду к княгине.

Встречающий меня в парадном лакей сообщает, что ее сиятельство ждет меня в кабинете. Начало визита не сулит ничего хорошего.

— Любезная моя Наташа, — такими словами обращается она ко мне, с трудом чуть приподнимаясь из-за массивного стола, — новости, к сожалению, не радостные. Вернее, новости как раз отсутствуют, но в нашем случае это как раз не хорошо. Разумеется, с самим императором я не говорила — я не настолько приближена ко двору. Но я говорила с человеком, очень близким к его величеству. Поскольку все думают, что у меня гостишь именно ты, и знают, что я забочусь о твоих интересах, я посчитала возможным спросить, есть ли вероятие того, что дело графа Закревского будет пересмотрено. Ведь твое участие в отборе давало надежду на то, что император переменил свое мнение о твоем отце. Но тот человек сказал, что дело это давнее, и вряд ли кто-то станет по прошествии стольких лет снова им интересоваться.

— Это значит, — мой голос предательски дрожит, — что Елагин так и не поговорил с его величеством?

Княгиня вздыхает:

— Боюсь, что так.

— А может быть, — хватаюсь я за соломинку, — тот человек, к которому вы обращались, просто не в курсе дела? Возможно, его величество не счел нужным поделиться с ним новой информацией?

— Может быть, и так, — признает Артемьева. — Но в таком случае дело ничуть не лучше. Значит, приведенные князем доказательства не убедили императора, и он не будет менять решение, когда-то вынесенное его братом.

Даже не знаю, какой из этих двух вариантов хуже. Первый означает, что Елагин подлец или трус, а второй — что мой отец так никогда и не будет реабилитирован.

Ах, ну какая же я дура! У меня нет ни единого подтверждения того, что амулет в виде волчьей головы был найден в Елагинском в тайнике старого князя. Если я вздумаю кому-нибудь об этом рассказать, Константин запросто может обвинить меня в клевете. И даже свидетели тут не помогут. Антип, не сомневаюсь, встанет на сторону хозяина, а мою горничную и слушать не станут.

Я должна была оставить этот амулет у себя! Да, стоило признаться прямо там, что я — Наташа Закревская. Тогда князь не посмел бы забрать его у меня. А вернувшись с Медвежьего луга в дом, нужно было во всеуслышание объявить о том, что случилось. Если бы этот амулет увидело столько народа, всё могло обернуться по-другому. Тогда бы князь (или даже сам император) не смогли бы скрыть правду!

Наивная влюбленная идиотка! Вообразила, что прекрасный принц окажется столь благороден, что ради правды будет готов пожертвовать своим положением при дворе. Как бы не так! Он слишком хорошо понимает, чем может грозить ему раскрытие старых тайн — отставкой! Ведь если император узнает, что его дядя получил пост главного мага империи обманом, он разгневается и на племянника.

— Не расстраивайся, Наташа! — я вздрагиваю, услышав голос княгини. Я совсем забыла, что она рядом. — Ты сделала всё, что могла. Твой отец гордился бы тобой.

— Я могла не отдавать амулет князю, — возражаю я. — Но я повела себя так глупо!

— Не казни себя попусту. И не делай поспешных выводов. Возможно, князь еще просто не попал на аудиенцию к его величеству.

Я горько усмехаюсь:

— Вы верите в это, Елизавета Андреевна? Вот и я нет. Но ждать и дольше в Петербурге я не могу. Настасья Павловна давно намекает, что мое присутствие уже не доставляет ей удовольствия.

— Так перебирайся ко мне! — предлагает Артемьева. — Я буду рада твоему обществу! Не сомневаюсь, что и Соня тоже.

Когда я сообщаю Дубровиной, что уезжаю, она для вида выражает сожаление, но не пытается меня удержать. Арина собирает вещи, Захар Кузьмич готовит к отъезду карету, а я набираюсь смелости и отправляюсь гулять по городу одна. Я давно уже собиралась это сделать.

Родной, любимый Петербург, как же ты изменился за эти годы!

Я медленно иду по Невскому, разглядывая и здания по обеим сторонам проспекта, и гуляющих по тротуару прохожих. Мужчины — в цилиндрах и фраках, дамы — с непременными зонтиками. Зонтик и у меня в руках — Настасья Павловна и без того считает, что у меня слишком смуглая кожа.

Вот Аничков дворец на Фонтанке с вереницей солдат перед фасадом. Я слышала, что именно здесь император Николай часто устраивает придворные балы. А вот — императорская публичная библиотека, которая и у нас, в двадцать первом веке, библиотекой и осталась, хоть и сменила название на российскую национальную. Интересно, что нужно, чтобы в нее записаться? И принято ли ходить туда дамам?

Прохожу мимо Большого Гостиного двора, подавляя в себе желание заглянуть внутрь.

У меня сейчас другая цель.

Решение посетить Елагина приходит внезапно. Я просто осознаю, что мне необходимо с ним встретиться. Посмотреть ему в глаза и понять, кто он — друг, враг?

Тем более, что его дворец должен быть где-то рядом. С того памятного бала прошло много времени, но я точно знаю, что он недалеко от Дворцовой площади.

Я спрашиваю у прохожего, как пройти к особняку князя Елагина.

— Это недалеко, барышня, — тот приподнимает цилиндр и чуть заметно кланяется, — возле Полицейского моста.

Название это мне ни о чём не говорит, и мужчина поясняет:

— Зеленый такой мост. Мимо не пройдете.

Ну, да, Зеленый мост я знаю! Я добираюсь до него за несколько минут.

Мое благоразумие призывает меня остановиться. Что подумает Константин, если я приду к нему вот так, запросто? Это мне, выросшей в двадцать первом веке, такое кажется вполне нормальным. Он наверняка воспримет это по-другому.

Но это — лишь минутное колебание. Слабость, трусость, которые отступают, стоит мне только вспомнить об амулете. Нет, я должна получить ответ!

Я как раз направляюсь к чугунным воротам, когда из них выходит управляющий Степан Андреевич. Он узнает меня не сразу. Оно и понятно — одна, пешком. Так не поступают благовоспитанные барышни.

— Вера Александровна, — расплывается он в приветливой улыбке, когда узнавание всё-таки происходит, — счастлив вас видеть! Не сомневаюсь, его сиятельство так же был бы рад! Но, к сожалению, его нет дома.

— Вот как? — я неприятно удивлена. — Но он в городе?

Я не собираюсь дожидаться его возвращения на ступеньках крыльца, но я хочу, чтобы он знал, что я приходила. Может быть, хоть это заставит шевельнуться его задремавшую совесть?

— Да, он в городе, — подтверждает Степан Андреевич, — только, боюсь, он сегодня не будет принимать. Ему, Вера Александровна, нынче не до этого.

Казалось бы, вопрос исчерпан. Но что-то в голосе управляющего заставляет меня насторожиться.

— Константин Николаевич занят государственными делами? — вопрошаю я.

Мой собеседник качает головой:

— Нет, Вера Александровна, на сей раз — личными. Его сиятельство поехал свататься к Наталье Кирилловне Закревской.

35. Тайные мысли

Я с трудом удерживаюсь на ногах. Мне так и хочется закричать: «Это не правда!»

Степан Андреевич смотрит на меня участливо. И это помогает прийти в себя.

— Позвольте, я провожу вас до дома, Вера Александровна, — предлагает он.

— Благодарю вас, не нужно. Мой экипаж неподалеку, — вру я.

Улыбаюсь из последних сил, отвечаю на его поклон и удаляюсь с гордо поднятой головой.

Дальнейшая прогулка уже не доставляет удовольствия. Но я всё-таки гуляю еще с полчаса — немыслимо приехать к Дубровиной такой заплаканной, такой жалкой.

Я пытаюсь убедить себя, что Константин так поступил исключительно из чувства долга. Для него это — способ загладить свою вину перед человеком, который был когда-то его наставником. Даже не свою вину — дядину. Это даже благородно, разве не так?

