Annotation

Для спасения от проклятия Император должен найти принцессу уничтоженного им королевского дома и сделать так, чтобы она взаимно полюбила кого-нибудь из его рода. Он уверен, его сын и наследник — лучший кандидат на роль соблазнителя, ведь Император никогда не влюблялся и не верил, что способен на это чувство. Но знакомство с принцессой заставляет его усомниться в том, что он выбрал ей правильного жениха.

Анна Замосковная. Принцесса для императора

ПРОЛОГ. Император проклят

Через плечо смотрю на отражение своей могучей, с тонкими нитями старых шрамов, спины. Точнее, на золотой цветок, выпустивший бутон у лопатки напротив сердца и отростки с бутонами к почкам. Волшебная татуировка никак не беспокоит, кроме одного: ужасно бесит, что кто-то без моего ведома оставил на мне волшебную метку. Точно племенную скотину заклеймили!

Золото чужеродного узора блекло переливается в сиянии свечей.

— Итак, я дал вам достаточно времени, чтобы определить источник этого. — Бархатная вкрадчивость моего голоса не обманывает трёх придворных магов: они испуганно застывают. Теперь не по себе уже мне.

— Я слушаю. — Оборачиваюсь к ним и натягиваю алый шёлк халата на плечи, высвобождаю из-под воротника чёрные кудри. — Говорите.

— Ну… — Старший маг Фероуз нервно накручивает кончик длинной бороды на палец. — У нас для тебя плохая новость.

— Это проклятье павшего королевского дома, — кивает средний.

Вздёргиваю бровь. Предпочитаю называть королевский дом завоёванным, уничтоженным, но не павшим — по этому слову кажется, что дом исчез сам собой, а не после моих долгих упорных трудов. Впрочем, сейчас это не суть важно.

— И оно убьёт тебя. — Фероуз отчаянно дёргает бороду. — Как только цветы расцветут.

Ситуация не обнадёживает. Опускаюсь в кресло с высокой прямой спинкой:

— Когда они расцветут и как это можно остановить?

— Это любовные чары.

— Час от часу не легче, — отмахиваюсь я. — Говорите живее.

Маги переглядываются.

— Они завязаны на женщин павшего рода. Похоже, их принцесса выжила, и приближение её совершеннолетия активизировало проклятие, очевидно, наложенное на вас её матерью… или тётей.

Я помахиваю рукой, призывая говорить быстрее: всё внутри переворачивается при мысли о скорой смерти. Фероуз тараторит:

— Если кто-то твоего рода и принцесса взаимно полюбят друг друга, проклятие спадёт.

Повисает пауза.

— У меня есть сын, — с некоторым облегчением подпираю щёку кулаком. — Он как раз в том возрасте, чтобы влюбляться. Осталось найти пропавшую принцессу. Как это сделать?

Младший из магов робко приподнимает руку:

— Её должны признать королевские регалии. В сокровищнице остался венец, камень в нём засияет, если его коснётся кто-нибудь королевского рода.

— И что, предлагаете надевать его всем девушкам подходящего возраста? — досадливо уточняю я.

Переглянувшись, маги кивают. Закатываю глаза: чудесно, лучше не придумаешь.

ГЛАВА 1. Девушка в беде

Она надо мной издевается.

Нет, мне снится кошмар…

Может, я ослышалась?

Я стою, и потоки воды стекают с половой тряпки в ведро. Октазия расстёгивает витую фибулу в имперском стиле и вешает плащ. С остроносых сапожек на чистый пол стекает грязь. Октазия этого не замечает, конечно же — ведь убирать не ей. Я моргаю и наконец выдавливаю:

— Что?

— Я записала тебя прислуживать на ближайшем императорском балу.

«Не может быть!» — хочется воскликнуть, но по серо-ледяным глазам Октазии понимаю, что она не лукавит. Иного и не следовало ожидать (иногда кажется, она меня ненавидит и наслаждается моими несчастьями), и всё же робко произношу:

— Но вы обещали отпустить меня на выходные…

— Неужели ты думаешь, что ради свадьбы какой-то простолюдинки я упущу выгоду?

— Но это свадьба моей сестры, — я стискиваю тряпку так сильно, что пальцам больно, это заставляет немного её отпустить.

— Ну и что? — Октазия разворачивается к узкой полоске зеркала и оправляет почти развившиеся из-за недавнего дождя светлые кудри. — За эту работу очень хорошо платят… Разве не в твоих интересах быстрее расплатиться?

Она хитро смотрит на меня. Она права: чем больше я зарабатываю, тем быстрее выплачиваю долг и проценты, чем быстрее выплачиваю — тем меньше долг прирастает за счёт «расходов на содержание». И дом Октазии не то место, где хочется задерживаться, но…

— Это моя единственная сестра…

— Я уже внесла тебя в список, это не обсуждается. — Она прямо в грязных ботинках проходит в гостиную, через неё — во внутренние комнаты.

Я остаюсь наедине с новыми порциями грязи и сумятицей в голове: я так надеялась, что будет хотя бы два дня отдыха от Октазии и её сумасшедшей семьи… И со своими родными я не виделась уже два года, с тех пор, как меня, самую старшую, отдали за долги владельцу наших полей — престарелому отцу Октазии.

Такое чувство, будто меня ударили под дых. Я лихорадочно ищу решение, но… свадьба сестры в тот же день, что и бал, я просто не могу быть в двух местах одновременно. Если только не найду себе замену. Идея настолько меня захватывает, что я бросаю тряпку и делаю несколько шагов к двери, но вспоминаю о делах на сегодняшний день и с удвоенной энергии начинаю оттирать грязные следы: костьми лягу, но вырву себе этот несчастный выходной.

Навещу Фриду в самый важный день её жизни.

Невольно хмурюсь: когда меня отдавали, предполагалось, что я останусь трудиться на хозяйских землях, рядом с семьёй, и что теперь? Я продолжаю тереть пол, песчинки скрипят по наполированному дереву.

Конечно, родители не виноваты, что случился неурожай, а отца придавило телегой, и он почти месяц не мог работать, но так душераздирающе обидно, что они там, вместе, готовятся к семейному празднику, шутят, смеются, им ничего не надо делать, чтобы попасть на эту свадьбу, а я застряла в столице, с Октазией. Это несправедливо.

Но это моя жизнь.

Наконец-то отдраив пол и не особо надеясь, что его чистота продержится дольше пары часов, я сворачиваю под лестницу, в коридор для слуг. Темнота и смесь всевозможных (от дрожжевого теста и жареного лука до плесени и ваксы) запахов окутывают меня. Из глубины доносятся звон посуды, приглушённые голоса и даже немного конского ржания. Октазия не выделяет масла для освещения этих коридоров, так что идти приходится на ощупь.

Дверь впереди открывается, и коридор заливает жёлтым светом. Увидев меня, Вездерук ухмыляется, блеклые глаза масляно блестят. Свою кличку он получил за уникальную способность, прижав девушку в углу даже на короткий срок, облапать её везде. И хорошо, если только руками. За время моего пребывания здесь он обесчестил двух девушек, и сейчас, когда мы оказываемся один на один в тёмном коридоре, внутри у меня всё завязывается в тугой узел.

— Наша прелестная Мун, — крысиное лицо Вездерука перекашивает улыбка. — Надеюсь, ты осветишь сгустившийся мрак.

Он закрывает дверь, после света темнота кажется кромешной. Я ослеплена, оглушена стуком сердца в висках, но когда руки касаются груди, я вскидываю ведро и с криком бью перед собой. Меня заливает водой, Вездерук визжит. Продолжая лупить ведром, чувствую, как он отступает. Швырнув в него ведром, я мчусь назад, шаря руками по стенам в поисках ближайшего выхода.

— Тварь! — Вездерук топает за спиной. — Стой!

Отщёлкнув пружину, я распахиваю дверь и вылетаю в свет. Попадаю в чьи-то сильные властные руки, лицо — в жёсткие волосы, они пахнут корицей. Оттолкнувшись, оглядываюсь: Вездерук стоит на пороге багровый от ярости, из разбитой брови и носа стекает кровь, одежда мокрая. Глаза горят жаждой убийства. Но когда он поднимает взгляд на того, кто сжимает моё плечо, он бледнеет, раболепно кланяется:

— Простите, господин, позвольте забрать эту непослушную рабыню.

Я немею от ужаса, но нахожу силы пролепетать:

— Пожалуйста, не надо, он…

Вездерук злобно пялится на меня. Он меня убьёт. Я покрываюсь холодным потом.

— Думаю, не стоит, — повелительно отвечает мужчина за моей спиной. — Молодой человек, вы можете идти.

Наконец я разворачиваюсь: тёмно-фиолетовые одежды, вышитые алыми звёздами, седая курчавая борода, выжженная солнцем кожа, шрам поперёк носа и серебряный обруч в виде змеи на голове. Старший императорский маг Фероуз.

Охнув, я склоняюсь в глубоком поклоне. В голове — ни одной толковой мысли. Правда, прилив крови заставляет думать быстрее, и я соображаю, что он, возможно, явился по поводу бала: третий по счёту бал собирал девушек, рождённых с пятого по восьмой месяц последнего года царствования прежней династии, двойняшки Октазии появились на свет именно в этот период.

Сзади тихо щёлкает потайная дверь.

Оставшись наедине со старшим магом, я наконец чувствую, что мокрые юбка и лиф противно липнут к коже, от них холодно. Прикосновение пальцев к подбородку заставляет меня вздрогнуть.

— Не бойся, дитя, — вкрадчиво говорит маг Фероуз. — У меня достаточно женщин, чтобы не бросаться на юных хорошеньких девушек.

— Очень за вас рада, — брякаю прежде, чем понимаю, кому это говорю.

Краснею. Но Фероуз смеётся, в его тёмных глазах плещутся искорки веселья. Он удивительно добродушен для слуги узурпатора. Я стискиваю зубы, чтобы не произнести это вслух. И хотя Фероуз сказал, что мной не заинтересован, он смотрит очень-очень внимательно. Его сухой палец касается моей брови и очерчивает. От этого бросает в дрожь. Палец скользит по нижнему веку, задевая ресницы. Я отскакиваю, и маг с усмешкой (всё ещё тёплой, никакого сравнения с ухмылками Вездерука) убирает руки за спину.

— Прости, что напугал, у тебя очень красивый цвет глаз. И необычный для этого города.

Он прав: в столице много серо- и голубоглазых коренных жителей королевства, не меньше темноглазых завоевателей и их отпрысков.

— У меня в роду были загоряне, — поясняю свой вызывающе-жёлтый цвет глаз.

Или золотой.

Или цвет подсолнухового мёда.

Бесовский цвет.

Как только мои глаза не называли.

Мне больше нравилось «золотой», но в доме Октазии на комплименты рассчитывать не приходится.

— Когда ты родилась?

— Весной второго года.

В его взгляде мелькает разочарование.

— Ну что ж, — Фероуз окидывает меня пристальным взглядом, особенно задерживаясь на тонком ошейнике и на груди. — Тяжело, наверное, здесь живётся такой хорошенькой девушке.

— Вы весьма прозорливы, господин.

Он продолжает смотреть на грудь. Интересно, маги видят сквозь одежду? Опускаю взгляд и заливаюсь румянцем: мокрый лиф плотно облепил груди и торчащие от холода соски. Спешно прикрываюсь руками.

— Господин, — голос дрожит от негодования. — Прошу обратить внимание на мой ошейник: я в долговом рабстве. А это значит, я подданная со временно ограниченными правами, а не собственность. Не надо на меня так смотреть. Это… это…

— Возмутительно? — Фероуз насмешливо смотрит мне в глаза. — Пожалуй, ты права, маленькая почти рабыня.

Я вспыхиваю сильнее.

— У меня внучка твоего возраста. — Он одёргивает звёздный плащ и усаживается в кресло.

— И это повод пялиться на мою грудь?

— О нет, ни в коем случае.

Я должна пылать от гнева, но он гаснет в исходящем от Фероуза добродушии. На церемониях он казался грозным, беспощадным, а сейчас трудно поверить, что когда-то он мановением руки убивал целые отряды или выносил ворота среднего размера крепости. И одежда ему слегка великовата, что добавляет несерьёзности.

— В вашем возрасте пора вести себя пристойно, — надуваюсь я.

Октазия влетает разъярённой кошкой:

— Как ты смеешь грубить самому старшему магу? — С круглыми от ужаса глазами она бросается ко мне.

И останавливается: Фероуз хохочет, постукивая смуглой ладонью по подлокотнику.

— Господин? — тревожно обращается к нему Октазия.

Он отмахивается, ресницы влажные от слёз. Что такого смешного я сказала? Окзатизя переводит испуганный взгляд с него на меня и обратно. В комнату изумлённо заглядывают её двойняшки, в которых трудно признать сестёр: худощавая голубоглазая блондинка и кругленькая брюнетка.

Утирая слёзы, Фероуз замечает их и машет:

— Заходите-заходите, девушки. Я пришёл на вас поглядеть. Как же вы непохожи.

Они, оглядываясь на мать, осторожно заходят и кланяются. Фероуз осматривает их так же пристально, как только что меня. Октазия впивается в моё запястье и тянет к выходу, то тревожно косясь на дочек, то яростно — на меня. Теперь ещё и она жаждет моей крови. Язык мой — враг мой. И руки, и ноги, и грудь.

— Пусть эта очаровательная служанка подождёт меня за дверью, — вдруг говорит Фероуз.

Прежде, чем я успеваю посмотреть на него, Октазия выталкивает меня в коридор и, злобно глянув, закрывает двери. Они массивные и хорошо подогнаны, так что я слышу лишь глухое бормотание и время от времени — женский, немного натянутый смех.

Мне жутко неуютно из-за неопределённости: Фероуз хочет меня наказать? Положил на меня глаз? В мокрой одежде холодно. И я неожиданно сильно устала. Я осторожно прислоняюсь к стене и жду, оглядывая светлый коридор с дверями в комнаты для гостей. Одна из них отворяется, выглядывает Вездерук.

Нос у него красный, разбита не только бровь, но и губа, так что ухмылка получается болезненной.

— Мун, иди сюда, для тебя есть работа. — Светлые глаза алчно блестят.

Делаю несколько шагов вперёд:

— Господин старший императорский маг велел его ждать.

Вездерук будто лимон проглотил. С минуту думал.

— Не надейся, что отказ сойдёт тебе с рук, — буркает он и тихо закрывает за собой дверь.

Я прячу лицо в ладони: одной по дому теперь ходить нельзя… и что я буду делать оставшиеся мне, в лучшем случае, три года? Где взять деньги на возвращение долга? В отчаянии я стискиваю кожаный ошейник. Он кажется тяжёлым и неудобным даже больше, чем в день, когда его впервые на мне замкнули.

Только теперь до меня доходит, как я сглупила: надо было сразу бросить ведро Вездеруку под ноги и бежать, или облить его водой и бежать, но не бить его. Ох, что же я натворила! Я метнулась из стороны в сторону: я не дома, здесь нет семьи, которая могла бы за меня заступиться, мои друзья — такие же бесправные и беззащитные девушки и женщины.

Бежать? О, как бы мне хотелось сбежать, но…

Дверь открывается, и я спешно убираю руки от лица, прикрываю мокрую грудь. Сестрички гордо выплывают, улыбаются и не замечают меня, жмущуюся в углу. Я сглатываю, надеюсь, что обо мне забыли. Но из гостиной раздаётся строгий голос Октазии:

— Мун, сюда.

Точно послушная собачонка, я устремляюсь на зов. Сестрички оглядываются на меня с некоторым любопытством, но почти сразу их захватывает то, что говорилось за закрытыми дверями, и они расплываются в улыбках и исчезают за поворотом. Я нерешительно топчусь на входе.

— Мун, — в голосе Октазии звенит сталь.

Я делаю ещё несколько шагов.

— Дверь, — почти шипит она.

Послушно закрываю створки за собой. Сердце снова колотится в висках. Глаза Октазии метают громы и молнии. Фероуз хмурится:

— Октазия, свет очей моих, я был свидетелем совершенно безобразной сцены.

Я низко опускаю голову.

— Простите, господин, — Октазия кланяется. — Это больше не повторится.

— Ты даже не спросишь, что именно? — насмешливо уточняет Фероуз.

Она вспыхивает. Честное слово, никогда не видела её такой… смущённой. Он вновь смеётся, хотя не слишком весело.

— Может быть, Мун изволит об этом рассказать, — елейно предполагает Октазия.

Смотрю на Фероуза, он одобрительно кивает. В сердце загорается надежда: это мой шанс избавиться от Вездерука или хотя бы немного его усмирить!

— Везде… — я запинаюсь, вспоминая, что надо звать его по имени. — Ильфусс меня домогался, мне пришлось защищаться. Господин Фероуз меня спас.

Он щёлкает пальцами:

— Вот именно. Октазия, мне крайне неприятно знать, что подданные империи в твоём доме не в безопасности.

— Но она всего лишь… — Октазия закусывает губу (Фероуз смотрит на неё ледяным взглядом) и склоняется в глубоком поклоне. — Я прослежу, чтобы этого ужасного человека изгнали из моего благородного дома. Благодарю вас за то, что открыли мне глаза на творящиеся здесь беспорядки.

Я сглатываю: ей жаловались на Вездерука, но она никогда его не наказывала. Её обещание — правда или вежливая ложь?

— Спокойной тебе работы, — едва улыбается мне Фероуз и взмахом руки отправляет прочь.

Он вновь смотрит на Октазию, её щёки пылают. Бесшумно выскальзываю из гостиной и затворяю двери. Хочется верить, что она сдержит обещание, но пока Вездерук здесь, и следует вести себя осторожно.

Третий час я помогаю на кухне. Пот струится между лопаток, лицо наверняка такое же багровое, как у кухарок. Сегодня первый день, когда я выполняю чёрную работу с радостью: здесь слишком много людей, чтобы Вездерук попробовал до меня добраться. Даже переодеваться не пришлось идти: мне одолжили сорочку, и одежда быстро просохла у очага.

Пока вырезаю косточки из вишен (с пальцев будто капает кровь), мысли крутятся вокруг сегодняшних событий. Я никого не обнадёжила по поводу Вездерука, но то и дело обмирала, представляя, какой замечательной может стать жизнь без него.

Обдумываю возможную подмену на бал: спрашивала у кухарок и служанок, но, к сожалению, Октазия почти всех слуг одолжила на подготовку к балу, и у остальных было слишком много работы, чтобы разрываться между императорским дворцом и домом. Но я ещё надеюсь, что уговорю кого-нибудь из городских знакомых меня подменить.

Рядом шумно шкварчит лук.

Дверь распахивается, у дворовой девчонки огромные от изумления глаза:

— Вездерука выгоняют!

Миг молчания, только кастрюли и сковородки шумят, и кухня взрывается недоуменными возгласами. Всё равно не верится. Вместе с девушками и молодыми женщинами я выкатываюсь в коридор, мчусь к заднему выходу, откуда слышится улюлюканье.

Мы высыпаем на потёртое крыльцо.

Октазия стоит у фонтана, придерживая рукой чёрную накидку, губы плотно сжаты. Вездерук стоит перед ней на одном колене, из носа снова подтекает кровь. Не знай я, кто ему физиономию изукрасил, подумала бы, что кто-нибудь из слуг Октазии его так.

— За что это его? — шепчет кто-то за спиной.

Все смотрят с любопытством. Меня радует, что сочувствующих ему не видно: значит, не зря он своё получил.

— Ты опозорил меня перед высоким гостем, — выдыхает Октазия. — Ты… Чтобы я тебя больше здесь не видела, ты больше не принадлежишь этому дому. Вон.

Вездерук поднимается.

— Тебе это с рук не сойдёт! — бросает он в толпу, но смотрит на меня, только на меня.

— Вон! — Октазия указывает на ворота.

От злобного взгляда Вездерука замирает сердце, с трудом сглатываю. Он поднимает с земли серый узел с вещами и, перекинув его через плечо, неровной походкой топает к воротам. Перед тем, как закрыть дверь, Вездерук вновь смотрит на меня, и в его глазах я читаю обещание мести.

Створка ворот захлопывается. По толпе прокатывается восторженный выдох. Октазия оглядывает нас с негодованием, но даже это не портит радость избавления от Вездерука.

Возвращаясь на кухню, девушки и женщины перешёптываются.

— Что же случилось?

— За что его так?

— Может, он к ней попробовал приставать?

— Или к дочкам её?

— Украл что-нибудь?

Вопросы терзают меня, как жужжание пчёл, вопросы касательно меня: будет ли Вездерук сторожить меня у ворот? Или на рынке? Он собирается уехать или останется в столице? Как долго продлится его гнев?

Особенно радуются молодые девушки, две даже обнялись на радостях. Повариха, выслушав известия, достала из погреба немного браги.

***

В закрытом экипаже душно. Краем глаза замечаю, как морщины на руках разглаживаются — личина Фероуза спадает с меня, остаётся лишь тёмно-фиолетовые с красными звёздами одежды старшего мага, теперь они не висят на мне, а плотно облегают тело. Провожу ладонью по лицу: вместо длинной бороды — двухдневная щетина. Всегда поражает, что такие сильные изменения происходят безболезненно. Может быть, больно превращаться в девушку, но смелости проверить никогда не хватало. К тому же было бы печально, если бы всякое общение с подданными под чужим обличием сопровождалось неприятными ощущениями.

Итак, я сижу в экипаже и жду. Октазия раболепна до приторности, но такие люди не вызывают доверия, и просто любопытно, исполнит ли она обещание выгнать своего слугу с позором. Особенно интересно это в свете её высказывания: «Но это бастард моего брата, неужели я должна выгнать родную кровь из-за какой-то никчёмной рабыни?»

Какая-то никчёмная рабыня… Улыбаюсь, вспоминая желтоглазую: даже после бесконечного потока девиц, обрушившегося на дворец в последнее время, она сумела произвести впечатление.

Загорские женщины славились красотой, и почтизагорянка унаследовала от них не только цвет глаз, но и прекрасную стать, тонкие черты лица, соломенный оттенок волос. Одного взгляда на неё хватило, чтобы пожалеть об этом скрытном народе, уничтоженном чёрным мором: его дочери украсили бы моё ложе. И эта девчонка, Мун — Луна — тоже могла бы.

Закрываю глаза, чтобы лучше представить её высокую грудь, облепленную мокрой тканью, широкие бёдра, узкие лодыжки и запястья, на которых прекрасно смотрелись бы золотые звенящие браслеты. Интересно, девушка танцует? Мне вдруг хочется увидеть, как она кружится в горячем танце моей родины, вскидывает бёдрами, изгибается, объятая струями тончайшей ткани.

Короткий удар в крышу прерывает поток сладких мечтаний. Я оттягиваю штору и смотрю на главные ворота: ничего не происходит. Но тут в боковую дверь выскакивает наглец с мешком вещей. Судя по перекошенному гневом разбитому лицу, Октазия исполнила обещанное.

Отлично, хотя она мне по-прежнему не нравится. Ударяю в стену, и экипаж трогается. Между шторок я ловлю взглядом высокие каменные стены. Надеюсь, золотоглазая Луна мне благодарна: обычно это чувство делает женщин сговорчивее.

ГЛАВА 2. Одна беда сменяется другой

Сейчас тот редкий случай, когда усталость тела не спасает от мыслей: они безумно вертятся, мешая уснуть. В нашей комнатке на троих лишь я: одна соседка заболела, и Октазия отправила её домой, другая — Ида — на свидании в городе. Лунный свет сочится сквозь шторы. В таком свете уснуть ещё труднее.

Меня снедает раздражение на себя: здесь себе замены не нашла, и, испугавшись Вездерука, не посмела сходить в другие дома, а теперь занимаюсь самоедством. Родной дом тает в мечтах, точно призрак. Сердце разрывает от ощущения, что я больше никогда там не побываю, не увижу сестру и родителей.

Закрываю глаза, но вместо их светлых образов перед мысленным взором предстаёт Верхний город: богатые районы на скале, увенчанной императорским дворцом. Белые стены дворца-крепости сверкают, как снег, и от этого кажется, что всё там холодное и жуткое.

К тому же там проживает наш завоеватель, Император, не снисходящий до того, чтобы назвать народу своё имя. Любвеобильный Император: о его демонической соблазнительности и выносливости в постели ходят легенды. Например, в одну ночь он на спор лишил невинности сразу сорок служанок. Говорили, он обладает способностью возникать из воздуха, и та, которую он так подловит без свидетелей, непременно должна ему отдаться. И ещё много чего. Не то что я переживаю за себя: нас будет слишком много, и наверняка Император предпочтёт кого поблагороднее, но немного страшно идти в логово известного зверя.

Тёмный силуэт возникает в окне, тихо скрипит отворяемая рама. Ида что-то рано. Неужели поссорилась с дружком? Меньше всего на свете хочется сейчас обсуждать мужчин. Поворачиваюсь на бок и закрываю глаза, притворяясь спящей.

Ветер врывается в комнату, по коже пробегает холодок. В животе тянет от дурного предчувствия. Приоткрываю глаза: влезающий человек слишком велик для Иды, это мужчина. На голове мешок с прорезями для глаз. Меня прошибает холодный пот: это Вездерук. В лунном свете ярко вспыхивает лезвие. Ужас сковывает горло.

«Давай!» — внутренний крик раскалывает оцепенение. От ужаса по утомлённым мышцам пробегает огонь, освобождая горло.

— Ааа! — с оглушительным воплем швыряю подушку в лезвие, взвиваюсь с постели, захватывая тюфяк. Шелуха из набивки сыплется на пол. Лезвие мчится на меня. — Ааа!

Закрываюсь тюфяком, пятясь к двери.

— Ааа! — вжимаюсь в створку, обеими руками держа тюфяк, содрогающийся от ударов ножа. — Ааа! Помогите! Вор! Вор!

На миг мужчина застывает. Сквозь огромный тюфяк, даже не видя, я ощущаю его, чувствую, как он подаётся вправо, и смещаю «щит». В дверь стучат кулаком:

— Открой! Открой!

Удары сыплются на тюфяк с удвоенной скоростью, соломенная труха сыплется, и он теряет плотность. Трещит ткань. Ещё пара ударов — и мне конец. Вереща, я со всей силы давлю на тюфяк, запрокидывая на врага. Лезвие выскальзывает из выпотрошенной ткани у моего виска. Отталкиваюсь и запрокидываюсь назад, врезаюсь спиной в дверь.

— Ааа! — судорожно ищу вскинутой рукой задвижку, мышцы горят, кожа горит.

Мужчина выскакивает из-под тюфяка, нависает надо мной — и застывает. Лезвие сверкает в свете луны, озаряя комнату. Сердце выпрыгивает из груди.

— Ты… — сипло рычит мужчина. — Хватит!

Дёргаю задвижку и валюсь под чьи-то ноги. Враг кидается на меня, но кто-то рывком дёргает меня в коридор, и нож вонзается между лодыжек. Нападающий швыряет в нас истерзанный тюфяк, следом — тюфяк с койки Иды и ныряет в окно.

Неотрывно смотрю на пламя свечи, зубы стучат о глиняную чашку. Мятно-малиновый запах отвара ничуть не успокаивает, руки и ноги до сих пор холодные, овечье одеяло давит на плечи. Рядом тихо вздыхают старые служанки, в комнату которых меня подселили на эту ночь.

Даже здесь слышно, как Октазия кричит на Иду.

Именно из-за Иды ставни не были закрыты. Сторожу тоже перепадёт. Всем, наверное. Единственное, чего нельзя сделать — рассказать о происшествии страже. Я в который раз говорю себе, что это умолчание объясняется нежеланием Октазии пятнать свою репутацию (она уже сказала, что меня пытался убить один из моих любовников, узнав, что я спуталась с кем-то ещё), а не тем, что она защищала нападавшего.

Теперь, чуть успокоившись, я не уверена, что нападал Вездерук. Надеюсь, это был не он, а какой-нибудь сумасшедший, грабитель или попутавший дом убийца, не зря же нападавший сказал «Хватит», хотя я ничего не делала. Но если ко мне влез Вездерук — он совсем рехнулся, и это страшно.

— Кто тебя может так ненавидеть, деточка? — шелестит старая женщина на соседней койке.

— Н-не знаю, — сипло отзываюсь я.

Какой смысл посвящать её в ссору с Вездеруком? Она не сможет меня защитить, только пострадает за сплетничество, если распустит об этом язык, и Октазия её услышит. Тогда мне тоже влетит.

— Но это точно не мой любовник, — поясняю я, и внутри разгорается гнев на то, как громко Октазия высказала своё обвинение. — У меня нет любовников.

— С такой-то внешностью? — хмыкает старушка с другой койки. — Ох, девка, ты поспешай, наш бабий век короток. Сейчас тебе стоит только поманить, и любой твоим будет, пользуйся, глядишь, и выкупишься быстрее. А то потом захочется, да поздно.

— Глупости, — бормочу я в чашку.

Но старушка посмеивается:

— Эх, мне бы твои годы.

Внутри бушует раздражение: они сговорились, да? Почему едва я здесь появилась, мне постоянно советуют кого-нибудь соблазнить, чтобы заработать на этом? К щекам приливает румянец, глаза жжёт, и наконец появляются слёзы. Пережитый ужас наваливается на меня с неистовой силой. Рука дрожит, я едва успеваю поставить чашку на пол, когда меня начинает трясти от подступающих рыданий.

Закусив губу, я утыкаюсь в подушку и давлю в себе крик и слёзы. Я должна быть сильной, я должна пережить это всё и вернуться домой, к своей нормальной жизни. Всё, что происходит здесь — временно, это просто дурной сон. Как всегда, эти увещевания немного успокаивают, рыдания замирают, но остаются в груди тяжестью, словно боги положили на моё сердце камень.

— И чего разревелась, дурёха, — бормочет старуха, предлагавшая мне пользоваться моментом.

— Сама ты дурёха: девочка ещё не созрела, — отзывается другая и гладит меня по спине.

— По виду этого не скажешь: в самом соку девка.

— Не обижайся на неё, она не со зла, — она продолжает вяло меня поглаживать. — Но тебе надо подумать о том, чтобы быстрее расплатиться. Скоро вернётся молодой господин, и коли положит на тебя глаз — не отвертишься.

С чего бы вдруг сыну Октазии — Марсесу — меня желать? Можно подумать, у нас мало смазливых девушек, и многие из них, как и я, долговые рабыни. Хочется верить, что меня он не тронет, ведь даже ради скорейшего освобождения торговать собой я не стану.

Нападение психа с ножом для Октазии, конечно же, не повод освободить меня от работы или хотя бы уменьшить число обязанностей. Наоборот, она нагрузила меня больше обычного, будто я виновата в том, что ей пришлось ночью вставать.

С тяжёлой головой и странно одеревенелыми мышцами я подметаю, мою, стираю, снова мою пол у двери после гостей, готовящих хозяек к балу (последние примерки, ювелир, учителя манер и танцев, цветочница, каретник). Бесконечная череда дел, перемежаемая короткими трапезами.

И как выкроить время, чтобы переговорить со знакомыми из города? Как набраться смелости выйти за ворота? Я и на задний-то двор выхожу с замиранием сердца.

Над столицей сгущаются сумерки. Обычно я успеваю закончить дела раньше, чем зажигают дополнительные светильники, но сегодня комнату для гостей додраиваю, когда работают только личные слуги Октазии и близняшек, дежурный по дому и сторожа. Одной в комнате неуютно, я поминутно оглядываюсь то на окна, хотя ставни заперты, то на задвижку двери.