И в этой ситуации самое разумное с моей стороны — просто рассказать ему правду. Да, возможно, сначала он разозлится, обидится. Но потом несомненно обрадуется и простит нам с Соней этот обман. И мы поженимся, и…

Но эти радостные мысли рассеиваются, как только я выдвигаю другое предположение. А если он хочет жениться на графине Закревской не из благородства, а из трусости? Ведь я еще совсем недавно, до поездки в Елагинское, думала именно так. Только тогда я несколько поторопилась с подобными выводами. Сейчас же они в самый раз. Он понимает, что появились доказательства невиновности моего отца и виновности его дяди, и хочет заставить Наташу молчать. Не станет же она, в самом деле, бросать тень на родственников мужа. Вот только при таком раскладе ему придется поговорить и со мной, Верой Бельской! Ведь я тоже знаю правду! Он попытается меня подкупить? Или понадеется на то, что я и сама ничего никому не скажу, если Наташа станет его женой? Странно, но я уже почти привыкла называть кузину своим именем.

А потом мне в голову приходит еще одна, самая ужасная мысль — а что, если Елагин хочет жениться на Соне не из чувства долга и не из страха, а по любви? Ну, может же быть такое, что ему действительно понравилась моя кузина? Она мила, спокойна, молчалива. Я слышала, такие девушки нравятся многим мужчинам. Вот и Свиридов был почти готов сделать ей предложение.

Эта мысль сводит меня с ума, и слёзы, уже почти было высохшие, снова наворачиваются на глаза. Ведь то, что князь ко мне неравнодушен, я придумала себе сама. Несколько теплых взглядов и улыбок, и я уже вообразила себе невесть что. А давал ли он хоть раз мне понять, что дело обстоит именно так? Подавал ли хоть какую-то надежду? Нет!

Возможно, что для него я была всего лишь одной из десятка претенденток на его руку и сердце. К тому же, я оказалась чересчур любопытна и совала свой нос в чужие секреты. Кому такая могла понравиться?

Я совсем по-детски шмыгаю носом, закрываясь зонтиком от любопытных взглядов прохожих.

В череде этих неприятных мыслей я совсем забываю про Соню. А когда вспоминаю, чувствую угрызения совести. Каково ей сейчас? Представляю, как огорошил ее князь своим предложением. И что она ответила ему? Впрочем, в ответе на этот вопрос я почти уверена — она пока не ответила ничего. Она прекрасно понимает, что не может принимать решение сама. На всякий случай, мы оговаривали с ней такую ситуацию. Она не ответит ни «да», ни «нет» — она попросит время для того, чтобы подумать.

Наверно, самое разумное сейчас — поехать в дом княгини Артемьевой и обсудить всё с Елизаветой Андреевной и Соней. Но я боюсь, что князь до сих пор еще там. И хотя это глупо, но даже с кузиной я сейчас не хочу разговаривать. Мне нужно прежде разобраться в своих чувствах.

Я нанимаю экипаж и возвращаюсь в дом Дубровиной. Арина и Захар Кузьмич уже готовы к отъезду. Я благодарю Настасью Павловну за гостеприимство, мы обнимаемся, и она передает поклон моему папеньке Александру Денисовичу.

Мы приезжаем к Артемьевой уже вечером, но во всех окнах ее особняка горит свет — нас ждут. Я даже на секунду предполагаю, что князь до сих пор у Софи, и покрываюсь холодным потом.

— Ах, Наташа, — едва я переступаю через порог, бросается мне навстречу кузина, — я так рада, что ты приехала! Ох, да ты же, наверно, еще не знаешь — князь Елагин сегодня сделал мне предложение! То есть, не мне, а тебе — графине Закревской.

Читай на Книгоед.нет

Я холодно киваю:

— Да? И что же ты ответила ему?

Она смотрит на меня с недоумением — должно быть, поражена моим тоном.

— Я ничего не ответила. Кто я такая, чтобы отвечать за тебя?

— А он? — я напрягаюсь, ожидая ответа.

— А он сказал, что понимает — мне нужно время подумать. Хотя, по-моему, он удивился. Мы же приехали в Петербург специально, чтобы выйти за него замуж. Так о чем же тут думать? Полагаю, он счел мои сомнения обычным кокетством.

Мне становится чуточку легче.

Стратегию наших возможных действий мы обсуждаем за ужином.

— Самое разумное — это просто сказать князю правду, — говорит Елизавета Андреевна. — Конечно, он будет гневаться. Но, думаю, недолго. К счастью, он уже знает, каким подлецом был его дядюшка, и поймет, почему Наташа вынуждена была так поступить.

Но Софи ужасно боится, что за обман нас отправят в тюрьму, и предлагает правду не открывать вовсе — отказать Елагину, вернуться в Закревку и никогда более не приезжать в Петербург. Ее план был бы превосходен, если бы…

Если бы не мои чувства к Константину. И мне решительно необходимо узнать, что он испытывает ко мне.

Думы Сони я прочитываю за ужином как открытую книгу. Ах, как давно я не практиковалась в этом! Кузина боится, сомневается и страдает. И в этих думах князю Елагину отведено не так много места — над ними властвует сейчас совсем другой человек. И этому человеку она пока не готова открыться.

Своими мыслями я делюсь с княгиней, только когда Соня отправляется спать.

— А если его сиятельство сделал предложение по велению сердца? — задаю я вопрос, который уже полдня не выходит у меня из головы. — Как он поступит в таком случае?

Княгиня пожимает плечами:

— В таком случае, он женится на бесприданнице. Он достаточно влиятелен, чтобы не считаться с мнением света.

Меня бросает в жар.

— Но он может жениться на Соне, даже если и не влюблен в нее, — продолжает Артемьева. — Ведь он делал предложение именно ей, пусть даже и полагал ее в тот момент графиней Закревской. Он может посчитать, что уже связан с ней обязательствами.

Каждое слово звоном отдается у меня в ушах. Да, так тоже может быть! И в таком случае я даже не узнаю никогда, как он относился ко мне, чувствовал ли что-то, связывал ли со мной какие-то надежды.

Княгиня бросает на меня внимательный взгляд:

— Девочка моя, да ты, никак, сама к нему неравнодушна? Ну, полно, полно, не плачь. Его сиятельство приедет завтра с визитом, вот всё и разрешится. Мы с Соней оставим вас наедине. Вам нужно будет много обсудить.

Завтра! С визитом! Неужели мы с ним, наконец, поговорим откровенно?

Я не смыкаю глаз всю ночь. Беспокойно хожу по комнате, время от времени застывая у окна — тороплю рассвет. И с первыми лучами солнца вызываю Арину — чтобы она уложила мне волосы и помогла выбрать платье.

А после завтрака мы с Елизаветой Андреевной и Соней усаживаемся в гостиной и напряженно ждем, вздрагивая от звука колес каждой проезжающей мимо окон кареты.

Но вместо князя с запиской от него прибывает Степан Андреевич. Он передает послание Софи, а на словах сообщает:

— Его сиятельство еще в ночь отбыл в Москву. Велел принести искреннейшие извинения за то, что не сможет сегодня быть у вас. Дела чрезвычайной государственной важности. Константин Николаевич отправился в первопрестольную вместе с его величеством, — и понижает голос до шепота. — В Москве — холера!

36. Эпидемия

Новости из Москвы поступают часто, но не от князя — он за несколько недель присылает только два сообщения — о чувствах в них нет ни слова, обычные вежливые слова и поклоны.

О том, что происходит в Москве, мы узнаем из других источников — из газет, из разговоров приезжающих с визитами ко княгине гостей и от слуг, которые после похода на базар приносят целые охапки сплетен.

Арина называет холеру «собачьей смертью»:

— Говорят, ежели в каком дому «собачья смерть» появляется, на крышу белый платок выставляют, и тут же туда доктора приезжают. Да только народ говорит, что доктора эти сплошь немцы и русских людей не лечат, а морят. А в больницах будто бы каждому болезному одежду и обувь новую дают, да еще пять рублей награждения. Тоже, поди, не просто так, а чтобы заманить да погубить.

А вот княжна Китти Бородина, тоже навестившая нас на днях, напротив, демонстрирует полнейшее спокойствие:

— Всего-то надо, если с прогулки возвращаешься, вымыть руки с мылом да прополоскать рот. Мрут только пьяницы да те, кто сильно истощен. А еще непременно нужно держать тело в тепле и носить набрюшник — кусок сукна или фланели. Но государь, право слово, герой. Оставил императрицу и деток своих и в Москву поехал. Это поистине подвиг!

Между Москвой и Петербургом выставлены карантинные заграждения, и того, кто выглядит больным, в столицу не пускают. Поначалу кажется, что этого достаточно, чтобы холера не проникла в город на Неве, но когда болезнь в Москве оказывается уже побежденной, в Петербурге эпидемия только начинается.

Больницы устраивают во всех частях города, а кадетские корпуса выводят в Петергоф. Помимо больниц, создаются временные стационары и приемные лазареты.

— Сто тридцать тысяч рублей ассигнациями из казны выделены! — восхищается старый генерал Мещерский. — И это не считая пожертвований!

Княгиня Артемьева тоже участвует в благотворительной подписке и отдает на борьбу с холерой две тысячи рублей.

Возвращается в столицу и Константин Елагин. Правда, визита нам не наносит. Управляющий приносит очередное вежливое письмо, которое мы с Софи читаем вместе.

«Дорогая Наталья Кирилловна! Хотел бы лично засвидетельствовать Вам свое почтение, но не смею этого сделать. Всё свое время я сейчас отдаю больницам и боюсь невольно стать источником Вашего заражения.

Берегите себя, соблюдайте хотя бы простейшие меры предосторожности. Старайтесь не выезжать в город и запретите слугам бывать в людных местах без крайней необходимости.

С надеждой на встречу и с глубочайшим уважением к Вам, К,Е.»

Город наполняется паникой, и даже Китти Бородина уже не столь оптимистична. После того, как жертвами холеры стали великий князь Константин Павлович, князь Долгоруков и адмирал Головнин, она уже не утверждает, что болезни подвержены исключительно простолюдины.

Раз в неделю к нам в дом приходит семейный доктор — усталый, изможденный бессонными ночами Павел Михайлович Болотов. Он осматривает и хозяев, и слуг. Дает советы.

Не спать на открытом воздухе. Не употреблять сырых плодов. Не пить пива, кваса и кислого молока. Менять промокшую одежду на сухую. Чаще проветривать помещения. При выходе в город носить в кармане сухую хлориновую известь в полотняном мешочке.

Именно от доктора я впервые узнаю, что в больницах и стационарах не хватает лекарств и врачей.

— Иной раз понимаешь, что ты не в силах уже ничем помочь больному и думаешь только о том, как бы облегчить его страдания. Но даже обезболивающих средств категорически нет, — рассказывает Павел Михайлович, и в глазах его я вижу слёзы.

Решение помочь больным хоть чем-то приходит само собой. Я чувствую себя преступницей — о том, что я могу использовать свой дар для помощи другим, я могла бы сообразить гораздо раньше.

Но когда я сообщаю о своем решении княгине, она приходит в ужас:

— И думать об этом не смей! Голубушка Наташенька, да мыслимое ли дело идти в больницы, которые кишмя кишат этой холерой? Пусть этим занимаются доктора. Хочешь помочь — пожертвуй деньги. Не думаешь о себе, подумай о нас — ты принесешь заразу в дом. Твой папенька Кирилл Александрович сказал бы тебе то же самое.

Но именно мысль об отце и подвигает меня сделать хоть что-то.

— Кузьмич, скажи — если бы папа был жив, он бы сейчас не сидел взаперти, правда? Он бы, как и князь Елагин, помогал страждущим в больницах, разве не так?

Захар Кузьмич хмуро кивает — он уже понимает, к чему я клоню, и ему тоже не нравится эта затея. Но соврать мне он не может.

— Я знаю, что лекарь из меня пока плохой, но могу ли я остаться в стороне, если способна помочь хоть кому-то? Разве не для этого дается дар?

Но и рисковать здоровьем Елизаветы Андреевны и Софи я не хочу.

Мы уезжаем из дома княгини ранним утром, тайком. Я, Кузьмич и Арина. Арина присоединяется к нам в последний момент. Я не хочу брать ее с собой — к чему напрасные жертвы, но она рыдает и выбегает за ворота вслед за каретой.

— Вера Александровна, куда вы — туда и я!

Я тронута этой преданностью до глубины души.

Недорогие меблированные комнаты мы снимаем на Кабинетской улице, неподалеку от Благородного университетского пансиона. Здание четырехэтажное, и комнаты тут можно найти на любой вкус и кошелек. Самые дешевые — на чердаке и в подвале.

Мы размещаемся на третьем этаже. Тут что-то вроде небольшой квартиры: гостиная, спальня, прихожая и крохотная комнатка для слуг. Мебель добротная, в помещении чисто, и я не понимаю, почему морщится Кузьмич.

А Арина уже достает одежду из сундука. Смену роскошных апартаментов на такие вот простые съемные она воспринимает с философским спокойствием. Она и не в таких условиях жила.

— Ваше сиятельство, — пытается образумить меня Кузьмич, — ну вы подумайте сами, прилично ли молодой барышне рядом с писарями да белошвейками жить? В таком большом доме и больные, поди, есть.

Спросить, удобно ли мы устроились, приходит управляющий домом — дородный мужчина средних лет. Он заверяет нас, что среди его жильцов холерных нет. Ежели в отношении кого появляются хоть малейшие подозрения, он тут же выставляет такового вон. Мне кажется это слишком жестоким, но его можно понять. Он улыбчив, почтителен и словоохотлив, но уже вечером того же дня я осознаю, что это — не более, чем дежурная маска, которую он надевает всякий раз, когда общается с наиболее обеспеченными из своих постояльцев. С теми же, кто снимает самые дешевые комнаты, он не особо церемонится.

Мы уже готовимся ко сну, когда на лестнице раздаются плач и ругань. Кузьмич демонстративно покряхтывает, всем своим видом показывая, что «он же предупреждал». Но на лестницу со мной всё-таки выходит.

Суть конфликта я понимаю сразу — управляющий выселяет жиличку с чердака за неуплату. А та — тонкая, бледная, с почти прозрачной кожей, — умоляет его об отсрочке.

— Ваша милость, я через два дня только деньги за заказ получу! Прошу вас, подождите — всего два дня. Вы же знаете — нам некуда идти. Сейчас, без денег, нас никто и на порог не пустит. А вы же знаете — я отдам. Разве я обманывала вас прежде? А Митенька совсем слаб!

Митенька — мальчик лет пяти в опрятной, но заштопанной во многих местах одежде,

— стоит тут же, на лестнице. Мне кажется, что он еще бледнее матери и такой же худой.

Управляющий, увидев нас, становится чуть сдержаннее на язык, но уступать не намерен. Напротив, он обвиняет женщину еще и в нарушении тишины.

— Вон, порядочных людей разбудила! Я, Катерина, с тобой и так долго валандаюсь. Другой бы уже давно на улицу выкинул. Но нынче — не обессудь — никаких отсрочек. Я новых жильцов пущу. Давеча вон приходили, про комнату спрашивали. На ночь выгонять не стану — попомни мою доброту. А утром — уж будь любезна.

И поклонившись нам, топает в свою коморку на первом этаже. А женщина, обнимая сына, так и остается сидеть на ступеньках.

Мы с Кузьмичом переглядываемся и без слов понимаем друг друга. Он вздыхает для вида и тянется за пазуху — к кошельку.