— Дух дома, помоги, — без особой надежды шепчу я: духи похожи на хозяев домов, а значит, помощи не видать, как своих ушей.

И снова думаю, как избавиться от обязанности прислуживать во дворце. Конечно, там я буду ограждена от Вездерука (если он вдруг туда не наймётся), но дома я была бы в ещё большей безопасности.

Я просто обязана с кем-нибудь договориться на обмен. Даже если ради этого придётся отдать гроши, что я накопила Фриде на подарок.

Но как выйти из дома и избежать неприятностей? Сейчас поздний вечер, и хотя я собираюсь пройтись по благополучным районам, нельзя отрицать, что одинокой девушке нечего делать на улице города после заката. Вот если бы я была старушкой…

Внезапная идея пронзает меня так сильно, что я перестаю выгребать пыль из-под кровати: я ведь могу переодеться. Взять вещи у какой-нибудь старой служанки, спрятать волосы, наклониться пониже — кому нужна бабка?

Задумка настолько меня воодушевляет, что я в считанные минуты заканчиваю уборку и мчусь в комнату, куда меня определили после нападения.

Вездерук не помешает мне выйти в город!

ГЛАВА 3. Встречи в городе

«Что, вся столица решила обслуживать бал?» — после седьмого отказа меня потихоньку охватывает ужас, я ухожу всё дальше от дома в надежде, что следующая моя знакомая здорова, свободна на этот день и ещё не подписалась на работу во дворце.

На небе разгорается луна, споря со светом всё более редких фонарей. Дома в респектабельном районе построены из привозного светлого камня, но на улицах, на которые я ступаю теперь, стены домов всё темнее, пятачки садов всё меньше. Патрульные тоже встречаются реже.

Я оглядываюсь по сторонам: старик тянет тележку, две служанки идут, тесно прижавшись друг к другу, тихо бряцают оружием три стражника. Опомнившись, я слегка пригибаю спину и продолжаю изображать старушку. Всё спокойно, но не могу отделаться от ощущения, что на меня смотрят.

«Это просто страх, — уверяю я себя. — Не выдумывай».

На углу впереди масляно блестят листья апельсинового дерева в саду купеческого двухэтажного дома.

«Только бы Лива согласилась», — я прибавляю шаг и сворачиваю в переулок. Мне не раз доводилось по поручению Октазии приходить сюда. Встав на выступ в стене возле калитки, я поднимаюсь на цыпочки, просовываю руку в щель между створкой и балкой, но тяну не вниз, а вверх, нащупываю рычаг. Замок щёлкает, и я торопливо вхожу в сад.

Тихо забрехала собака. Сердце бьётся всё сильнее: «Только бы Лива со мной поменялась». Лёгкая запущенность залитого лунным светом сада напоминает о доме, и я как никогда сильно мечтаю на выходные вернуться домой, посмотреть, как выглядит мой дом и мой сад, обнять маму с папой, Фриду, послушать о её будущем муже…

— Кто? — окрикивает сторож.

— Это Мун из дома Октазии. Я к Ливе.

— Лива уже во дворец отправилась, она там прислуживает нынче.

— О… — Внутри всё сжимается. — Простите за беспокойство.

Под вялое тявканье собак и ворчание сторожа выхожу в переулок.

И Лива тоже не подменит… Ночной воздух холодит кожу, ветер с пролива несёт запах морской воды.

— Что же делать? — бормочу я.

У меня есть ещё знакомые, но живут они дальше, на границе со старым городом, а там не самые спокойные места. И идти далеко, а меня, несмотря на переживания, одолевала накопившаяся усталость, и мышцы ныли.

Калитка приоткрывается, и сторож высовывает бородатое лицо:

— Ты чего тут?

— Думаю, — понуро объясняю я.

— Об чём?

— Нужно найти, кто бы согласился подменить меня на императорском балу. Я готова приплатить сверх того, что дают они.

— О как, — сторож чешет макушку. — А чего так?

— У сестры свадьба будет. Хочу съездить, да вот хозяйка…

— Погоди, щаз спрошу, — сторож прикрывает за собой дверь.

Сердце бешено колотится в приступе надежды: вдруг, вдруг… Хочется сжимать кулаки, но я заставляю себя скрестить пальцы на удачу и, глядя на луну, мысленно умоляю её помочь мне. Время тянется мучительно долго. Надежда охватывает меня, греет изнутри, я уже представляю себя, идущую по дорожке к дому, и как Фрида бросается мне на шею…

Калитка открывается.

— Нет, никто не согласился, — вздыхает сторож. У меня внутри холодеет. А он добавляет виновато: — Прости, что обнадёжил.

— Ничего, — голос дрожит, сердце разрывается. — Спасибо, что попытались.

Не думая ни о чём, кроме тепла, согревшего меня при мысли о семье, я отправляюсь дальше.

Дома возле старого города все сплошь из жёлто-бурого местного камня, светильники горят через перекрёсток, а то и два. Я почти бегу: мне стоит обойти всех как можно быстрее, чтобы не пришлось будить, да и домой вернуться следует до рассвета.

Шаги патрульных и мерное бряцание их оружия гаснут позади. Вновь думаю о доме — мечты озаряют мой путь, окрыляют.

«Дом…» — мысленно повторяю я и вспоминаю домик из белёных булыжников, сладкий запах хмеля, гул пчёл. Я до слёз, до зубовного скрежета хочу быть там, я должна была отправиться утром, а теперь… Это же нечестно! Будто мало того, что я оторвана от семьи, хожу в ошейнике. Почему нельзя позволить мне немного радости? Почему бы не напомнить, ради кого я работаю? С чего Октазия взяла, будто, побывав дома, я стану хуже себя вести? Наоборот, я бы только воодушевилась, вспомнив свободную жизнь.

По щеке скатывается слеза. Почти с удивлением я утираю её. Поднимаю лицо к луне:

— Ну пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь согласится…

В тишине пустынной улицы отчётливо слышатся шаги. Ускоряются. Гремят. Поворачиваюсь: по густой тени покосившихся домов ко мне бежит мужчина. Развевающийся плащ размывает фигуру, от чего кажется, что ко мне мчится призрак. Только призраки не топочут оглушительно. Он выскакивает из тени домов, лунный свет падает на перекошенное гневом крысиное лицо Вездерука.

— Помогите! — я срываюсь с места. — Помогите!

Мои вопли заглушают его топот, я бегу вдоль старых домов с закрытыми ставнями и дверями, с запертыми двориками. Кричу, задыхаясь. И понимаю: нельзя останавливаться и стучать в чью-нибудь дверь, ведь пока мне отроют (если откроют), Вездерук успеет меня убить или оглушить и утащить прочь.

Горло жжёт, воздуха не хватает. Грохот тяжёлых башмаков всё ближе. Я больше не кричу — молча сосредоточенно бегу. Только бы встретились патрульные. Или открытая дверь (поздние гости, запоздало возвращение домой, что угодно). Но облитые серебром луны улицы пусты, все окна тёмные, двери неподвижны — слишком близко запретный старый город, надо уходить от него подальше, к людям. После поворота моя тень несётся впереди меня. И её накрывает тень Вездерука.

— Стой!

Его голос подстёгивает. Зрение сужается до узкого, размытого тоннеля: кривоватая улица, а далеко впереди — желтоватые искры более успешных районов. Если добегу… Горло обжигает болью, меня дёргает назад. Задыхаясь, понимаю: Вездерук схватил плащ. Булавка лопается, я пытаюсь сохранить равновесие, но боком лечу на булыжники, перекатываюсь к сточной канаве.

Приподнимаюсь на руках: Вездерук тоже навернулся, поднимается, бешено глядя на меня:

— П-п-попалась! — выпустив плащ, он тянется ко мне. — Т-варь.

Пячусь, пячусь… Приподнимаюсь. Он прыгает, придавливает ноги:

— Ходила… тварь… дождался… думала, не узнаю?..

— Как ты меня нашёл? — пытаюсь отдышаться, тянуть время, надеюсь на помощь.

— Кара-улил, — шипит Вездерук. — Знаю всех слуг. Х-ходил за тобой. Попалась.

Он задыхается, как и я.

— К-как? — я тянусь назад. — Как?

Он мерзко скалится:

— Умница, сама зашла туда, где никто не поможет.

Отдышался. Но и я тоже. Сухой грохот разрывает воздух, мостовая вздрагивает. Снова грохот в стороне старого города. Вездерук бросает туда взгляд. Резко выбрасываю колено ему в подбородок, клацают зубы. Вой боли. Высвобождаю ноги, снова бью.

Бежать, бежать…

***

На этот раз я в личине наёмника. Не самый безопасный «наряд», хоть ростом я теперь больше двух метров и скорее напоминаю шкаф, чем человека. В широком поясе припрятана серебряная бирка с моим гербом — знак особых полномочий и подчинённости самому мне.

Рядом топает Фероуз в таком же пиратском виде, но он управляется со своим громадным телом не так изящно, как я: он больше маг, чем воин. В рюкзаке на его спине плещется жертвенное вино, две куропатки в клетке то и дело тревожно перекликаются «чирр-чирр», будто предчувствуют свою печальную судьбу.

Тёмные дома старого города напоминают зубы в челюсти старика: крошащиеся, кривые. Дух города ослабел, пора бы сдаться.

Дух города… невольно усмехаюсь.

В те времена, когда я ещё не был Императором, а лишь главой отряда, затем — повелителем пустынных воинов, а дальше полководцем, королём и завоевателем, всех изумляло, как я, не имея ярко выраженного магического дара, умудрялся брать любую крепость, любой, даже самый укреплённый город. Я лишь усмехался (и до сих пор смеюсь), если мои победы приписывали сговору с демонами или духами, ведь это, по сути, правда. Пусть я не продавал ради этого душу, как считают некоторые, но в сговоре участвовал.

Умение подчинить незримого духа города или крепости — вот один из моих ярко выраженных, но тайных даров: почитание духов места давно стало формальностью. Далёкие небесные, подземные и морские боги (вот в их существовании я сильно сомневаюсь, ибо их не видел) давно считаются вершителями судеб, и пока мои противники приносили жертвы и воскуряли благовония им, я под прикрытием Фероуза подкрадывался к цели, захватывал духа места, и тот вынужден был на своей территории подсуживать мне.

Не скажу, что духи сильны, но когда узнаёшь все особенности местности и тайные переходы, расположение сил противника, запасы, численность населения, когда под твоими ядрами стены становятся податливее, огонь твоих стрел воспламеняет быстрее, а источники воды по твоему велению скудеют, победить намного проще.

Дух моей столицы, Викар, очень древний, самый непокорный и буйный, он единственный умеет мне лгать и сопротивляться, он до последнего оставался верен королевской семье, из-за этого осада длилась год, а королева с дочерью сбежали. Именно из-за него я могу сдохнуть раньше времени.

Куропатки в клетке за спиной Фероуза начинают лупить крыльями, верещат, заглушая каменный треск. В свете луны отчётливо видно, как старый дом впереди кренится. Он с грохотом падает на узкую мостовую, наглухо перегораживая улицу. Обломки камней долетают до моих громадных сапожищ.

— Ты как всегда любезен, — ворчу я, уверенный, что падение старого дома устроил Викар.

Интересно, почему он не свалил их мне на голову? Соседние дома тоже начинают трещать и рушиться, перегораживая переулки и соседние улочки. Камни сухо щёлкают, мостовая подрагивает. По ощущениям, обрушился целый квартал. Наконец всё стихает.

— Он тебя обожает, — басит чужим голосом Фероуз.

— О да. — Хочется плюнуть и уйти, но если сейчас отступлюсь, Викар совсем распустится и может даже дотянется до моего белого дворца. — Пойдём в обход.

Фероуз едва слышно вздыхает. Он единственный знает о моих истинных способностях, но даже он не представляет, как сложно с Викаром. Мы ещё далеко от его сердца, но я ощущаю волны ненависти, а виски будто стягивает невидимая рука.

— Мы принесли тебе жертвы, — бросаю я в пронизанный голубоватым светом воздух, в чёрные провалы среди старых камней. — Я пришёл поговорить мирно, заплатить.

И спросить его о принцессе, но сомневаюсь, что он легко согласится её выдать (подозреваю, он должен чувствовать, если она живёт в городе). Но мне есть что ему предложить: снятие запрета на проживание в старом городе. Эти духи мест просто обожают близость людей. Подозреваю, что восемнадцать лет одиночества для старика Викара срок мизерный, но попробовать стоит.

— У меня для тебя интересное предложение, упрямец. — Мысленно ругаясь, я разворачиваюсь и шагаю вниз по улице.

— Чирр-чирр, — трепещут куропатки.

Я зол, очень зол. Я завоевал страну, но не сердце её столицы. Фероуз бурчит себе под нос, заковыристые ругательства нашей родины не раздражают, а греют. Оглядываю дома, выискивая более крепкие здания: получить по голове не хочется. Фероуз, конечно, может меня прикрыть, но зачем рисковать?

Над старыми домишками показываются крыши домов нового города.

— Стой! — визжит мужчина. — Стой!

Топот ног. Фероуз вскидывает руку, на кончиках пальцев разгорается пламя. Жестом останавливаю его: к нам кто-то бежит по перпендикулярной улице, но их, судя по звуку, двое: маленький и большой. Скорее всего, ограбление, нападение или муж решил проучить непокорную жену. Какая-нибудь не относящаяся к нам глупость.

— Следи за Викаром, — велю я и, положив ладонь на рукоять, выхожу на перекрёсток.

Лунный свет мерцает на светлых волосах девушки. Она смотрит через плечо на преследователя. Я узнаю обоих и от неожиданности ничего не делаю. Так и не глянув вперёд, Мун врезается в меня со всего маху. Я сгребаю её в охапку, не давая упасть.

Ильфусс — или как его там — резко тормозит и чуть не падает. Сипло дыша, опирается на колени и волком смотрит на меня:

— Она моя, отдай.

— Уже моя. — Надменно смотрю на него сверху вниз.

Часто вздымающаяся грудь Мун давит на запястье и ладонь. Девушка хрипит и дрожит, но уже пытается вырваться.

— Она моя собственность, — шипит Ильфусс, его рука подрагивает, будто он с трудом сдерживается, чтобы не схватиться за висящий на поясе нож.

Чувствую, как сзади выступает Фероуз. Злобно зыркнув на него, Ильфусс пятится. Оказавшись на расстоянии шагов в двадцать, вопит:

— Отпусти её! Иначе расскажу страже! Вас будут искать за кражу собственности! — он аж подпрыгивает. — Я вас запомнил!

— Да пожалуйста, — смеюсь я и, крепче притискивая Мун, разворачиваюсь.

Щурясь, Фероуз слегка поводит рукой. За моей спиной что-то металлическое падает на мостовую. Понимаю: тот идиот нож метнул. Отчаянный малый. Смотрю на вырывающуюся Мун: не повезло девчонке заполучить такого беспокойного поклонника.

— Уймись, — тяну её под прикрытие домов, хотя Ильфусс улепётывает прочь, его шаги стихают. — Я не причиню вреда.

— Отпустите, — всхлипывает она. — Пожалуйста. Я отдам всё, что у меня есть.

Фероуз поднимает взгляд от её кожаного ошейника долговой рабыни на моё лицо, и мы усмехаемся друг другу.

— Ничего твоего мне не надо, — я ставлю её посередине улицы, подальше от домов, которые Викар при сильном желании может пошатнуть. — Только не убегай, тут одной опасно.

Отпускаю. Мун смотрит исподлобья, её глаза кажутся тёмными. Щёки блестят, но она не рыдает, лишь пару раз судорожно всхлипывает. Недоверчиво нас оглядывает, явно ища возможность убежать. Мы выглядим наёмниками и сущими демонами. С её раскрасневшегося лица сходит кровь. Похоже, поняла, что от нас не сбежать при всём желании. Наверняка в её очаровательной головушке проносятся пошлейшие сцены с участием меня, её и Фероуза, мысль об этом обдаёт жаром: я не прочь с ней повеселиться, не будь она так этим напугана.