А потом мы долго уговариваем женщину принять от нас эту скромную сумму. А она плачет. И мальчик тоже плачет.

И Кузьмич сам идет к управляющему, чтобы погасить ее долг. А когда он возвращается, мы поим новых знакомых чаем с калачами.

Катерина оказывается как раз белошвейкой — тут Кузьмич как в воду глядел. У нее есть постоянные клиентки, и обычно ее скромного дохода хватает на жилье и еду, но в этот месяц сын приболел, и пришлось-таки вызвать доктора, что пробило серьезную брешь в семейном бюджете. Но она нашла дополнительный заказ, и вот за него-то как раз и должна получить деньги через два дня. И тогда «она отдаст нам всё с процентом».

Маленький Митя засыпает прямо за столом, и Кузьмич относит его на руках на чердак в их маленькую темную комнату.

Этой ночью я и засыпаю почти спокойным сном человека, сделавшего пусть маленькое, но доброе дело.

А наутро становится известно — у маленького Митеньки холера!

37. Больница

Мы просыпаемся от шума на лестнице. Громкий разговор, плач, крики.

Наскоро одевшись, выскакиваем на площадку.

Мальчика несет на руках незнакомый приземистый мужчина. Другой незнакомец идет следом, пытаясь не подпускать к сыну рыдающую Катерину.

— Позвольте мне оставить его дома, прошу вас! Не надо ему в больницу! Кто там станет за ним ухаживать? Там он только пуще заболеет.

Но они глухи к ее просьбам.

— Может быть, он просто простудился? — хватаюсь я за соломинку.

— Никак нет, барышня, — отвечает тот, что идет вторым — высокий усатый мужчина. — Все признаки cholera morbus в наличии — головокружение, рвота, понос, судороги.

— Его погубят в больнице, — шаль сползает с плеча Катерины, и я вижу ее худые, угловатые плечи. — Разве там вылечивают кого?

— Мы будем ухаживать за ним дома, — предлагаю и я. — Вы только скажите, что нужно делать.

— Никак нельзя, барышня, — качает головой усатый, — есть строжайшее распоряжение — помещать всех заболевших в холерные больницы для предотвращения дальнейшего распространения заразы.

— В какую же больницу вы его повезете? — спрашивает Захар Кузьмич.

— Во временную, на Сенной.

Никакой другой информации они нам не сообщают. Катерина пытается сесть в карету вместе с Митенькой, но ее отталкивают, и она падает на мостовую. Карета уезжает.

Кузьмич заносит Катерину к нам в квартиру на руках. Кажется, она легкая как пушинка. Отпаиваем ее горячим чаем.

К счастью, управляющий домом на несколько дней уехал из Петербурга, иначе, боюсь, он выгнал бы Катерину несмотря на внесенную вперед плату.

— Я слышала, в больницах вовсе никого не лечат, — захлебывается слезами белошвейка. — Больных просто свозят туда, чтобы они умирали в изоляции. А на кладбища их вывозят ночью, тайком. И хоронят без отпевания.

Арина боязливо крестится.

— А еще говорят, что никакой холеры нет вовсе, — в широко распахнутых глазах Катерины плещется ужас. — А мрут все из-за того, что поляки народ травят. Ходят ночью по дворам и сыплют яд в бочки с водой. А на прошлой неделе будто бы целый сундук с отравой в Неву бросили. А доктора с ними в сговоре!

Кузьмич вздыхает:

— Зря вы так, Катя! За всех врачей не скажу, а одного мы с Верой Александровной знаем как весьма порядочного человека. Павел Михайлович Болотов, может, слыхали? Кажется, он как раз в больнице на Сенной и подвизается.

Она, услышав это, немного приободряется.

— На Сенной? Я должна туда пойти! Прямо сейчас!

— И пойдем, — кивает Кузьмич. — Только вы сначала покушайте. Павел Михайлович сказывал, к голодным холера скорее липнет. И одеться надо потеплее.

Арину мы оставляем дома. Когда мы выходим на улицу, я вижу в окне ее заплаканное лицо. Честно говоря, я уже не ощущаю той бодрости духа, которая была у меня, когда мы уезжали из дома княгини Артемьевой. Мне уже хочется оставить Петербург и вернуться в Закревку. Нет, нельзя. Не сейчас.

Поймать извозчика не удается, а свою карету Кузьмич брать не решается — кто знает, можно ли ее оставить у больницы. Мы идем на Сенную пешком.

Обстановка в городе оптимизма не добавляет. Трехэтажный дом на соседней улице оцеплен полицией. Двери его заколочены. Жители, высунувшись из окон, кричат от отчаяния и страха.

Проходя мимо, я невольно подношу к носу смоченный в водке платок.

Когда в больнице на Сенной мы говорим, что пришли, чтобы помочь в уходе за больными, на нас смотрят как на умалишенных. Но остаться разрешают и даже соглашаются отыскать для нас доктора Болотова.

Павел Михайлович за эти дни, что я не видела его, еще больше осунулся. Думаю, ему не удавалось по-хорошему выспаться уже несколько недель подряд.

— Вера Александровна? — он вглядывается в мое лицо, трогает руку. — Зачем вы здесь? Немедленно отправляйтесь домой! Елизавета Андреевна сходит с ума от беспокойства. Простите, я не смогу вас проводить. Слишком много больных.

Я сообщаю ему о нашем намерении, но он почему-то не приходит в восторг от нашей храбрости.

— Глупо, Вера Александровна, — в голосе его слышится только усталость. — К чему этот героизм? Если вы думаете, что барышня благородных кровей менее подвержена воздействию холеры, то вы ошибаетесь. Я ценю ваше желание помочь, но как врач не могу его одобрить. Сейчас ежедневно в Петербурге заболевают несколько сотен человек, и большинству из них, увы, мы помочь не в силах. К сожалению, мы еще очень мало знаем об этой болезни.

— Я понимаю, — киваю я, с трудом отгоняя трусливую мысль поддаться на его уговоры. — Но прошу вас, позвольте побыть здесь хотя бы несколько часов. В вашу больницу сегодня привезли сынишку нашей знакомой. Разрешите нам хотя бы увидеть его. Я просто побуду с ним рядом, подержу его за руку. Я не могу вам объяснить всего, но…

Я не имею права рассказывать о своем даре, к тому же, я не уверена, что этот дар значит хоть что-то, когда речь идет о холере. Но я хочу хотя бы попробовать помочь.

— Я когда-то знавал вашего отца, Вера Александровна, — голос Болотова чуть смягчается. — Я знаю, что у князя Бельского есть способность лечить людей, и возможно, она передалась и вам. Да, я не откажусь от вашей помощи, но я обязан еще раз напомнить вам о той опасности, которой вы собираетесь себя подвергнуть. Здесь не хватает кроватей, и больные лежат прямо на полу — без различия чинов и званий. Здесь тяжело дышать от смрада, а лекарств катастрофически нет. Среди больных попадаются буйные, и много тех, кто воспринимает докторов как врагов.

Я вспоминаю слова Катерины и киваю:

— Да, я слышала про это. Но, уверена, так думают не все.

Болотов усмехается:

— Вчера на Разъезжей улице напали на больничную карету. Врач, кучер и сопровождавший их полицейский унтер-офицер были убиты. А пару дней назад толпа остановила моего товарища, заподозрив в нем отравителя. Его раздели, обыскали, а когда нашли склянку с пилюлями, заставили проглотить их все разом.

Я невольно вздрагиваю. А Болотов продолжает:

— После недавнего польского восстания народ называет отравителями именно поляков, а у главного врача нашей больницы — польская фамилия Земан. Я уже посоветовал ему не выходить на улицу. Так что же — вы по-прежнему хотите нам помогать?

Я снова киваю.

— Хорошо, — уступает он, — пойдемте.