— Ты чего ночью в старом городе забыла, девочка? — Я не подхожу, чтобы не пугать её ещё больше. — Что тебе здесь надо?

— У-убегала, — она вытирает слёзы, смотрит исподлобья.

Сейчас она ростом едва дотягивается до моего солнечного сплетения.

— Не через весь город же ты от него бежала, — замечаю я, вспоминая расположение дома Октазии. — Вас бы стражники раньше остановили. Что ты делала в этом районе? Ты разве не знала, что старый город посещать запрещено?

— Но вы-то здесь… — лепечет она и шагает назад.

— Не смей убегать!

Вздрогнув, она застывает, только кончики пальцев дрожат, и на щёку вновь вытекает слеза.

— Господин, — мягко, насколько позволяет бас, напоминает Фероуз, куропатки отзываются резким «Чирр». — Луна на исходе.

Поднимаю голову к небу: пора бы двигаться дальше, иначе не успею закончить ритуал до утра. Мун бросается прочь, но я в три прыжка настигаю её, хватаю за плечо и проворачиваю:

— Ты с ума сошла? Мало тебе неприятностей?

Мертвенно-бледная, она дрожит в моей лапище.

— Прости, — я разжимаю исполинские пальцы, и она, закусив губу, сжимает плечо. — Мы не причиним тебе вреда. Что ты тут делаешь? — Никогда не понимал женщин: надо совсем не иметь ума, чтобы выйти из дома, когда только что выгнанный из-за тебя человек может быть рядом. — Хозяйка послала?

В первое мгновение Мун отрицательно дёргает головой, но быстро начинает кивать:

— Да-да, и она ждёт моего возвращения, если не приду — будет меня искать. Она из благородных, стражники отнесутся серьёзно. И богатая. Может меня выкупить.

Октазия-то? Как же, держи карман шире. Но в её щекотливой ситуации такая ложь — надежда. Её откровенно трясёт. Похоже, наши расспросы ни к чему толковому не приведут. Вновь смотрю на ровный диск луны. Поворачиваюсь к Фероузу и протягиваю руку:

— Давай поклажу. А её проводи до дома в целости и сохранности. Встретимся на выходе.

Фероуз таращит глаза, смотрит на меня, на сжавшуюся девчонку.

— Я не могу, — бормочет он. — Я должен тебя охранять.

— Справлюсь. Это приказ, — я помахиваю пальцами. — Давай вещи.

Он пронзительно смотрит на меня.

— Приказ, — повторяю я, ловя на себе недоуменный взгляд Мун.

До чего же она хорошенькая. Скольжу взглядом по её точёной фигурке, аппетитной даже в простой одежде. Может, ну его, Викара?

— Сколько ты хочешь за ночь? — неожиданно спрашиваю я.

Мун вспыхивает до кончиков волос:

— Я не продаюсь, — она пятится, Фероуз удерживает её за плечо мягко, но настойчиво.

— Я заплачу очень много, — поднимаю плащ, демонстрируя туго набитый кошель. — Всё по-честному?

Она с трудом сглатывает и отчаянно мотает головой. Не скинуть ли личину, чтобы была посговорчивее?

— Послушай, я… — делаю шаг к ней. Сзади с треском падает дом. Разворачиваюсь. — Уймись!

В лунном свете кружится пыль. Тяжело дыша, разворачиваюсь к Фероузу и вновь протягиваю руку:

— Давай вещи.

Викар невыносим! Ярость заставляет забыть об упрямой девчонке, я стягиваю с плеч Фероуза пожитки:

— Домой её проводи, — надеваю рюкзак. — Встретимся позже.

Клокоча от гнева, направляюсь в соседний переулок.

ГЛАВА 4. Девушка, заинтересовавшая Императора

Оглядев возвышающегося надо мной громилу бандитского вида, я чуть не умерла со страху. Видят боги, я была близка к тому, чтобы обмочиться. Но, невзирая на ужас, понимаю — наёмники странные. Их речь слишком мягка, в ней при всей столичной грамотности проскальзывают южные тягучие переливы (возможно из-за акцента и сходства ситуации, из-за того, что он тоже пах корицей, показалось, будто главарь взглядом и манерами смахивает на старшего мага Фероуза, спасшего меня от Вездерука в прошлый раз).

Я ждала, что они воспользуются моей беззащитностью или продадут в настоящее рабство. Когда главарь стал предлагать деньги, я уже прощалась с невинностью, но обрушение старого дома вновь спасло меня. Повезло!

Второй наёмник (или бандит, что порой одно и то же), с интересом меня оглядывает. В его взгляде чувствуется сила и готовность остановить меня, если попробую сбежать. Смотрю на дом, за которым скрылся огромный главарь с мощными руками, в которых, несмотря на ужас, я чувствовала себя почти уютно. Шаги и воркотня потревоженных куропаток стихают.

— А куропатки зачем? — шепчу я.

— Не твоё дело. Иди, я должен проводить тебя до дома. Шевелись.

Недоверчиво смотрю на него снизу вверх, на массивный подбородок с короткой бородой. Неужели меня в самом деле только проводят? Как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой. Скорее уж поверю, что он треснет меня по голове и утащит в притон. Но иду.

— Не бойся, — басит наёмник, топая сапожищами. — Приказа я не ослушаюсь и доставлю тебя в целости и сохранности.

— Я ещё девушка, — нервно поясняю я. — Ты…

— И это не трону, — усмехается он. — Если сама не захочешь.

— Не хочу! — подпрыгиваю я и оглядываюсь через плечо. Наёмник подёргивает бороду. Краснея, уточняю: — Что-то не так?

— Я должен быть с ним.

— Так идите, я сама дойду.

— Он терпеть не может, когда его не слушаются.

— Пересидите где-нибудь, потом скажете, что проводили.

— Не хочу лгать. Он не любит это ещё больше, чем непослушание.

— Суровый, — буркаю я и топаю дальше.

Чувствую взгляд на спине. Со всех сторон уже жилые дома, но ставни и ворота закрыты, да и… не думаю, что смогу убежать от такого великана. Потираю плечо, за которое меня схватил главарь — точно будут синяки.

— Сколько тебе ещё до выкупа? — наёмник отстал на полшага, но сверлит взглядом спину.

Я так сосредоточилась на своих ощущениях, на ожидании внезапного удара, что не сразу понимаю, о чём он. Наконец отвечаю:

— Семь полновесных серебряных. Плюс деньги за питание, одежду и проценты.

— Одна ночь с ним позволит тебе выкупиться. Всё будет честно. Можно даже с контрактом. Сто полновесных серебряных.

У меня дыхание перехватило: такие деньжищи! Сбившись с шага, продолжаю путь. Эти деньги помогли бы не только выкупиться мне, но и выкупить часть земли, занятой нашей семьёй. Эти деньги бы изменили всё… но… как я изменюсь после такого заработка? Как после этого смотреть людям в глаза? Я же сгорю со стыда.

— Не думаю, что смогу с этим жить.

— Со ста серебряными? С ними очень легко живётся.

— Совесть не купишь.

— О, это утверждение наивной девушки: всё продаётся и покупается, нужно лишь предложить правильную цену. Сто пять полновесных серебряных. Мой господин искусный любовник и занимает высокое положение в обществе, любая женщина почла бы за честь предложение разделить с ним ложе. Тебе же предлагается плата. Высокая. А если понравишься ему — он тебя одарит золотыми браслетами.

Они точно южане (хотя и не выглядят ими, слишком светлые), это у них там принято любовницам браслеты дарить. Высокое положение в обществе… может, он из свиты самого Императора (он много своих соотечественников в столицу притащил).

— Не глупи, — с нотками раздражения отзывается мой невольный спутник. — Могу накинуть ещё десять монет, но это уже явный перебор.

Его попытка сторговаться помогает тугому узлу страха, засевшему во внутренностях, развязаться: скорее всего, они и впрямь не бандиты (те бы церемониться не стали).

— Не упускай такую возможность, девочка. Ну посуди сама, что тебя, нищую, ждёт в будущем? Работа да мужлан какой-нибудь, который будет драть тебя в постели за мизерное вознаграждение. А тут у тебя есть возможность насладиться искусными ласками на шёлковых простынях, ещё и заработать на этом. А если господину очень понравится, ты озолотишься.

— Я бы хотела, чтобы всё было по любви. Даже если я не получу за это ни монетки.

— О глупая женщина, зачем боги дали тебе красоту? Зачем Шенай поцеловала тебя в колыбели? Только чтобы ты бездарно растратила свои прелести? О…

Пустынную богиню страсти Шенай особенно почитали содержанки и проститутки, шествия в её честь устраивали…

— С чего бы Шенай меня целовать? Я не в пустыне родилась. — Я уже думала, как оторваться от своего охранника: если он предложит плату за меня Октазии, она превратит мою жизнь в кошмар.

— Шенай добра, она целует детей чужих народов, чтобы они тоже были прекрасны. Прояви уважение. Сто двадцать монет.

Смотрю по сторонам: квартал знакомый, но никакой возможности улизнуть, никакого лаза или узкого переулка, в котором мог бы застрять идущий за мной громила. Если он не дурак, он уже сообразил, что проще перекупить мои долговые обязательства. Конечно, по ним я не обязана отдаваться хозяину, но так меня могут увезти из страны или заставить пользоваться дорогими вещами, которые впишут в стоимость долга, навечно превратив в рабыню. И это только мягкие методы…

— За сто двадцать монет можно купить много женщин, — продолжаю высматривать пути отступления. — Почему бы не купить тех, кто умеет это делать? Зачем вашему искусному господину какая-то неумеха?

— Не знаю, но он пожелал тебя. Подкупить захотел — это редкость.

О, так у его искусного хозяина ещё и проблемы с этим самым, раз он редко хочет. А этот хмырь просто выслужиться хочет. Вновь смотрю по сторонам. В конце улицы какое-то движение. Сердце обмирает: неужели патрульные?

— Последние лет десять он даже не участвует в выборе наложниц.

Можно подумать, мне есть до этого дело. Соглядатай продолжает:

— Нехорошо, когда мужчина пускает в свою постель женщин без душевной к ним склонности.

— Когда так делает женщина — это тоже нехорошо.

Он возмущённо отзывается:

— Мой господин прекрасен и искусен! Если узнаешь его, склонность обязательно появится. К тому же ты женщина, ты создана услаждать мужчин.

Патрульные приближаются, я почти слышу мерное бряцание оружия.

— Так что пойми: я не успокоюсь, пока ты не согласишься…

— Ааа! — я мчусь к стражникам. — Убивают! Спасите! Помогите!

Патрульные выхватывают мечи, изумлённо глядят на меня, за мою спину. Бросаться на защиту не спешат, но я сворачиваю в подворотню и мчусь со всех ног.

— Воровка! — кричит опомнившийся провожатый.

Снова поворачиваю, бегу-бегу, ныряю в переулки, закутки. Сердце барабаном стучит в висках, пот застилает глаза. Мышцы горят, но я бегу, пока не оказываюсь в знакомой лавке. Хозяйка меня знает. Говорю, что на меня напал мужчина, какой-то из благородных, попытался взять силой, и она прячет меня в своих комнатах над лавкой. Её травяной чай помогает успокоиться.

Только когда я пробираюсь в просыпающийся дом Октазии, до меня доходит: если эти мужчины благородные, то они окажутся среди гостей на балу, который мне придётся обслуживать.

Ужас сковывает меня ледяными объятиями. Что же делать, чтобы не попасть во дворец? Может, выпить отравы? Сильно пораниться? Надо обдумать и такие варианты.

***

Викар — тёмно-лиловый осьминог размером с дом. Призрачное тело покрывают светящиеся голубые контуры-круги, они мерцают и сжимаются. Духа вижу только я. Он лежит в котловине старого фонтана, поставленного на месте источника, вокруг которого когда-то образовалась стоянка, превратившаяся в деревню, затем город, а позже в столицу одноимённого королевства Викар. В наказание ему, а не по глупой прихоти, я велел отстроить новый Викар и запретил жить в старом.

В новом Викаре только зарождается дух, он слаб и живёт в моём дворце. А эта жирная гигантская тварь сидит здесь и ставит мне палки в колёса.

— Я к тебе по-хорошему, а ты мне дом решил на голову опрокинуть, — качаю головой. — Мы же договорились.

Огромные глаза, в черноте которых светится отражение луны, неотрывно смотрят на меня. Щупальца приходят в заметное только по перемещению кругов движение. Голос духа напоминает рёв штормового моря:

— Ты слишком самонадеян, сын пустыни: я не хотел тебя задеть. Ты мне не нужен.

Взмахиваю рукой:

— Ты решил от нечего делать немного изменить планировку?

— Возможно и так.

— Кому ты это рассказываешь? Я знаю, сколько сил нужно духу, чтобы проделать такое с домами. У тебя была какая-то цель.

— О, неужели сын пустыни полагает, будто я расскажу? — в рёве моря слышится издёвка.

— Мне плевать на причины.

Я лгу, но у меня куда более важная цель. Снимаю рюкзак и отстёгиваю кувшин с жертвенным вином из винограда, пряностей, золотого и костяного порошков. Своей силой изменяю его и швыряю в духа. Кувшин разлетается вдребезги, вино вспыхивает, превращаясь в дымную пищу духа. Викар горд, но голод делает своё дело, его щупальца судорожно хватают сочащийся дым, впитывают. Интересно, много ли осталось людей, способных, как и я, накормить духа?

— У меня к тебе предложение, — беру клетку с куропатками.

Они жмутся друг к другу. Смотрю в чёрные глаза с лунными бликами, предчувствуя отказ: в них ненависть, сколько бы я ни кормил.

— Помоги найти принцессу, и я вновь заселю старый город.

Викар судорожно дёргается, кольца вспыхивают, смещаются, жмутся, щупальца перекатываются.

— Какую принцессу? — рокочет морской голос.

— Ты понял, какую. Не прикидывайся дураком. Ты помог увести её от меня. Хотя я клялся оставить её и королеву в живых, окружить их достойными почестями, — просыпается застарелая злость, и голос предаёт меня, повышаясь и наполняясь тягучими звуками пустынного наречия. — Она сейчас в городе?

— Сын пустыни, я не отвечу на твой вопрос, даже если применишь силу.

Он сжимается на дне котловины, поверх края выглядывает конус макушки и один глаз.

— Я не причиню ей вреда. Я хочу выдать её за своего сына.

— А твой сын этого хочет? Хочет ли этого принцесса?

— Уверен, они прекрасно поладят. И после моей смерти она станет императрицей. Разве ты не хочешь, чтобы старая кровь вернулась на трон?

— Мне надо подумать. — Викар показывает второй глаз. — А пока покорми.

Хочется рычать, но… духи они такие. Особенно этот, самый огромный из встреченных мной. Даже сила не может подчинить его полностью. В раздражении я сгребаю дёргающихся куропаток за шеи и, изменив магией, швыряю Викару пылающую призрачную плоть. Щупальца мгновенно утягивают птиц вниз. Раздаётся чавканье. Чёрные глаза неотрывно следят за мной.

Даже дойдя до границы старого города, я чувствую их тяжёлый взгляд.

Первым оказавшись на месте встречи, сажусь на кромку фонтана. Хрустальные капли мутят воду, скрывая за рябью блестящее дно. Гнев постепенно уходит, сменяясь воспоминаниями о Мун.

Что она делала в столь поздний час возле старого города?

Постепенно недоумение вытесняется мыслями о её внешности. Её упругая грудь так грела руку. А её губы — целовал бы и целовал. И обнимал бы гибкую талию, гладил бёдра — до чего соблазнительная девчонка. Интересно, за сколько она пойдёт ко мне в наложницы?

Тяжёлую поступь преображённого Фероуза слышу издалека, разворачиваюсь: он неспешно приближается, и по выражению лица видно, что что-то не так.

— Она сбежала, — сразу предупреждает Фероуз. — Когда стражники проходили, заверещала и сбежала.

Усмехаюсь. И он облегчённо выдыхает. Присаживается рядом. Вместе смотрим на розовую кромку над плоскими крышами простых глинобитных домов.

— Рад, что не сердишься, — признаётся Фероуз.

— Женщины слишком непредсказуемы… Может, Викар тоже женщина?

— Ничего не сказал?

— Обещал подумать. Но если принцесса не в столице, от него мало прока… — вздыхаю. — Ещё пара таких балов, и я эти праздники возненавижу.

— Ты и так их не особо любишь. Почему бы не объявить поиск принцессы без всех этих балов.

— Я же говорил, моим добрым намерениям могут не поверить и спрятать принцессу, а так, когда цель бала — найти принцу невесту, ей выгодно попробовать соблазнить Сигвальда, чтобы получить корону предков.

— Да… но это так разорительно!

— И не говори, — отмахиваюсь. — Казначеи скоро поседеют. Одно утешает: народу это вроде как нравится… — смотрю на свои руки и почему-то вспоминаю Мун. — Та девушка…

— Можно обыскать дома возле места, где она сбежала, поспрашивать…

— Это Мун. Она служанка Октазии.

— Вы уже встречались?

— Под твоей личиной. Гнавшийся за ней идиот — бастард брата Октазии. Ильфусс. Его стоит прижать, чтобы не распускал руки.

— Да, конечно… Девушку привезти?

«Я не продаюсь», — прозвучал в мыслях её звонкий испуганно-оскорблённый возглас.

— Если захочет, — поднимаюсь, и Фероуз встаёт следом за мной. — У меня достаточно женщин, чтобы не возиться с какой-то почти рабыней.

— Да, конечно.

Мы идём по просыпающемуся городу, и приятные мысли о Мун, предвкушение встречи с ней сменяется тошнотворным ужасом перед тем, что и на предстоящем балу поиски закончатся ничем.

Я стараюсь не думать о том, что принцессы в империи может просто не быть.

***

Усталость подкашивает ноги, превращает руки в безвольные плети и убивает разум. Только осознание, что после ночной беготни телу требуется пища, заставляет впихивать в себя сладковатую кашу. Хочется положить голову на стол и уснуть. Может даже навсегда.

Гул разговоров и звон посуды не утихает ни на секунду, мне он кажется жужжанием пчёл. Пчёлы летают над ароматными цветами хмеля, жужжат, жужжат, вечно залетают в дом, пугают Фриду… Я иду по дорожке, и пчёлы жужжат, Фрида выскакивает на крыльцо и распахивает объятия:

— Мун, ты приехала!

— Я бы ни за что не пропустила твою свадьбу! — бегу к ней, её руки тянутся обнять…

— Мун! — чужой голос. Меня встряхивают, открывая от стола. — Мун, просыпайся.

Моргая, оглядываюсь: завтрак закончился, кухарка потягивается рядом. Её помощницы складывают посуду в деревянные кадушки. Еле поднимаюсь и волоку отяжелевшие ноги к ним.

— Эй, — окликает кухарка. — Тебе же сегодня во дворец.

— Уже? — столбенею я.

— А то!.. Ты, часом, не приболела?

— Да. Совсем плохо, — я оседаю на скамью и роняю голову на стол. — Кажется, я что-то подцепила.

— Или всю ночь не спала, — буркает сзади старушка, желавшая меня сосватать.

Она бы со вчерашним «бандитом» нашла общий язык.

— Я заболела, — с самым несчастным и убитым видом я покидаю кухню и плетусь в поисках Октазии: грохнусь перед ней в обморок, пусть видит, что до дворца я не доберусь. Слуги снуют туда-сюда, мне их движения кажутся немыслимо стремительными. Все готовят хозяек к балу, к возможности породниться с императорским родом.

И хотя настроена я решительно, мне страшно. Не уверена, что Октазия не устроит что-нибудь такое, что заставит меня стрелой мчаться во дворец. Например, припишет к долгу потери от неполученной за мою работу оплаты. Так что надо очень убедительно изобразить болезнь… За лекаря и лекарства она тоже долг припишет… Может, поработать во дворце — неплохая идея?

Застываю посередине коридора, пытаясь затуманенным разумом просчитать последствия отказа от работы во дворце. Даже если бы я слегла с болотной лихорадкой, Октазия меня бы со свету сжила за упущенный доход. И не исключено, что столько слуг она отдаёт во дворец, желая сделать нас своими соглядатаями и союзниками.

Мимо проносятся девушки с бальными нарядами. Ноги подкашиваются, прислоняюсь к холодной стене. Дышать тяжело. Слишком устала, слишком испугана. Так хочется к маме. Наворачиваются слёзы: хочу домой, подальше от этого проклятого города, от Октазии.

— Мун, ты в порядке? — Новенькая служанка касается моего плеча. — Там внизу уже собрались. Минут через пять выходим.

— Куда?

— Во дворец. Там пропуск… Ты ведь тоже должна идти… Или ты заболела?

— Я… — Работа на балу сократит время долгового рабства на неделю. Здесь меня ждут упрёки Октазии. Где-то рядом караулит Вездерук. Сглотнув, шепчу: — Уже иду. Просто не выспалась.

Нас будет несколько сотен слуг, я постараюсь взять работу на кухне и не высовываться из служебных помещений. А ещё оденусь, как старушка, и буду неопрятна — вероятность, что я кому-нибудь приглянусь, ничтожно мала.

ГЛАВА 5. В императорском дворце

Когда меня только привезли в Викар, первый месяц Октазия не отпускала меня в город. Вышла я только через два месяца — столько времени потребовалось, чтобы смириться с новым положением и тоской по дому.

Новый Викар был прекрасен, хотя и не трогал душу. Дворец я видела лишь издалека, самое близкое — подходила к началу широкой мощёной дороги в гору, на которой он блистал. И вот теперь я поднялась по мраморному пути с остальными слугами и увидела белый дворец во всей красе мощных стен и вязи куполов, резных арок, колонн, статуй и прекрасного сада.

А затем вошла в сумрачные глубины служебных помещений: распорядитель, оглядывая свежеприбывших, сортировал нас по внешности, отправляя более симпатичных во дворец. Мне не повезло, хотя я надеялась попасть в число тех, кого оставили в городе для мероприятий на открытом воздухе: приглашённых было столько, что даже императорский дворец их не вмещал. Интересно, как принц собирался выбрать девушку в такой толпе?

Итак, я благополучно оказалась во дворце, упросила приписать меня к кухне, юркнула на склад, из которого выносили мешки с мукой и, спрятавшись за ящиками, наконец-то задремала.

***

— Такое чувство, что дворец штурмуют, — говорю я, услышав тихие шаги Фероуза.

В окно, на подоконник которого я опираюсь, видно растекающихся по саду девушек. Я сочувствую Сигвальду, вынужденному изображать, будто ищет возлюбленную среди гостей. Фероуз выглядывает и кивает:

— Даа. Настоящий штурм. Мун здесь.

Мне становится немного тепло от этого известия, я оправляю тяжёлый алый плащ со львиной головой на левом плече. Угораздило же меня придумать такое геральдическое украшение, совсем был больной на голову, не думал, как неудобно таскать это на себе, и это сейчас, когда я в расцвете сил, а если состарюсь?

Если доживу до старости — мысль обжигает, хочется вина.

— Значит, согласилась, — самодовольно ухмыляюсь я.

— Мм… — теребя бороду, Фероуз искоса смотрит на меня. — Нет. Вчера я предлагал и она отказалась. А сегодня, когда отправился к Октазии сделать предложение в своём высоком статусе, девушка уже отбыла во дворец в числе прочих слуг. Она отметилась у дежурного, но… пропала.

— Так найди её!

— Я оставил описание стражам, как только её найдут — проводят ко мне.

Потираю переносицу

— Прости, не стоило повышать голос. Понимаю, ты сделал всё возможное. Эти балы меня убивают.

— Не они, проклятие.

— Да. Проклятие. — Запрокидываю голову, провожу пальцами по диадеме с крупными рубинами. — Императорская корона тяжела… Разбойником быть веселее.

Фероуз смеётся:

— Я говорил, что ностальгия замучает. Но ты не умеешь останавливаться.

— Не умею. И другие не умеют ни останавливаться, ни доверять. Я мог бы быть верным полководцем, но когда всякий хозяин и сосед, убоявшись твоей славы, пытается убить, нет иного выбора, кроме как самому стать хозяином и избавиться от зубастых соседей, — вновь смотрю в окно: нарядные девушки, щебеча и осматриваясь, рекой текут в просторные залы. — Сколько же в империи девушек на выданье?

— Да, по результатам переписи всё выглядит не так… масштабно.

— Кажется, я старею.

— Неужели?

— Иначе с чего бы столько прекрасных дев вызывают у меня ужас, а не радость и предвкушение? — Я снова поправляю тяжёлый плащ, золотой обруч с алыми камнями, широкий пояс шаровар и кинжалы. — И да начнётся бой.

— Удачной охоты.

Первым выхожу из покоев, спиной ощущая присутствие и поддержку соратника и друга.

***

— Уже моя, — громила крепко держит меня в руке, взмахом другой руки отшвыривает Вездерука во тьму. Запах корицы. Сила, исходящая от мужчины. Он возвышается надо мной, но я не вижу его лица. — Моя.

Меня обдаёт жаром. Просыпаюсь в кромешной тьме. Холодно, душно. Сердце переходит на бешеный стук, пока не соображаю: я в кладовке. Сама же сюда влезла. Окон нет, тихо. Не представляю, сколько проспала.

Сажусь. Спать на полу на старых мешках — не самая удачная идея. Зато наконец чувствую себя почти бодрой. Только вот… я должна помогать готовиться к балу. Ох и влетит мне! Судя по тому, как хорошо выспалась, отсутствую я долго.

Впрочем, нас много, есть шанс, что удастся отговориться работой на другом участке. Или сослаться на то, что меня заперли в кладовой?

В темноте приглаживаю волосы, расправляю скромное платье. Только бы всё обошлось.

Натыкаясь на ящики и мешки, пробираюсь к двери. С замиранием сердца тяну скобу ручки — приоткрывается. В свете редких светильников узкий коридор выглядит удручающе мрачно. Прислушиваясь и приглядываясь, понимаю, что практически не помню, как забрела сюда, кому меня поручили.

То есть я торчу в каких-то дворцовых подземельях и не понимаю, куда идти. Просто прекрасно.

Коридор и влево, и вправо выглядит одинаково. Кажется, пришла я с правой стороны. Двигаю в ту сторону. Шагов через сто замечаю в стене проём на лестницу. Она уходит вверх.

Оглядываюсь: никого. Тихо.

Неужели бал уже начался?

Пытаюсь вспомнить, говорили ли мне что-нибудь о месте работы — без толку. Ладно. Начинаю подниматься. У первого встречного спрошу, где искать распорядителя.

Дворец новый, но ступени потёртые, есть надежда, что я попаду в важное служебное место. Зябко ёжусь.

Первая встреченная мною дверь заперта. Под ложечкой сосёт, но возвращаться вниз не хочется, и я вновь двигаюсь вверх. Возле третей запертой двери мне становится совсем не по себе, но в то же время тянет подняться выше — вроде инстинкта, как влезть на дерево, когда за тобой кто-то гонится.

«Ладно, поднимусь ещё на этаж, и если там закрыто — вниз», — я вновь поднимаюсь выше. Толкаю следующую дверь. В первый миг она стоит на месте, но едва отпускаю ручку, в створке что-то щёлкает. Толкаю вновь — и она открывается.

Весело играет музыка.

Коридор ярко освещён и богато обставлен. Великолепная резьба оторочила широкое окно в конце коридора. В него видно чернильное небо с диском луны. Ничего себе я спать!.. Свадьба Фриды наверное уже началась.

Музыка несётся из окна. Наверное, оно выходит на внутренний двор, где сейчас веселятся гости. Сердце сжимается от странного, неясного чувства. Невыносимо хочется взглянуть хоть одним глазком на императорский бал, на избранных гостей и их наряды.

Выступаю из своего убежища, иду к окну. Пламя открытых светильников подрагивает на ветру. Щёлк! — дверь за мной закрылась. Ладно, гляну в окно и назад.

Сотни гостей заполняют огромный внутренний двор. Разноцветное пламя в переносных очагах раскрашивает стены и игривые фонтаны в голубой, алый, пурпурный, зелёный. Белый дворец пылает красками. А знатные девушки и их семьи сверкают нарядами и драгоценными камнями. На возвышениях музыканты наигрывают весёлые звонкие песни.

Невероятно.

Плотное скопление девушек выдаёт положение принца: светлые кудри стягивает простой золотой обруч. Принц производит впечатление гибкости, о таких говорят — как виноградная лоза. Белая рубашка, голубой широкий пояс и шаровары с золотой вышивкой выгодно подчёркивают мышцы и пропорциональность фигуры. В шаге от него Фероуз флиртует с девушками, но стоит принцу сдвинуться — тоже перемещается.

В открытые ворота втекают люди, и на площади перед дворцом горят жаровни, столы ломятся от фруктов и сладостей. С подносами снуют слуги. Стража прогуливается, не снимая рук с изогнутых мечей. Везде с удивительной размеренностью встречаются маги в чёрных с белыми звёздами балахонах.

Шаги я различаю, когда они звучат совсем близко. Вздрагиваю.

— Эту?

Поворачиваюсь. Сердце бешено стучит. Один из двух стражников рычит:

— Хватай её!

Бросаются ко мне, я — к двери на лестницу. Один спотыкается на повороте и с матами падает. Долетаю до дверцы, толкаю — заперто. Лечу дальше. Пламя светильников дрожит.

— Стоять! — Топает стражник, бренчит меч. — А то хуже будет!

Впереди поворот, ныряю вправо и врезаюсь в чью-то широкую крепкую грудь, в запах корицы. Стражник вылетает следом за мной — и тишина. Сильная рука обхватывает меня за плечи, не давая поднять взгляд.

— Можете идти, — сильный, рокочущий голос с тягучими южными переливами.

У меня ослабевают колени, мурашки разбегаются по коже. Нечем дышать.

— Старший маг… — неуверенно произносит стражник.

— Это был мой приказ, — спокойная, порабощающая уверенность.

Тихо скрипит доспех. Стражники уходят чеканным шагом. Рука на моих плечах даёт мне немного свободы. Сосредоточившись, вижу чёрный шёлк рубашки.

— Мун, спасение тебя от преследователей становится традицией, — он запускает пальцы в волосы у меня на затылке и заставляет посмотреть на себя. Взгляд ярко-зелёных глаз меня парализует. — Не то что бы я был против, когда ты ко мне прижимаешься…

Я должна что-то сказать, поприветствовать, поклониться, но я просто смотрю в лицо Императора: смуглая кожа, волевой подбородок, почти тонкие, но чувственные губы и зубы белоснежные, точно лучший жемчуг. На высокой острой скуле едва заметный короткий шрам. Густые длинные ресницы очерчивают глаза точно подводкой, ровные густые брови. Густые чёрные кудри рассыпаны по широким плечам. Вблизи он кажется ещё сильнее, чем издалека на своём массивном троне.

— А… — стою с приоткрытым ртом, снова и снова разглядывая Императора и понимая, почему ему не отказывают. Даже не потому, что он Император: он просто невероятно красив вызывающей, яркой, подавляющей красотой. Вот уж кого точно Шенай в колыбели поцеловала. И похоже, не один раз. — А… разве мы… встречались?.. Откуда… имя…

Он улыбается, и в травянистой зелени глаз сверкаю весёлые искры:

— Я выглядел иначе: Фероузом, потом громилой с бандитской внешностью.