Я прошу отвести нас в палату, где лежит Митенька, но Павел Михайлович странно хмыкает:

— Вера Александровна, мне кажется, вы всё еще не поняли, что творится в больнице. Больные прибывают ежечасно. У нас нет возможности вести хоть какой-то учет. Возможно, доктор, который осматривал мальчика, мог бы сказать, куда его поместили, но для этого придется опросить весь персонал. Попробуйте найти вашего Митеньку сами.

Обход больницы становится кошмаром. Сначала я по наивности думаю, что есть отдельные детские палаты, но оказывается, что это вовсе не так. Палаты смешанные — дети, взрослые, мужчины, женщины. В комнатах темно, и запах там стоит такой, что не помогает даже пропитанная специальным раствором марлевая повязка.

Двери в одну из палат закрыты, и кто-то барабанит в них изнутри. По крикам я понимаю, что находящиеся там больными себя не считают и требуют отпустить их домой.

Я вопросительно смотрю на Болотова, он пожимает плечами.

— Бывает и такое. Иногда больничные кареты подбирают на улицах тех, кто перепил и не смог устоять на ногах. Или тех, у кого обыкновенные кашель или насморк.

— Но это же ужасно! — я чувствую, как неприятная дрожь охватывает все тело. — Запирать почти здоровых людей вместе с теми, кто болен холерой!

— Разумеется, — доктор и не думает спорить. — Только стоит ли их отпускать домой сейчас, когда они уже побывали в холерной больнице?

— Но это же замкнутый круг! Здесь хоть кто-нибудь имеет шанс выздороветь?

— Да, — отвечает доктор. — Но, боюсь, зависит это не от нас.

Мы находим Митеньку в большой палате, где не меньше двух десятков больных. Он в таком плохом состоянии, что мать уже не узнает. Катерина покрывает его лицо и тоненькие ручки поцелуями, но мальчик не откликается.

— Доктор, сделайте же что-нибудь! — она и сама уже в полуобморочном состоянии, но надеюсь, не от болезни, а от переутомления и нескольких голодных дней.

Болотов вливает в рот ребенку какую-то микстуру, а Катерина настороженно наблюдает за ним. Когда Павел Михайлович уходит в другую палату, она ложится на лавку рядом с сыном и обнимает его щуплое тельце.

— Я отдохну немного, Вера Александровна, ладно? — на ее тонких истрескавшихся губах появляется виноватая улыбка.

Кузьмич отправляется помогать по хозяйственной части — носить воду и колоть дрова. А я сижу прямо на полу рядом с лавкой и держу в ладонях маленькую бледную ручонку Митеньки.

Я пытаюсь сосредоточиться и передать частичку энергии от себя к нему. Но это дает совсем не тот эффект, на который я рассчитывала. Я начинаю читать мысли — всех, кто находится в палате. И мысли эти настолько темные и безрадостные, что уже через несколько минут я чувствую слабость и тошноту. Я пытаюсь закрыться, но я еще слишком плохо владею этой практикой.

Два моих дара смешиваются, переплетаясь в такой клубок, распутать который я не в состоянии.

— Вам плохо, барышня? — участливо склоняется ко мне незнакомый мужчина — должно быть, доктор или санитар.

А у меня нет силы даже на простой ответ.

Он приносит мне горячей воды и новую повязку. Я выпиваю целый граненый стакан. Чувство голода во мне борется с тошнотой. Ужасно хочется бросить всё и вырваться на свежий воздух.

Пытаюсь взять себя в руки. Понемногу получается. Чужие мысли я уже не слышу. И кажется, с Митенькой налаживается контакт. Во всяком случае, дыхание мальчика становится ровнее, а щеки — чуть розовее.

Я поднимаюсь, чтобы размять затекшие ноги. Делаю несколько шагов по комнате.

И вдруг слышу робкое и тихое:

— Наташа!

38. Бунт

Я вздрагиваю, оглядываюсь. Кто мог назвать меня настоящим именем? Кузьмич? Нет, я вижу его в окно — он во дворе.

— Наташа! — зовет тот же голос от противоположной стены.

Иду в том направлении, стараясь не потревожить лежащих на полу больных. Смотрю на женщину на набитом сеном матрасе. Ее лицо мне незнакомо, но она тянет ко мне дрожащую руку.

Озарение приходит внезапно:

— Тетушка!

Татьяна Андреевна силится приподняться, но у нее не получается. У нее нет даже подушки!

Я бросаюсь к ней, с трудом сдерживая слёзы. Она изменилась до неузнаваемости — похудела, побледнела. Ее пальцы холодны как лёд.

— Наташа, я не успела сообщить Софи! Это случилось так внезапно. Но я молила Господа, чтобы вы хоть как-нибудь узнали об этом.

— Всё будет хорошо, тетушка! — я пытаюсь улыбнуться. — Сейчас я отправлю Кузьмича к Соне, а сама посижу с вами.

Татьяна Андреевна яростно мотает головой:

— Нет, Наташа, не сообщай ей! Если она узнает, то приедет сюда. Не надо! И тебе нужно отсюда бежать! Ты только скажи — с ней всё хорошо?

Я шмыгаю носом:

— Да, всё хорошо. Она по-прежнему в доме княгини Артемьевой. Она здорова.

— А ты, Наташа? — ее взгляд сосредотачивается на моем лице, но только на мгновение. Ей тяжело, и она закрывает глаза. — Как ты оказалась в Петербурге? Ты знаешь обо всём? Прошу тебя, не обвиняй ни в чём Сонечку! Она не виновата! Это придумала я, а ее заставила подчиниться. Ты же знаешь — она послушная девочка. Но я не хотела тебе зла! У тебя есть титул! Тебе ни к чему участвовать в таких смотринах! Ты можешь выйти замуж по любви. А Соня… Ох, и зачем только мы приехали в Петербург! Кто же знал…

На лбу ее выступает пот.

— Вам не следует волноваться! Хотите, я позову доктора?

Но она хватает меня за руку.

— Нет, Наташа, останься! Я была для тебя плохой опекуншей, но я так боялась, что если начну вывозить тебя на балы и в столицу, то ты рано выйдешь замуж, и мы с Соней останемся ни с чем.

— Вам нужно отдохнуть! Мы можем поговорить об этом утром.

Но она качает головой:

— Нет, Наташенька, это — моя последняя ночь. Не плачь! Я хочу попросить тебя…

Я снимаю с лица повязку. Мне трудно дышать.

— Всё, что угодно, тетушка!

Я наклоняюсь к ней, и она шепчет:

— Не оставляй Сонюшку! У нее нет никого, кроме тебя! Не прогоняй ее из Закревки!

Я уже не сдерживаю слёз, и они текут по щекам, капают на ветхое лоскутное одеяло.

— Как вы могли такое подумать? У меня тоже нет никого, кроме нее! Мы с ней теперь ближе, чем родные сестры! Не беспокойтесь — если она решит выйти замуж, я дам за ней хорошее приданое.

Мне непривычно говорить это, но я понимаю, что для нее это важно.

Она кивает:

— Да, ладно. Может быть, ей встретится хороший человек.

Я вижу, как она угасает с каждой секундой. Мне хочется сказать ей что-то еще, чтобы поддержать, успокоить.

— Мы были с Соней у князя в Елагинском. Там она познакомилась с графом Никитой Александровичем Свиридовым, — я рассказываю торопливо, и она жадно внимает каждому слову. — Он не очень богат, но у него есть титул, и он очарован Соней. Не сомневаюсь, он сделает ей предложение.

Я не уверена в том, что говорю, но я вижу, как светлеет лицо Татьяны Андреевны, и мне совсем не стыдно за эту ложь.

И свой последний вздох она делает с улыбкой, умиротворенная.

А я до утра рыдаю в каморке доктора Болотова. Павел Михайлович не утешает меня, только заставляет поесть и выпить полстакана водки. И я пью. Морщусь, кашляю, но пью. А уже на рассвете погружаюсь в сон.

Весь следующий день я пытаюсь помочь еще нескольким ребятишкам в больнице. Я еще не понимаю, что помочь можно не всем и не всегда.

Я несколько часов сижу у постели двухлетнего мальчика, держу его за руку, но ничего не чувствую. Вообще ничего. Потом то же самое повторяется с еще одним ребенком. Ни тому, ни другому не становится легче.

Мне требуется немало времени, чтобы научиться чувствовать, кому я действительно могу оказать помощь. Я начинаю ощущать тонкий канал с энергией, которая либо течет к больному, либо застывает у меня на руках.

От Павла Михайловича я знаю, что в одном из лазаретов на Васильевском острове помогает врачам Константин Елагин. Может быть, это глупо, но от того, что мы с ним делаем общее дело, мне становится легче.

Следующую ночь я провожу в квартире на Кабинетской улице. Мы возвращаемся туда вместе с Катериной и Митенькой. Я отправляю Кузьмича в ломбард — заложить подаренную Елагиным золотую брошь. Мне чуточку жаль расставаться с его подарком, но Митеньке сейчас нужно хорошо питаться, а продукты в Петербурге из-за карантинных заграждений заметно подорожали, и у нас совсем нет денег. Продукты нужны и в больнице, и мы привозим туда и хлеб, и яйца, и масло.

Я возвращаюсь на Сенную несмотря на протесты Арины и Кузьмича. Я вижу первые результаты своего труда, и это поддерживает мои силы.

Соне я отправляю подробное письмо, где рассказываю о кончине Татьяны Андреевны. Правильнее было бы сообщить об этом кузине лично, но я понимаю, что если я появлюсь в доме княгини Артемьевой, то Елизавета Андреевна уже не отпустит меня в больницу.

Я знакомлюсь с главным врачом Земаном, фанатично преданным своему делу человеком, и еще с несколькими докторами. Я жалею о том, что в двадцать первом веке мне не пришло в голову хоть что-то прочитать об эпидемии холеры, и я мало чем могу помочь им в борьбе с этой болезнью. Они не уверены ни в причинах появления заболевания, ни в способах лечения. Они действуют методом проб и ошибок.

А страх в народе растет, и этот страх толкает людей на странные, необдуманные поступки. На улицах по-прежнему нападают на больничные кареты, избивают докторов. Разгоряченная неуправляемая толпа уже не первый день собирается и на Сенной.

Болотов настаивал, чтобы двадцать второго июня я устроила себе выходной. Но мы, выспавшись хорошенько, всё-таки бредем с Кузьмичем в больницу. Вот только добраться до нее у нас не получается.

Еще задолго до подхода к площади мы слышим: «Бунт, бунт на Сенной!» Останавливаем идущего с той стороны мужчину. Что случилось?

Он рассказывает обстоятельно, явно гордясь, что стал очевидцем такого события:

— Чернь будто с ума сошла — штурмом взяли временную больницу на площади. Разбили окна, выбросили мебель на улицу, вытащили больных, избили больничную прислугу и самым бесчеловечным образом умертвили нескольких врачей.

Он готов рассказывать и дальше, но мы бежим на площадь. Туда уже стянуты войска и даже артиллерия.

— Наталья Кирилловна, голубушка, пойдемте домой. Тут мы уже не помощники.

Он прав, но я мечусь из стороны в сторону, пытаясь отыскать в толпе хоть одно знакомое лицо. И когда вижу Болотова, слёзы радости наворачиваются на глаза.

— Павел Михайлович!

Я тычусь ему в плечо, всхлипываю.

— Вера Александровна, я беспокоился о вас. Прочь, прочь отсюда!

Мы возвращаемся к нам на Каретскую, и только там, за столом, после нескольких выпитых рюмок Болотов отвечает на наши вопросы:

— Я поехал с еженедельным визитом ко княгине, этим и избежал оказаться в осаде. Когда я вернулся на Сенную, всё уже было кончено. Земан и еще несколько человек убиты, больные выгнаны на улицу. Даже полицейские не решились вмешаться — что они могли сделать против такой толпы? Я слышал, беспорядки начались и в других частях города, были разгромлены еще несколько больниц.

— А на Васильевском острове? — шепотом спрашиваю я.

— Кажется, и там тоже. Простите, Вера Александровна, ничего более не знаю. Но послушайте моего совета — уезжайте из Петербурга! Этот город охвачен уже не только холерой. Боюсь, беспорядки так просто не утихнут.

Мы все в смятении. И я понимаю, что он прав. Мы снова собираем вещи.

Кузьмич оставляет Катерине двести рублей, и она плачет и говорит, что не может принять такую кучу денег. Но мы не слушаем возражений.

В дом княгини Артемьевой мы возвращаемся уже поздно вечером.

39. Соня

Кузина одета в черное платье. Я обнимаю ее, и она долго плачет, уткнувшись мне в плечо. Елизавета Андреевна не мешает нам. И только когда Соня чуть успокаивается, хозяйка требует, чтобы я приняла ванну и переоделась. Я так и поступаю.

— Расскажи мне про маму, — просит кузина, когда после ужина мы снова остаемся вдвоем.

Она слушает меня молча, не перебивая.

— Я рада, что ты увидела ее в той больнице, — Соня вытирает слёзы, но они тут же снова набегают на глаза. — Представляю, как ей было плохо. Я — дурная дочь, Наташа! Я должна была уговорить княгиню и привезти маменьку сюда, когда в городе заговорили о холере. А я поступила малодушно. Я виделась с ней в Петербурге всего несколько раз, предпочитая обмениваться письмами. Но даже в них я не открывала всю правду. Ах, Наташа, как многое я могла бы сейчас ей рассказать!

Я подаю ей стакан с водой, и когда она пьет, зубы ее стучат о стекло.

— Наташа, да ты же и сама ничего не знаешь!

Я напрягаюсь. Я почти уверена, что это связано с Константином. За столько времени он должен был хоть раз навестить девушку, которой сделал предложение.

Но я ошибаюсь.

— Сегодня днем приезжал граф Свиридов.

Она замолкает в смятении, и я осторожно спрашиваю:

— Он тоже хотел объясниться с тобой?

Она кивает. Щеки ее пылают.

— Он сказал, что знает о предложении князя Елагина, но посчитал необходимым открыть мне свои чувства, так как сейчас, когда Петербург охвачен столь тяжким мором, другой возможности рассказать об этом может и не быть.

Я пугаюсь:

— Он болен?

— Ох, Наташа, нет! Но он был грустен, даже подавлен! Он открылся мне без малейших надежд на взаимность. Он так и сказал: «Я не могу ни в чём равняться с его сиятельством, и потому заранее знаю, каков будет ваш ответ».

Я рада за Соню, за то, что она смогла внушить столь сильные чувства симпатичному молодому человеку. Но в то же время я беспокоюсь за нее. Ведь граф Свиридов объяснился с ней, будучи уверенным, что она — графиня Закревская!

Я вижу смятение на лице кузины.

— Соня, что ты ответила ему?

Она нервно мнет платочек в руках.

— Наташа, я даже не знаю, как тебе сказать…Прости, я должна была посоветоваться с тобой… Но я не знала, где тебя искать!

— Да говори же, говори! — мое сердце испуганно ухает.

Кузина поднимает на меня покрасневшие от слёз глаза.

— Ах, Наташа, я сказала ему правду!

— Правду? — тихо переспрашиваю я.

— Да, — она виновато опускает голову, — всю правду. Я призналась, что я — не Наталья Закревская, а всего лишь ее бедная родственница.

Она надолго замолкает, а я вскакиваю с дивана:

— Ну же, Соня! Что он ответил тебе?

Она снова смотрит на меня, и взгляд ее становится светлым как летнее небо после грозы.

— Ах, Наташа, он сказал, что этому рад!

Она снова плачет, но теперь уже от счастья.