Хочу, но не могу глубоко вдохнуть. Пальцы Императора мягко массируют затылок, от них растекается огонь, спускается по позвоночнику. Ничего не понимаю. Тело непривычно тяжелеет. Что со мной? Снова пытаюсь говорить:

— А…

Он наклоняется. Горячее дыхание касается моих губ, чужой язык скользит по ним, между ними. Мелкая дрожь зарождается в теле, невыносимо жарко. Губы соприкасаются, мои сминаются, подчиняются его губам, и вот я уже целую в ответ.

Император пятится, увлекая за собой, сместив ладонь с затылка на талию. Я не иду — он буквально несёт меня, одной рукой прижимая к горячему телу и ещё более горячему паху. В руке, которой он толкает одну из дверей, что-то блестит, но я не могу сосредоточиться — чужой язык орудует в моём рту.

Мы ныряем в сумрак комнаты. Сквозь ажурную решётку проникает разноцветный свет. Император отбрасывает изящную диадему в драгоценных цветках на столик и обнимает меня обеими руками. Чувствую себя маленькой в его объятиях. И горячей. Не знаю, что происходит, но кожа горит, каждое прикосновение сводит с ума, хочется целоваться, и я неловко пытаюсь подстроиться.

А Император всё пятится. Не успеваю опомниться, как оказываюсь на софе возле столика с большой вазой, полной лилий. Шёлк обивки и подушек холодит, Император нависает надо мной, прижимает к софе, ловко помещаясь между ног. Жаркие губы скользят по моей шее, через ошейник, к невероятно чувствительной груди, горящей под ласкающими её пальцами. Внизу живота настоящий огонь, а когда между ног ложится рука, с губ срывается невольный стон, я выгибаюсь.

— Ну вот, а ты не хотела, — насмешливо-сипло шепчет Император в ключицу. — Сладкая…

Его пальцы скользят и надавливают, всё настойчивее проникая внутрь, и на смену огню приходит холод ужаса перед тем, что последует. Предложения оплаты вспыхивают в памяти с тошнотворной ясностью. Я — лишь одна из многих, кого Император хочет купить для сиюминутного удовлетворения. От этих мыслей тело цепенеет.

В этом состоянии одуряющей опустошённости я смотрю, как Император рывком освобождает мою грудь из плена платья. Истёртая ткань расходится, трескуче разрывается до подола, ещё рывок — и подол тоже разделён надвое. Император окидывает меня жадным взглядом и оттягивает из-под широкого алого пояса кромку шаровар. Высвобождённая плоть направлена на меня. Он… он слишком большой, я задыхаюсь, глядя на него и пытаясь представить, как это всё может уместиться внутри меня. Стискиваю колени, но Император уже между них.

Наклоняется к груди, обхватывает торчащий сосок губами и втягивает. Обжигающее прикосновение его плоти к бедру заставляет вздрогнуть. Всё заволакивает туман, я вся сжалась в ожидании. Вновь рука опускается между ног, гладит, раздвигает… сейчас…

Одурев от ужаса, хватаю тяжеленную вазу и врезаю по голове Императора. Вода, цветы и осколки летят на меня, падают вместе с неимоверно тяжёлым телом. Сердце бешено стучит, я задыхаюсь, кричу, вырываюсь. Ору до хрипа уже от ужаса перед содеянным: я треснула Императора по голове. Он меня убьёт!

Он скатывается на пол. Глухой удар. Из звуков — только бешеный стук сердца и музыка. Вся содрогаясь, приподнимаюсь на мокром шёлке: Император лежит неподвижно, лицо в крови.

Я… я убила Императора?

Зажимаю рот ладонью, чтобы не орать. Сердцебиение оглушает.

Бежать!

Пытаюсь встать, ноги не держат, изодранное платье путается, липнет. Через изголовье сваливаюсь с софы, несколько метров ползу на четвереньках. Второй столик. Опираюсь на него, пальцы почти касаются диадемы с драгоценными цветами. Хочется её взять. Дорогая вещь, за такую меня могут вывезти из страны. Хватаю холодный металл.

Тёмный камень в сердце цветочных переплетений вспыхивает серебристым светом, озаряет всю комнату. Отдёрнув руку, я поднимаюсь и мчусь к двери, толкаю.

Коридор пуст и дрожит от застлавших глаза слёз.

Просто бегу. Бегу, бегу…

ГЛАВА 6. Беглянка

Голова раскалывается. Перед глазами пляшут круги, пытаюсь понять, кто меня ударил: убийцы давно до меня не добирались. Приподнимаюсь, и цветные круги блекнут. Вижу Мун, ползущую от меня. Её тоже задели? Хочу повернуться и увидеть нападающего, но шею клинит.

Хочу крикнуть: «Стража!» Уже открываю рот, когда в руках Мун вспыхивает холодный свет. Она отшатывается, а свет остаётся — в диадеме прежней династии.

Захлёбываюсь криком: вот принцесса! Мун! Я же так и подумал из-за её жёлтых глаз: королева была загорянкой.

Хлопает дверь. Нахожу силы встать, чтобы защитить себя и принцессу, но в комнате никого. Во рту солоно от крови. Стены пляшут, пол качается. Поднимаюсь, заправляю шаровары под пояс и сажусь на ближайший столик: кругом осколки и цветы. Провожу рукой по мокрому лицу — ладонь и пальцы в крови.

В диадеме медленно тускнеет камень. Смотрю вокруг. На софу. На осколки и цветы.

В гудящей, отупевшей голове скребётся мысль: меня ударила Мун.

Сколько ни смотрю по сторонам — это единственное разумное объяснение тому, что ваза разбилась о мою голову. Но зачем Мун меня ударила? Если не хотела, достаточно было сказать, бить-то зачем? Ох уж эти женщины!

Весёлая музыка раздражающе громка. Раздаётся гул весёлых голосов. Скоро должна начаться проверка диадемы, замаскированная под касание девушками благословляющей статуи Шенай. Но в этом нет необходимости, как и в идиотском балу.

Вытирая рукавом лицо, пошатываясь, иду к дверям. Всё, поиски окончены, осталось поймать драгоценную принцессу и объяснить, как ей повезло. Но меня ведёт, ведёт, и я падаю на колено… о песчаные бесы, я успел забыть, каково это, когда по голове бьют чем-то тяжёлым.

***

«Я убила Императора», — мысль сводит с ума, последствия представить просто невозможно. Чистый ужас. Император знал, кто я, наверное, рассказал и старшему магу, а меня с Императором видели стражники… Я должна предупредить семью. Должна спасти их от расплаты за мою глупость: нам надо бежать из страны.

Забившись в угол коридора, закусив палец, скулю, пытаясь это осознать. Пытаясь найти правильные слова, хотя сейчас куда важнее выбраться из дворца.

Да, надо выбираться, иначе я не успею добраться до семьи раньше стражников.

Оглядываюсь по сторонам: коридор в две стороны, редкие двери. Окна в самых концах. Музыка.

Бал в самом разгаре, есть надежда, что тело обнаружат не скоро.

Справа дверей нет, иду налево и застываю, пронзённая мыслью: «А вдруг Император лишь ранен? Я должна позвать на помощь…»

Делаю два шага назад и вновь останавливаюсь: Император — завоеватель. И хотя я родилась уже в Империи, росла среди людей, помнивших прежнее королевство, воспитывавших меня в ненависти к узурпатору. Вряд ли он оставит удар по своей голове безнаказанным, а пока буду звать на помощь, меня задержат. Нет: бежать, пока не поздно.

Лишь теперь замечаю, что платье распахнуто. Стягиваю его на груди и животе, оглядываюсь. Толкаю ближайшую дверь: комната похожа на ту, в которой я только что была, только здесь вместо окна — выход на балкон. В сумраке различаю на одном из столов скатерть. Сдираю её, шумно роняя вазу с цветами, и обматываю ткань вокруг тела, хватает даже завязать на боку узел.

Торопливо выхожу на балкон: он выходит в сад, а не на площадь, но здесь тоже полно народа: веселящиеся девушки, стража, маги… Я в ловушке. В клетке. Надо скорее бежать, иначе будет поздно. Стараюсь заглянуть за угол дворца, рассмотреть ворота, но соображаю, что в моём виде незамеченной не выйти, обязательно заподозрят неладное… что же делать? Может, если найду ещё пару скатертей, удастся сообразить что-нибудь смахивающее на оригинальный наряд?

Бросаюсь в коридор, в ближайшую дверь. Закрывая, слышу размеренные шаги. Наверное, дежурные. Как можно тише затворяю створку и оглядываюсь.

В этой комнате есть шторы. С диким воодушевлением сдёргиваю их, едва не получив по голове увесистым карнизом. Его звонкий удар о пол заставляет меня в ужасе застыть. От выступившего пота холодно, сердце бухает в груди, я уверена — слуги или стражники услышали и заглянут сюда.

Но время тянется и тянется, а никого нет. Рассматриваю штору: большая, ткань выглядит дорого. Оглядываю комнату, выискивая что-нибудь полезное. Взгляд падает на софу и подушки, и снова вспышка вдохновения: хватаю одну из подушек и пристраиваю к животу, спешно драпирую на себе штору, обвязываю шнуром-подхватом с кисточкой. Причёсываю волосы пальцами и вставляю за ухо алую лилию. Бегло осматриваю себя: выгляжу сумасшедшей. И беременной. Стража ищет не беременную девушку.

Осталось найти лестницу вниз.

Та обнаруживается за ближайшим поворотом. Как и патруль из двух стражников. Хватаюсь за живот и жалобно прошу:

— Помогите, мне плохо.

Парни испуганно переглядываются. Продолжаю сочинять дрожащим голосом:

— Я пришла с сестрой, мне стало нехорошо, д-думала посидеть, отдохнуть, но стало хуже… мне надо домой… Кажется, меня стошнит.

Они переглядываются с откровенным ужасом. Круглолицый толкает узколицего приятеля, и тот неохотно подхватывает меня под локоть и помогает спуститься по широкой закругляющейся лестнице. Я лепечу какую-то чушь о папе торговце, о чести, оказанной семье этим приглашением, о том, что надеюсь породниться с принцем и какой у меня замечательный муж. Парень старается держать дистанцию и смотрит в сторону. Ему скучно и неуютно.

— Меня мутит, — стону я. — Выведите меня…

Стиснув зубы, он ведёт меня сквозь толпу гостей к воротом. Перед глазами всё плывёт от ужаса, но ещё сильнее меня захватывает кураж. Я почти верю, что я дочь торговца, пришедшая с сестрой на бал. Я так беспокоюсь о сестре, что прошу стражника о ней позаботиться, прошу найти её и передать, что я жду на другом краю наружной площади.

Он выводит меня мимо караульных в большие распахнутые ворота.

— Сама дойдёшь? Я дежурю на втором этаже, мне надо возвращаться, обход…

Ужас вновь стискивает меня, чувствую, что бледнею:

— О, если пообещаете найти мою сестру…

Стражник недовольно выслушивает причитания, повтор описаний и ретируется во дворец. У него обход… не помню, закрыла ли я за собой дверь, если нет — Императора обнаружат с минуты на минуту.

Держась за живот и морщась, будто от боли, я семеню через наружную площадь, причитая:

— Сейчас стошнит, меня сейчас стошнит…

Гости, маги и даже стража расступаются. Невзирая на маскировку, не могу удержаться и прибавляю шаг. Понимаю, это выглядит подозрительно, но поворот так близко, ещё немного, и скала скроет меня от кордона…

— Эй, — окликает кто-то. — Женщина, стой.

Первый порыв — бежать, но мои ноги спутаны шторой. Сзади топают шаги. Разворачиваюсь: стражник бежит ко мне. Застываю. Он хватает меня за локоть:

— Ты куда бежишь? Украла что-нибудь?

«Императора убила», — мотаю головой, бормочу:

— Сейчас стошнит, съела не то…

— Пойдём на пост, — тянет меня назад. — Имя? Где проживаешь?

Внутренности сжимаются в тугой комок, и я не сопротивляюсь порыву. Скудные остатки завтрака вылетают из меня. Кашляю, содрогаюсь, всхлипываю и бормочу:

— Н-не х-хотела при всех. — Брызжут слёзы. — Я платье испортила.

Подвываю. Хорошо, что здесь сумрачно, и не видно, что на мне лишь кусок ткани, подвязанный шнурком.

— Ладно, иди, — стражник подталкивает меня.

Всхлипывая и причитая о платье, ковыляю прочь. Иду не оглядываясь, пока не перестаю ощущать спиной взгляд. Тогда прибавляю шаг и, когда уже собираюсь бежать, вижу впереди ещё патрульных. К счастью заплаканное лицо, торчащий живот и кислый запах рвоты вызывает у них лишь одно желание — оставаться подальше от меня.

Вскоре передо мной раскидывается столица — город, в котором мне больше нет места.

Город, в котором мне негде прятаться.

Не представляю, как быстро добраться до дома.

Стоит ли возвращаться к Октазии?

***

Боль, отзываясь на прикосновение иглы, огнём бьётся вдоль пореза у темени, живо напоминает о кочевых годах, кровопролитных битвах и походах. Кажется, стоит закрыть глаза, и окажусь в горячей юности. Первый шов мне накладывали в девять, тогда на караван напали кочевники соседнего племени, и я впервые убил человека — юнца, едва не отрубившего мне руку. Тогда было страшно, из-за раны я две недели провалялся в лихорадке, но сейчас это воспоминание вызывает улыбку и тоску по давно минувшему.

Холодная мазь, накладываемая лёгкими умелыми пальцами, забирает боль, и воспоминания гаснут. Я остро ощущаю себя в своей золотой спальне с львиными и зебровыми шкурами на полу, со статуями богов из чёрного дерева, с узорами вышивок.

В открытые балконные двери и окна слышатся короткие, резкие приказы. Значит, Мун ещё не поймали. Бросаю короткий взгляд на диадему: в глубине камня ещё мерцает искра, но сиять ей осталось недолго.

— Через неделю вы даже шрама не нащупаете, — скрипуче объявляет Эгиль. — Рекомендую покой.

Можно подумать, я могу быть спокоен, пока принцесса не окажется здесь.

— И… — Эгиль складывает разложенные на столе принадлежности в сундучок. — Мне кажется, у вас всё же сотрясение. Постарайтесь больше лежать. И никаких верховых прогулок. Никаких тренировок. Покой и ещё раз покой.

Он поджимает тонкие губы, проверяет пробки баночек. Я знаю, что у меня сотрясение, но старался скрыть этого, чтобы избежать такого вот старческого брюзжания. Не выдерживаю:

— Я после того, как меня ростовым щитом по голове огрели, на штурм крепости ходил — и ничего.

— Тогда вы не были Императором, — царственно замечает Эгиль. — Сотрясение у какого-то старшины варваров — пустяк, сотрясение у Императора — головная боль всей страны.

— Но голова-то одна, — неохотно откидываюсь на подушки.

Комната немного кружится. Тело радостно предаётся недомоганию. Ворвись сюда десяток убийц, недомогание бы как ветром сдуло, но в покое всё кажется во сто крат тяжелее.

— Скорейшего выздоровления, — кланяется Эгиль.

Подхватив сундучок с инструментами и снадобьями, он покидает спальню. Смотрю на потолок в узорах теней и жду.

Всё это время принцесса была под боком.

Я мог бы её уже найти, если бы не поверил её словам, что она родилась во втором году, не списал бы её более взрослый вид на раннее развитие.

О ужас: я мог потерять её навсегда, если бы Ильфусс до неё добрался. Как хорошо, что я заглянул к Октазии, как замечательно, что именно вчерашнюю ночь я выбрал для похода к Викару, как замечательно, что тот обрушил дома…

Морщусь, стискиваю кулаки:

— Вот я идиот!

Викар же признался, что не я был причиной обрушения домов: он лишь хотел изменить мой маршрут, чтобы я помог принцессе! Он не мог разрушить дом достаточно аккуратно, чтобы придавить только Ильфусса, поэтому воспользовался мной. И потом снова обрушил дом, чтобы я оставил Мун в покое. Паршивец!