— Это было такое облегчение, Наташа! Впервые за столько месяцев сказать кому-то правду. Снова стать самой собой! И понять, что Никита Александрович испытывает ко мне чувства, руководствуясь не расчетом, а сердцем. Он сказал, что он не надеялся, что мы сможем быть вместе. Что был уверен в том, что я приму предложение Елагина. А теперь он намерен повести меня под венец.

Она вдруг охает и подносит ладошку к губам.

— Ох, Наташа, я такая гадкая! Как я могу даже думать об этом сейчас?

Я понимаю — она вспоминает Татьяну Андреевну.

— Ты не должна себя винить. В жизни горе и радость часто ходят рядом друг с другом. Не сомневайся — матушка благословит тебя с небес.

Слёзы снова катятся по ее бледным щекам.

— Как жаль, что я не могу рассказать ей об этом! Она была бы так рада! Она всегда мечтала о счастье для меня. А теперь…

Я сажусь рядом с ней, обнимаю ее за плечи. Я рада, что могу хоть чем-то успокоить ее. Пересказываю наш разговор с тетушкой.

— Она знала об этом, Соня! Она успела порадоваться за тебя — пусть и совсем недолго.

Так, обнявшись, мы и сидим с ней почти до утра.

Теперь, когда Соня открыла правду графу Свиридову, откладывать долее разговор с Константином уже нельзя. Я тоже должна объясниться с ним.

Я ложусь спать с твердым намерением разыскать его завтра — не важно, в его особняке или в больнице на Васильевском острове.

40. Константин

Но день приносит новые заботы.

На Сенной площади по-прежнему неспокойно. Рассказывают и о беспорядках в других частях Петербурга. Люди боятся выходить на улицы, и когда я заявляю, что отправляюсь к Елагину, княгиня Елизавета Андреевна решительно запрещает мне это:

— И думать не смей! Ты вчера сама видела, что происходит — народ сошел с ума! Нападают на кареты и на обычных мирных прохожих. Убивают ни в чём не повинных людей.

И Соня тоже плачет:

— Не езди, Наташа! Вечером придет Никита Александрович — я попрошу, чтобы он тебя сопроводил. Ты даже не знаешь, где сейчас князь!

Но этот вопрос неожиданно находит разрешение.

Выходивший в город на разведку Захар Кузьмич с восторгом рассказывает, как на Сенную из Петергофа приезжал сам государь император:

— Народ стоял густо и тесно. Так тесно, что я не мог сделать ни шагу. А тишина стояла такая, что казалось, будто на площади нет вообще никого. Государь проехал на коляске в середину скопища, встал в ней и громовым голосом закричал: «На колени!» И все мы, сняв шапки, тотчас приникли к земле. Тогда, обратясь к церкви Спаса, он сказал: «Я пришел просить милосердия Божия за ваши грехи; молитесь Ему о прощении; вы Его жестоко оскорбили». И мы опустили глаза и в слезах стали креститься. Государь, также перекрестившись, прибавил: «Приказываю вам сейчас разойтись, идти по домам и слушаться всего, что я велел делать для собственного вашего блага».

Кажется, приезд императора имел весьма сильный эффект — толпа разошлась, и буйства поутихли.

И вечером, ожидая приезда графа Свиридова, я надеваю платье для визитов — в меру простое, но красивое. Как-никак, я собираюсь показаться будущему жениху, который еще вовсе не знает об этом.

Но раньше Никиты приезжает в дом графини Степан — управляющий князя Елагина. На нём лица нет, и не нужно обладать умением читать чужие мысли, чтобы понять — случилось что-то страшное.

Я бросаюсь к нему, наплевав на правила этикета:

— Что-то с Константином Николаевичем?

Степан Андреевич хмуро кивает и утирает скупую слезу:

— Ранили его вчера в больнице. Там такое творилось, что словами не описать! Ломали двери, окна, били врачей и больных. Будто рассудок у всех разом помутился. Его сиятельство сдерживал нападавших, сколько мог — давал возможность вывести людей из здания. В него выстрелили из толпы.

Я вскрикиваю:

— Он ранен? Тяжело?

Наш гость уже не сдерживает рыдания:

— Тяжело, Вера Александровна. Боюсь, не доживет до утра. Я еще вчера хотел сообщить Наталье Кирилловне об этом, но он решительно запретил — надеялся, что станет лучше.

— Но он же маг, целитель! — выкрикиваю я. — Почему же он не лечит сам себя?

Но ответ приходит сам собой. Он не может лечить себя! Как не смог вылечить себя мой отец, раненый заговорщиком! Дар дан нам для того, чтобы лечить других!

— Я поеду с вами! — решительно заявляю я, и даже Елизавета Андреевна меня не останавливает.

Кажется, Степан Андреевич удивлен, что к Елагину едет не невеста, а княжна Бельская, но он слишком воспитан для того, чтобы комментировать это.

Карета едет достаточно быстро, а мне кажется — плетется как черепаха. Я считаю минуты, секунды. Только бы успеть! Только бы он дождался меня!

Мы приезжаем, когда врач как раз выходит из комнаты князя. Оба смотрим на него с надеждой. Но тот качает головой:

— Трудно сказать что-то определенное. Его сиятельство потерял много крови. Я извлек пулю, но, боюсь, медицина бессильна.

Дальше я уже не слушаю, вбегаю в комнату, бросаюсь ко кровати.

Я с трудом узнаю Константина. И не только ранение тому причиной. Он, как и я, много дней провел в больнице. Артемьева сказала, что я тоже похудела и подурнела.

Я хватаю его за руку. На ней — тоже едва запекшаяся на порезах кровь. Милый мой, родной, держись! Подношу руку к губам, целую шрамы.

Я не думаю о том, что кто-то может войти в комнату, увидеть нас сейчас. Мне нет дела до приличий.

Я жалею о том, что не поговорила с ним раньше. Ведь тогда всё могло бы оказаться по-другому.

Я держу его за руку и пытаюсь отбросить эмоции, сосредоточиться. Установить энергетическую связь. Я боюсь, что это не получится, как уже не раз случалось в больнице.

Должно быть, мои движения причиняют ему боль. И эта боль заставляет его очнуться. Он открывает глаза, и его затуманенный взгляд останавливается на моем заплаканном лице.

— Вера Александровна? Это вы?

Мне слышится радость в его слабом голосе, но не удивлюсь, если это — всего лишь мои фантазии.

— Как вы здесь оказались, Вера Александровна? Я не смел надеяться на это.

Ему трудно говорить, и я подношу руку к его губам.

— Молчите, Константин Николаевич! Берегите силы.

Хотя мне хочется, чтобы он продолжал. Каждое слово музыкой отзывается в сердце.

Я не ошиблась! Я ему не безразлична!

Он пытается коснуться моей руки.

— Нет, Вера Александровна, я должен сказать! Другого случая может и не представиться. Я люблю вас, Вера Александровна! Вы понравились мне сразу же — еще на том балу, где отказались со мной танцевать.

Я едва вижу его из-за завесы слёз.

— Простите меня, Вера Александровна, за мой дурной характер. За чрезмерную гордость, за скрытность, за то, что не сумел всё вовремя вам рассказать. И за то, что, думая о вас, сделал предложение Наталье Кирилловне Закревской. Меня оправдывает лишь то, что я не мог поступить по-другому. Нет-нет, не останавливайте меня! Я должен вам рассказать всё хотя бы сейчас! Чтобы вы не считали меня трусом и подлецом. Тогда, в Елагинском, когда мы нашли амулет, я обещал открыть всю правду императору и сделал это — сразу же, как только вернулся в Петербург. Я надеялся, что этого будет достаточно, чтобы его величество во всеуслышание объявил, что граф Закревский не был предателем, что виноваты были совсем другие люди. Я был готов назваться племянником изменника Родины. Но император, хоть и счел доказательства убедительными, заявил, что не хочет ворошить прошлое. Я мог бы и сам догадаться, что всё будет именно так. Ведь среди заговорщиков был один из великих князей. Объявить об этом — значит, нарушить мир в императорской семье. Я был столь дерзок, что осмелился потребовать хоть каких-то действий. Его величество сказал, что в качестве компенсации Наталье Кирилловне будет выплачена из казны внушительная сумма. Деньги в обмен на жизнь отца и позор! Я воспринял это как подачку. Но даже моего влияния на императора оказалось недостаточно. Из-за моего дяди графиня Закревская вынуждена была расти в провинции в то время, как она имела право жить в Петербурге, блистать при дворе. И я решил — Наталья Кирилловна займет надлежащее ей место, чего бы мне это ни стоило. Она будет представлена ко двору как княгиня Елагина, и люди, что еще вчера презрительно шушукались за ее спиной, будут искать ее дружбы и покровительства. Сделать так — мой долг перед ее отцом. Способны ли вы понять и простить меня, Вера Александровна? Я люблю вас, но я не смогу предложить вам свою руку. Но знайте — мое сердце всегда будет принадлежать именно вам!