Тяжело дыша, разжимаю кулаки. Ничего, теперь всё изменится.

Тихий стук в дверь.

— Входите.

Накручивая седую бороду на палец, Фероуз проскальзывает внутрь. По лицу вижу, что дело плохо.

— Похоже, во дворце её нет. Словесное описание разослано всем стражам, город обыскивают. Здесь тоже не прекращают её искать, но… молодая светловолосая девушка, даже с жёлтыми глазами, не слишком надёжное описание для города, наводнённого её ровесницами со всей империи.

— Подожди здесь, — поднявшись, беру подсвечник.

Прохожу мимо Фероуза, мимо караульных у моей двери, дальше по коридору. Дворец наполнен суетливым шумом, и стены пляшут, но я выхожу на потайную лестницу. Путь на башню как никогда тяжёл из-за нарастающей боли в висках. Танец огненных бликов усиливает ощущение нереальности происходящего, и в верхнюю комнату я вваливаюсь злой и измученный.

Вдоль каменных стен полно картин и набросков, столики завалены рисунками, красками, бумагой и свитками, но я иду к мольберту.

С тёмного фона, будто выплывая из тьмы, смотрит Мун. Утром я слегка подправил губы, подбородок и волосы, краска ещё не просохла. И я так и не определился, рисовать её в платье или с обнажённой грудью, но для опознания нужно именно лицо.

Стискиваю подрамник и тащу вниз, радуясь, что поддался вдохновению. Ступеньки пару раз дёргаются под ногами, но из похода я выхожу победителем, снова миную коридор, стражников, всучиваю портрет Фероузу.

— Ищи, — возвращаюсь на кровать.

Кошусь в сторону Фероуза. Он задумчиво смотрит на портрет, в голосе изумление мешается с неуверенностью:

— Это… ты… нарисовал? — Он поднимает на меня округлившиеся глаза. — Сам?.. Э?

— У меня слишком много свободного времени, — подкладываю ладони под затылок и смотрю в потолок. Сердце бьётся глухо и часто. Некоторые удачные работы я вешал во дворце, но ни разу не признавался в своём авторстве. Никому не показывал вот так, сознаваясь, что сам сидел с кистями и красками. Даже тем, кого расспрашивал об искусстве живописи. — Надо же чем-то себя занимать.

— А жену мою… можешь?

Кошусь на Фероуза, он тискает подрамник. Его жена мертва уже десять лет как, но, кажется, я её помню достаточно хорошо.

— Если доживу до возможности это сделать, — напоминаю о необходимости торопиться.

Кивнув, Фероуз исчезает за дверями. На меня обрушивается непривычная усталость. Я не борюсь с ней, позволяя увлечь в сон.

Но перед тем, как тьма накрывает меня, успеваю подумать о собственной глупости: три раза держать искомую принцессу в руках — и все три раза выпустить. Дурак.

Где она теперь?

ГЛАВА 7. Самая разыскиваемая девушка империи

Пробираясь переулками к дому Октазии, я замечаю в тени садовых деревьев мужчину. Сутулая фигура подозрительно напоминает Вездерука. Мне не хватает смелости пробраться внутрь за своими жалкими пожитками. Стараясь не шуметь, отступаю.

Думаю, думаю, думаю, но ничего толкового в голову не приходит: все мои хорошие и не очень знакомые либо в отъезде, либо во дворце. Не у кого занять денег или еды в дорогу, не у кого обменять роскошную штору и скатерть на целую одежду. Много ли я пройду в таком виде, без еды? Хочется верить, что много, но не верю.

К тому же всех моих знакомых проверят, подставлять их не хочется. Давать намёки на то, что я ухожу из города, тоже. Судорожно всхлипнув, решаю уходить так.

Направляюсь в сторону ворот. Заслышав судорожный топот копыт, прячусь в подворотню: мимо проносится всадник в красном шарфе — голос Императора, посланник. Куда? Ведь дом Октазии в другой стороне… Неужели хочет закрыть ворота?

Через полчаса, когда рабочий Викар начинает просыпаться, подхожу достаточно близко к воротам, чтобы увидеть — они заперты. Стражники караулят огромные створки, зыркают по сторонам.

В груди ломит от страха и отчаяния, хватаюсь за волосы: меня ищут? Неужели так быстро проверили дворец и дом Октазии? В переулке я одна, но тут надолго не спрячешься. Куда мне деться?

«В старый город», — проносится сумрачная мысль. Вздрагиваю. О старом городе ходили разные слухи. И Императора я встретила именно там. Но, пожалуй, дом где-нибудь на границе с новым городом вполне может оказаться хорошим убежищем. К тому же старый город близко подходит к воде, может, найду способ выскользнуть наружу?

Стараясь верить в это, я с величайшей осторожностью переулками, прячась от частых патрулей, пробираюсь в старый Викар.

Рядом со старыми кварталами даже воздух другой, более солёный, свежий. А дома днём кажутся убогими и совсем нестрашными. Пока по разделяющей старый и новый город улице топают стражники, смотрю на потрёпанные строения.

Интересно, почему Император (живой? мёртвый?) запретил селиться в прежней столице? Он ведь даже не перенёс город, а подвинул. Какая безумная идея заставила его в мирное время разбить баллистами свой порт и из новых, привезённых с южных скал, камней собрать новый чуть левее?

Какой смысл был заставлять переносить дома? От старых слуг в доме Октазии слышала, будто этим Император желал изгнать из своей столицы нищих, но беднякам построили хлипкие лачуги, смотревшиеся не хуже тех, что я вижу сейчас.

Мотивы градостроительных заскоков Императора должны интересовать меня меньше всего, но почему-то не могу перестать задаваться этим вопросом.

В каком-то из домов разражается истошным воплем ребёнок. Брехает пёс. Патруль, наконец, сворачивает за угол.

Выжидаю пару минут. Посмотрев по сторонам, перебегаю улицу. Снова оглядываюсь — и мчусь по кривым улочкам вглубь полуразрушенных кварталов. Здесь совершенно другие ощущения. Окрылённая, я бегу дальше. Странно, но звука шагов не слышу, только пение птиц.

В свете дня бросается в глаза ещё одна странность: за восемнадцать лет сквозь камни мостовых трава не проросла. На некоторых крышах проросли деревья, но полотна улиц выглядят так, словно их покинули совсем недавно.

Застываю: а что, если в старом Викаре обитают духи? Вдруг они бродят тут по ночам?.. И что тут делал Император? Сговаривался с ними?

Ноги слабеют. Я опускаюсь на ближайшее, покосившееся, крыльцо, обхватываю колени руками.

Император… Зажмуриваюсь — и вижу его яркие, изумительные глаза. Весёлые глаза. По ним ни за что не скажешь, что их хозяин — великий завоеватель.

Вспоминаю руки, прикосновения, сжигающие меня дотла.

Никогда такого не чувствовала.

Даже сейчас, стоит вспомнить его поцелуй, его почти небрежные ласки — и под кожей разливается тепло.

Зачем я его так сильно приложила, идиотка этакая?

Прячу пылающее лицо в ладони. Как наяву вижу возвышающегося надо мной Императора. Слышу чарующий голос, как он журит меня.

Наконец задумываюсь о его признании, как он в личинах других людей спасал меня от Вездерука. Воспоминание о попытке меня подкупить разжигает в груди и щеках настоящий пожар, помогает задавить сожаление об ударе по его голове. Император никогда не поймёт, как унизительно, когда тебя покупают, точно скотину.

Подкрадываются слёзы. Нащупываю скрытый под тканью кожаный ошейник, тяну — до боли в шее. Он трёт кожу, душит меня. Он заклёпан, так просто его не содрать. Ослеплённая слезами и паникой, я ищу, чем бы его перерезать: шарю возле крыльца, врываюсь в дом. Ошейник продолжает душить… неужели Октазия и впрямь использовала зачарованные ошейники?

Дышать нечем, кожаный жгут тянет меня прочь, но я вползаю глубже в дом, в маленькую комнатку с очагом. Прислоняюсь к стене и, просунув ладонь под ошейник, стараюсь ослабить давление. Краем глаза замечаю движение тёмного, поворачиваюсь: угол как угол, но из-под истлевшей кадушки выглядывает что-то узкое, рыжеватое.

Дыхание перехватывает от надежды, подползаю к кадке и хватаю предмет: старый нож, без ручки, только лезвие и хвостовик. Подсовываю его под ошейник. Если чары сильны, кожу не перережет даже самый острый металл, но надеюсь, что Октазия сэкономила.

Лезвие скоблит кожу ошейника с мерзким звуком, пробую пальцем — надрез есть. Надежда есть. Продолжаю лихорадочно пилить. Дёргать. Ругать ошейник последними словами. Благодарить судьбу за нож и проклинать за его тупость. Хвостовик режет ладонь, но я пилю до размыкания ошейника.

Свобода.

Пусть призрачная, относительная, но свобода. Мне легче дышать. Отяжелевшей, дрожащей рукой бросаю ошейник в окно. Смотрю на измазанную ржавчиной ладонь: из оставленных хвостовиком порезов выступает кровь.

Приникаю к ранкам, высасываю из них грязь. Металлический вкус усиливает ощущение опасности. Кровь напоминает о том, что нельзя останавливаться.

Заставляю себя встать, распутываю ослабший шнур, скидываю штору, подушку, скатерть. В свете дня ткань кажется ещё более дорогой. Изодранное, влажное платье висит на мне лохмотьями. Для того, чтобы его можно было запахнуть, оно недостаточно свободно, так что единственный способ его починить — зашить, но у меня нет иголки и ниток.

Ничего нет.

А надо скорее выбираться из города, чтобы успеть предупредить семью.

Бедняжка Фрида — её супружеская жизнь только началась, а тут я… всё испортила.

Ну чем я думала, чем? Ударяю кулаком о пол. Слёзы срываются с ресниц.

Почему не подумала о последствиях? Как разрешила страху взять верх? Разве жизнь моих родных не стоит больше, чем то, чего хотел от меня Император?

Почему не подумала о родных, когда хватала проклятую вазу?

Я должна вернуться и молить пощадить родных.

Но… если Император умер? Тогда мою семью точно убьют.

А если он жив, то моя мольба может остаться без ответа.

Пытаюсь вспомнить законы, слухи, всё, что касается наказаний. Всё об Императоре.

Кочевники пустыни славятся жестокостью сердец и законов, и, говорят, во время завоевания Император вешал вдоль дорог тех, кто отказывался сдавать ему города. С мятежниками после провозглашения Империи он поступал так же. А королевскую семью вырезал, как говорят, лично, даже новорождённую принцессу не пожалел. А ещё говорят, он до сих пор хранит их высушенные головы…

Трогаю шею, горящие ссадины — кто знает, не пополнит ли моя голова коллекцию Императора.

Пытаюсь вспомнить о нём что-нибудь ещё, чтобы понять, каковы мои шансы вымолить прощение, если он жив — а вспоминать-то и нечего.

Кочевник, прибравший к рукам сначала несколько племён, потом мелкое королевство на границе с пустыней, затем пару княжеств и, наконец, наше богатое королевство, ставшее сердцем его Империи между песком и морем. Женился он на дочери полководца, сдавшего Викар. Его жена умерла родами (или сам Император её убил, или её отравила его любовница, или мятежники постарались — мнения расходятся).

Император любит женщин, охоту, бои и, как говорят, ни разу не осмелился выйти в море, потому что не умеет плавать. И ещё он единственный из известных правителей не обладает магическим даром, вместо него ворожат три мага.

И я не имею ни малейшего представления о том, как Император отнесётся к моей дерзости.

Убьёт?

Прикажет высечь?

Теперь я запоздало понимаю, как глупо поступила, сбежав из дворца: я должна была помочь Императору и вымаливать прощение.

Если он, конечно, не умер…

Грудь затопляет холодный ужас. Представлять зелёные глаза Императора потускневшими и мёртвыми почти больно. Я не вправе отнимать жизнь, даже человека, прошедшего по нескольким королевствам огнём и мечом.

Обессиленная, опускаюсь на колени, обхватываю себя руками. Я слишком слаба, чтобы выбраться из города и добраться до семьи.

Не могу даже от ошейника уйти, а ведь он может привести ко мне магов из невольничьего дома или стражников. Чудо, что они до сих пор меня не выловили.

Слабая и никчёмная.

Ветер доносит едва различимый звук, он похож на плеск волн:

— Мун, тебе надо уходить.

Вскидываю голову к потрескавшемуся потолку: неужели сами боги потворствуют мне? Но почему?

Или мне кажется от одиночества, от желания получить хоть какую-то помощь.

— Мун… Мун… Мун…

Приподнимаюсь. Колени дрожат.

Если кто-то из богов на моей стороне, я обязана действовать.

Ради семьи.

Их надо предупредить, им надо спрятаться, пока ситуация не разрешится.

Снова окидываю взглядом штору и скатерть, шнурок… нож. После судорожной возни мне удаётся прорезать в шторе отверстие для головы. Надеваю её поверх платья, по бокам накладываю края ткани друг на друга и подвязываю шнурок под грудью. В сложенную скатерть прячу нож. Теперь можно идти.

Утихший было голос шепчет:

— Мун…

Выхожу из домика.

— Мун… — шелестящий голос исходит из сердца старого Викара, тянет.

Бреду по кривой улочке среди жёлтого света и синеватых теней, и с каждым шагом будто становлюсь сильнее, плечи расправляются. Я понимаю, что меня ищут, позади погоня, но тяжесть этого знания больше не прижимает меня к земле: если мне помогает кто-то из богов, я справлюсь, если за меня взялся кто-то из демонов — моя жизнь всё равно кончена.

Постепенно улицы расширяются, а дома становятся выше, на многих резьба и облицовка из светлого привозного камня. В пустых окнах свистит ветер, и запах соли сильнее. В разросшихся садах жужжат пчёлы, напоминая о доме.

Старый Викар даже сейчас прекрасен, нужно быть настоящим безумцем, чтобы бросить это обжитое место.

— Поверни налево, — рокочет голос.

Сворачиваю во двор, от ворот которого осталась одна скособоченная створка.

— Войди в дом.

Перешагиваю три ступени и захожу в просторный холл.

— Направо, — голос звучит отовсюду. Исполняю его приказ, и плещущие звуки повелевают: — Сдвинь очаг.

Поднатужившись, оцарапывая руки, толкаю каменную плиту, и через минуту она со скрипом отъезжает в сторону. В нише под очагом припрятана почти новая рубаха, шаровары, куртка и пояс, два изогнутых кинжала в добротных, но неброских ножнах, мешочек с серебром и медяками.

Чей-то тайник. Возможно, разбойничий.

— Переодевайся скорее. Я расскажу, как выбраться за пределы города, — бурлит и шипит неведомый доброжелатель.

— Спасибо, спасибо, — бормочу, сменяя одежду, и слёзы катятся по щекам. — Кто бы ты ни был — я твоя должница до последнего вздоха.

— Торопись, Мун, просто поторопись.

Через минуту я уже бегу по некогда богатым улочкам к одной из полуразрушенных сторожевых башен.

***

Цокот копыт и сотни отголосков эха рассыпаются по старому городу, я мчусь к его сердцу, яростно стискивая поводья, подстёгивая вороного.

Гнев сжигает меня изнутри.

Гнев на себя, Фероуза, решившего дать мне проспаться, и на Викара.

Пока я валялся, портрет показали караульным у всех ворот. Спешно созванные художники скопировали изображение, и в столице, наверное, не осталось стражника, который не знает, как выглядит Мун, но результата это не принесло.

Мун не возвращалась к Октазии.

Не пыталась выйти из города.

И в домах, в которых она бывала по приказу Октазии, в домах, где, как рассказывали знавшие её женщины, у неё были знакомые, Мун тоже не появлялась.