Ответить я не успеваю — он снова проваливается в забытье.

А я снова пытаюсь нащупать связь между нами.

Энергия — уже на кончиках моих пальцев, они становятся почти горячими. Я уже физически чувствую этот поток. Чувствую головокружение, к горлу подступает тошнота.

Ну, откликнись, прошу тебя!

И уже тогда, когда меня начинает шатать от слабости, в том тонком канале, который я только-только учусь ощущать, будто открывается шлюз, и поток моей энергии находит, наконец, нужный путь.

Константин по-прежнему без сознания, но я вижу — ему становится лучше. Дыхание не прерывается, и хрипы уже не слышны.

Я выхожу из комнаты и отправляю к Елагину врача. Тот возвращается через четверть часа.

— Ему лучше, — признает он.

Кажется, он не удивлен. Должно быть, он уже достаточно давно общается с магами.

— Я посоветовал бы вам увезти его из Петербурга. Здесь всё еще свирепствует холера, а ослабленный организм легче уступает болезни.

Степан Андреевич тут же начинает готовиться к отъезду.

Я возвращаюсь в дом княгини Артемьевой — за своими вещами, за Соней, за Ариной. Их я тоже не хочу оставлять в Петербурге.

Сборы проходят без осложнений, а вот на выезде из города возникает препятствие.

Нас останавливает караул. Елагин всё еще не пришел в себя, и полицейские отказываются верить, что это — не признаки холеры, а последствия ранения.

На них не действуют ни титулы, ни деньги.

— Требуется отвезти его сиятельство в больницу! — настаивает начальник караула. — Сами понимаете — приказ есть приказ. А иначе зараза перекинется на Петергоф. Никак не можем пропустить.

Я вижу, как отчаянный Степан Андреевич готовится достать оружие, и едва заметно качаю головой.

Перевожу взгляд на полицейских. Смотрю пристально, в упор. Сначала — в глаза начальнику.

Я — дочь графа Закревского, главного мага Российской империи! Слабая, плохо обученная, но всё-таки дочь!

Отец владел гипнозом. Животным магнетизмом, как говорит Ларион Казимирович Ставицкий.

Пытаюсь внушить, что им владею и я. Внушить хотя бы самой себе.

Перевожу взгляд с начальника на подчиненных.

Я, ведьма, приказываю вам!

Шлагбаум медленно поднимается, выпуская нас на свободу.

41. Признание

Он приходит в себя, когда я дремлю в кресле рядом с его кроватью.

Я слышу шорох, и сон сразу отступает.

Взгляд у Елагина ясный, осознанный — впервые с того момента, как мы оставили Петербург.

— Вера Александровна?

Он обводит взглядом комнату, пытаясь понять, где находится.

— Мы в Елагинском, ваше сиятельство, — улыбаюсь я.

Он тоже пытается улыбнуться.

— И вы, Вера Александровна? Но разве мы не были в Петербурге? Мне помнится, мы разговаривали с вами…

На щеках его выступает румянец. Кажется, память он не потерял.

— Как видите, и я! И после того, что вы наговорили мне тогда, вы просто обязаны на мне жениться!

— Наташа, как он? — почти бесшумно открывается дверь, и в комнату заглядывает Соня.

Она смотрит на кровать и испуганно охает.

А Константин переводит изумленный взгляд с нее на меня и обратно.

— Наташа???

Я встаю с кресла и церемонно кланяюсь.

— Да, ваше сиятельство! Кажется, настало время знакомиться заново! Надеюсь, вы простите нам наш небольшой маскарад.

Эпилог

— Пообещай, что никогда больше не будешь обманывать меня, — мы едем в двуколке по бескрайнему лугу. Лошадьми Константин правит сам.

Я торжественно наклоняю голову:

— Обещаю!

Здесь так красиво! Право же, если бы я не была влюблена в Константина, в него стоило бы влюбиться только за возможность бывать здесь, в Елагинском.

— Если бы я не был стольким тебе обязан, я, пожалуй, еще подумал бы, стоит ли нам продолжать общение? — он оборачивается ко мне и пытается сделать «строгое лицо».

— Нет! — хохочу я. — Ты не смог бы!

Переход на «ты» дался нам на удивление легко. Впрочем, для меня такое общение всегда было нормой, но даже впитавший правила этикета с молоком матери князь быстро отбросил чопорность в сторону.

— Но хорошо, что ты вспомнил о своих долгах, — заявляю я. — Я хочу, чтобы ты тоже кое-что мне пообещал!

Он смотрит на меня с подозрением:

— Надеюсь, это что-то достаточно разумное?

Я обиженно надуваю губки, и он сдается:

— Ну хорошо, хорошо, говори же!

— Если у нас будут дети, — чуть волнуясь, начинаю я, — пообещай, что ты не будешь возражать, если один из наших младших сыновей возьмет себе фамилию Закревских.

Он серьезно кивает:

— Обещаю. Это самое малое, чем я могу отблагодарить твоего отца. Думаю, против этого не будет возражать и сам император — кажется, у него тоже есть должок перед тобой.

Мы уже назначили дату свадьбы. И княгиня Артемьева уже написала мне, что в качестве свадебного подарка преподнесет мне портрет моей мамы Евгении Николаевны — тот самый, что стал отправной точкой моего волшебного приключения!

А через несколько месяцев, когда окончится срок траура, Соня и граф Свиридов, надеюсь, тоже станут мужем и женой. Никита Александрович поступает на государственную службу — он намерен сделать всё, чтобы моя кузина ни в чём не нуждалась.

Эпидемия холеры в Петербурге идет на спад, и осенью мы намерены вернуться в столицу. Я должна буду появиться во дворе уже в качестве жены Константина.

Наталья Кирилловна Елагина! По-моему, неплохо звучит!

Константин намерен добиться признания невиновности моего отца. Пусть и без открытия имен настоящих преступников. Может быть, такой вариант устроит даже государя.

А после свадьбы мы хотим отправиться в Закревку. Думаю, Константину стоит взглянуть на книги и рукописи моего отца. Я втайне надеюсь, что однажды мы сумеем разгадать секрет его перемещений между прошлым и будущим. А значит, я смогу навестить моих вторых родителей и сказать им, что у меня всё хорошо.

Об этой стороне моей жизни Константин еще не догадывается. И не уверена, что ему стоит знать это до свадьбы.

Хотя, быть может, он уже знает об этом. Он говорит, что не может читать мои мысли, но кто их, магов, разберет?

Я смотрю на Константина, и он поворачивается ко мне и бросает вожжи.

Кто бы мог подумать, что обычный поцелуй может подарить такую волну ощущений? Дальше этого мы еще не продвинулись. И уверена, не продвинемся до самой свадьбы.

— Любишь? — взглядом спрашивает он.

— Люблю! — так же, безмолвно, отвечаю я.

Быть может, когда-нибудь мы с ним научимся обмениваться мыслями на расстоянии.

Ведьма и маг — та еще смесь!

Конец.