Едва проснувшись и выслушав эти донесения, я подумал о Викаре. Он должен знать, где она. Может даже направил её к какому-нибудь тайному ходу из города. Конечно, она не может услышать его голос, но Викар только что поел и может сильнее влиять на окружающую обстановку. Например, бродячими псами гнать девчонку к нужному месту, открыть потайную дверь, потом закрыть, вынуждая двигаться дальше.

По коже проносится вихрь уколов, дёргаю поводья, и стена сада падает под копыта взвивающегося на дыбы вороного. Конь храпит, шатко отступает и роняет стройные передние ноги в месиво камней. Хруст и безумное ржание. Успеваю спрыгнуть, перекатываюсь, отскакиваю от летящего камня.

Булыжник падает на голову коня, и тот умолкает. По мостовой течёт кровь. Стена рядом покачивается, скрипит, но мою кожу больше не колют невидимые иглы, а значит, у Викара осталось слишком мало сил, чтобы сдвинуть камни.

— Прекрати! — грозно смотрю кругом.

Затем на прекрасного, но мёртвого скакуна. Чёрная шкура лоснится на солнце, кровь блестит.

— Зачем убивать животное, — рычу сквозь стиснутые зубы.

Но Викар из чистой вредности столько сил расходовать бы не стал. Он надеялся убить меня или только задержать здесь?

Если он хочет задержать, мне следует торопиться.

Закрываю глаза и острее чувствую его присутствие в камнях и земле. Простираю руки. Магия вырывается из сердца и растекается по телу вместе с кровью, теперь я чувствую растянутые всюду щупальца и пульсирующий лиловый комок — средоточие силы.

Магия золотыми нитями тянется к нему. Викар уклоняется, но он привязан к месту и в конце концов попадает в расставленную сеть. Тяну его к себе. Приходится напрячься, сердце бешено стучит, выбрасывая больше и больше магии, зубы скрипят. С болезненным рыком я выдираю Викара из земли и открываю глаза.

Лиловое в голубых кольцах тело опутано золотыми нитями. Даже приятно, что они врезаются в призрачную, содрогающуюся от боли плоть.

Утираю мокрый лоб:

— Где она?

— Не понимаю, о ком ты. — Солнце в огромных чёрных глазах не отражается.

— Всё ты понимаешь, — дёргаю сеть, и туша, дёрнувшись, оказывается ближе. — Где принцесса, где Мун?

— Не знаю.

— Лжёшь.

— Возможно.

Если бы мой взгляд мог испепелять духов, этот бы уже сдох. Облизываю пересохшие губы и стараюсь говорить спокойно:

— Я не причиню ей вреда. Ты… ты ведь знаешь, что я проклят? Знаешь условия?

— Чары межродового примирения загорян, — прибоем рокочет голос Викара. — Прелестная вещь.

— Принцессу будут любить, а в будущем она получит трон. Но если я умру, у неё не будет шанса вновь стать королевой. Ты это понимаешь? Понимаешь, что ей выгодно вернуться во дворец. Жить достойно, а не скитаться по стране.

Викар трясётся от хриплого плещущего хохота:

— А ты глупее, чем кажется.

Сеть сжимается туже, и смех обрывается. Викар шипит:

— Когда ты умрёшь, некому будет меня сдерживать, принцесса вернёт трон и выберет мужа по своему разумению, а не по твоему выбору, сын пустыни.

На несколько мгновений лишаюсь дара речи.

— Вот как. — Ухмыляюсь. — Решил от меня избавиться?

Я позволяю магии затопить меня, собраться в кулаке — и, крепко удерживая натянувшуюся сеть, с разбега врезаю Викару в глаз. Слышимый только мне вой наполняет воздух. Гигантский осьминог извивается и шипит под моими ударами. Убить его сил не хватит, но я могу сделать больно, очень больно.

Я обращаю магию в огонь.

ГЛАВА 8. Сёстры в беде

Грудь слишком велика, чтобы мужская одежда могла сделать меня похожей на юношу, поэтому я иду не по тракту, а по тропке между виноградных полей. Огромные лозы скрывают меня от посторонних взглядов и палящего солнца, обещают убежище, если сюда наведается голос Императора или стражники.

Ремешки дешёвых сандалий натирают ногу, и я мечтаю о часе, когда доберусь до постоялого двора и куплю ослика, мула или даже коня. Надеюсь, украденных денег хватить хоть на что-нибудь. А если сильно повезёт, семья земледельцев меня подвезёт (с одним мужчиной я ехать не осмелюсь).

Иду, старательно прислушиваясь, не зацокают ли копыта, не разнесётся ли по полям командный клич стражников. Вокруг спокойно. Слишком спокойно. Мысли невольно откатываются назад, к тому, как я бежала сквозь затхлый мокрый воздух тоннеля, а в спину ударил страшный, предсмертный вой, и после этого голос неведомого спасителя стих.

Кто мне помог?

Зачем?

Его ли захлёбывающийся вой я слышала в темноте?

Не было ли моим долгом помочь спасителю?

Сомнения, вопросы — это всё лишнее, когда главная цель — добраться до дома и спасти родных от гнева Императора или его сына.

Иду.

С каждой минутой воздух становится горячее. Сладковатый запах виноградных листьев пьянит. Ноги тяжелеют, но я упорно иду вперёд.

Надеюсь, преследователи уверены, что я до сих пор в столице.

Надеюсь, хватит сил дойти до постоялого двора.

Иду.

Иду.

Волочу ноги.

Во рту сухо.

Язык распухает от жажды.

К потной коже липнет пыльца.

Иду.

Должна двигаться.

Перед глазами плывёт.

«Двигайся, двигайся… вперёд».

Мешочек с деньгами, привешенный на шнурке между грудями, тянет к земле, точно глыба.

Больше всего на свете хочется свалиться под куст и дать отдых гудящим ногам, но понимаю, стоит сесть — усну. Не хватит сил подняться.

И я бреду, запинаясь о сорняки и отростки лоз.

Пот стекает по вискам и спине, жжёт подмышками.

Бреду, зажмурившись, и оплавленный жарой разум рисует на веках лицо Императора.

Убила?

Ранила?

Что я натворила…

Лучше не думать об этом.

Думать только о цели.

Воспоминание об истошном крике в старом городе толкают вперёд.

Виноградные поля тянутся бесконечно, я ненавижу их — и благодарю за укрытие.

Двигаюсь, потрясённая тем, что ещё могу передвигать натёртые ноги.

Глубоко за полдень я вынуждена снять сандалии и, сцепив ремешками, повесить на плечо.

Земля тёплая, сухие травинки и колючие травы впиваются в стопы, изнеженные годами городской жизни. Но я слишком устала, чтобы всерьёз обращать на это внимание.

Надо идти.

И я иду.

Солнце тоже идёт по небосклону, тот медленно меняет цвет.

Слишком медленно.

Мир превращается в смазанные тени, только через пару сотен шагов, оказавшись перед деревом, я осознаю, что вышла с виноградника.

Поворачиваюсь: оказывается, я прошла сквозь калитку в изгороди из прутьев.

Передо мной начинается редкий лесок.

Тракта не видно.

Где-то тихо журчит вода.

Меня обдаёт жаром и холодом, я иду на звук, раздвигаю кусты и молодую поросль, огибаю тонкие деревья и пни.

Ручей.

Где-то рядом ручей.

Во рту будто песок набит, я задыхаюсь от желания напиться.

Овражек.

Вода блестит и переливается на солнце. Вкуснее этой леденящей хрустальной воды я не пила. Хватаю её руками, жадно втягиваю ртом, бросаю на лицо, обтираю шею, вновь приникаю губами. Колени стоят в ледяной воде, но мне всё равно, главное — можно пить. Пить… просто пить.

Насытившись божественной влагой, погрузив в неё руки, застываю. Слёзы срываются с ресниц и бесшумно падают в ручей.

Я вырвалась из города.

Надо идти дальше.

Найти постоялый двор и узнать, что с Императором.

Невероятным усилием воли заставляю себя подняться.

Вскоре вновь приходится надеть ужасно неудобные сандалии. И хотя надо сдвигаться в сторону тракта, я долго бреду вдоль ручья.

Только когда под кронами воцаряется сумрак, я из страха перед дикими зверями поворачиваю в ту сторону, где по моим представлениям находится тракт. Выхожу на него, ковыляя, как отъявленная старушка.

С одной стороны выложенной камнями широкой дороги редкий лес, с другой — пшеничные поля.

Далеко до постоялого двора?

Кажется, он в дне ходьбы от города (помнится, так говорили на кухне). Учитывая, что вышла я поздно, двигалась не слишком ходко, мне повезёт, если доберусь до места ночью. Оглядываю кусты и тонкие деревья. В принципе, если услышу цокот копыт, успею спрятаться. Воздух влажный, сильные порывы ветра гонят по темнеющему с розовыми проблесками небу тяжёлые тёмные облака.

Камни на тракте гладкие, я снова разуваюсь и иду куда быстрее, чем по лесу. Я горжусь тем, что до сих пор иду.

Вдали сухо гремит. Похоже, мне предстоит искупаться в дождевой воде.

Иду, постоянно оглядываясь, подгоняя себя. Дважды пришлось спрятаться от всадников. Один раз проехала мимо телега, но я не решилась ехать с мужчиной.

Напряжённый воздух пронзает крик.

Далеко впереди из-за изгиба дороги выбегают несколько фигур. Отпрянув в куст, задыхаясь от заполошного биения сердца, я наблюдаю. Крик повторяется пронзительно, страшно.

Темноволосая девушка бежит от мужчин.

Сердце сжимается, ногти впиваются в ладони. Гул в ушах не заглушает страшного зова.

Она бежит, вскидывая ноги. Чёрные пряди взвиваются.

Мужчин много, пять или шесть.

Уже вижу лица, и внутренности охватывает льдом: девушка похожа на Фриду. Это не может быть Фрида, но она так похожа…

Из-за поворота вылетает всадник. Надежда отогревает внутренности: он поможет, он разгонит бандитов и спасёт девушку, так похожую на мою сестру.

Мужчины отскакивают от всадника, он летит к девушке — и пинком сшибает её. Она кубарем летит вперёд.

Теперь они совсем близко ко мне и…

Это Фрида.

Она поднимается, умоляет её пощадить, и теперь я уверена, что это моя сестра.

Неужели стражники добрались до них, и Фрида сбежала, попробовала спрятаться в столице?

У меня останавливается дыхание и сердце: мужчины окружают Фриду, толкают друг к другу. Смеются. Отчётливо слышу треск разрываемой ткани. Возгласы.

— Раздевайся!

— Горячая!

— Добыча!

Её швыряют по рукам, Фрида прикрывает обнажившуюся грудь, рыдает. А я не могу пошевелиться. Из-за поворота выезжают ещё двое, они неспешно приближаются. На их бородатых лицах презрение. Мольбы Фриды превращаются в рыдания.

Всадник с тронутыми сединой волосами гаркает:

— Полегче. У неё должен быть товарный вид. И не на тракте.

Он окидывает взглядом дорогу.

Меня.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Пячусь… я пячусь, хотя Фрида рыдает совсем рядом. Ужас слишком силён, всё затуманивают слёзы. Развернувшись, я бросаюсь прочь. Стук копыт, удар в спину — и я лечу в колючие кусты.

— Куда! — рявкают на ухо, таща меня за шкирку.

Цепляюсь за кусты, колючки впиваются в кожу, но лучше они, чем те люди. Лучше хищные звери, чем хищники в шкурах людей. Мои слёзы размывают страшные рожи. С шеи срывают кошелёк. Звенят монеты.

— Отличная добыча!

Рыдает Фрида, я тоже всхлипываю, и меня швыряют к ней. Обнимаю её, прикрывая обнажённую грудь. Крепко-крепко обнимаю.

— Эй, девчонки, приласкайте и нас, — гогочут мужчины.

— Всадники! — кричит кто-то.

Нас толкают, волокут в кусты.

«Всадники?»

Вскинув голову, я кричу что есть сил. Визг оглушает. Затылок обжигает боль, но я кричу. Удар в спину вышибает воздух, но я вдыхаю и кричу.

Фрида кричит.

Кричат мужчины.

Разворачиваюсь: перемахнув через кусты, белоснежный конь копытом разбивает бандиту голову. В седле — Император. Его клинок пылает алым, глаза горят. Два фонтана горячей крови вдруг взмывают к небу из обезглавленных шей.

Тела медленно падают, а Император разворачивается, принимая на клинок удар изогнуто меча. Змеиное движение — и остриё впивается в горло нападающего.

Бандиты бегут в лес, за ними, спешиваясь, бросаются солдаты.

Белоснежный конь яростно вздымает бока. С лица Императора, по его светлому плащу и рубахе стекает кровь. Зелёные глаза горят, ноздри трепещут, кривой оскал обнажил ровные зубы. Хищник.

Томительная дрожь охватывает меня, внизу живота тянет, колени слабеют. Не могу отвести взгляда от Императора. Даже если он собирается следующим ударом окровавленного меча снести мне голову, я не могу бежать от него.

Всхлипнув, Фрида обмякает в моих руках, я опускаюсь на колени, придерживая её голову.

Из леса волокут бандитов.

Меч Императора со свистом рассекает воздух и застывает, сбрасывая на кустарник вязкую кровь. Лезвие снова чистое. С мягким шелестом входит в ножны.

Коротко глянув в сторону, Император бросает:

— Заверни голую в свой плащ. — Впивается в меня сияющим взглядом. — Ко мне.

Слова застревают в горле. Чувствую, кто-то тянет Фриду, прикрывает тканью. Крепче обнимаю её и, сглотнув, выдавливаю:

— Моя сестра. Не обижайте… пожалуйста.

— Она в безопасности, — Император протягивает руку. — Подойди.

Руки и ноги дрожат, внутри всё трепещет от его сильного, вибрирующего голоса. С трудом поднявшись с колен, приближаюсь к Императору. Он рывком сажает меня на загривок и крепко прижимает к себе. Сердце вырывается из груди, щёки горят.

Совсем близко рокочет гром. Солдат укутывает Фриду. Поскуливает избитый бандит, всхрапывают кони.

Лес начинает шелестеть. Всё громче. Тяжёлые капли дождя бьют по листьям, мчаться к нам и накрывают неистовым ливнем.

***

Викар сильно отвлёк меня, но не обманул. Покончив с изнуряющим наказанием, я в полной мере ощутил весь ужас ситуации: принцесса покинула столицу и явно намерена прятаться, а если её не будет во дворце, как она влюбится в Сигвальда, а он в неё? Я чуть не поседел от ужаса, ведь одно дело искать человека, не ведающего о его поиске, и совсем иное того, кто поимки избегает.

Но стоило мне подумать, как я догадался: принцесса пойдёт к семье. Как зверь бежит к норе, в место, где считает себя в безопасности. Даже я мальчишкой бежал из рабства к дому, чего уж говорить о девчонке.

Я сразу же отправил отряд к её семье. А потом… потом послушал интуицию, много раз спасавшую меня в битве, и поехал сам.

Теперь принцесса в моих руках, и больше я её не отпущу.

Укутанная полами моего плаща, заливаемая проливным дождём, Мун жмётся ко мне напряжённо, испуганно. Её мокрый затылок то и дело задевает меня по подбородку, и хочется закрыть глаза.

Вода смывает чарующий запах крови. После короткого боя сердце ещё бешено стучит в груди. Я скучал по сражениям. Меч тосковал по плоти врагов. И я до сих пор наслаждаюсь дождями, побывать под которыми мечтал в детстве.

Поездка во всех отношениях великолепная.

— Моя сестра… — Голос Мун едва пробивается сквозь цокот копыт и гул ливня.

— Что?

— Вы… вы… — Она сжимается в моих руках. — Не обижайте её.

— Зачем мне её обижать? — плотнее прижимаю Мун.

Она горячая, крепкая и будит желание.

— За… за удар. Я же ударила вас по голове. Простите.

Усмехаюсь, невольно поглаживая её по животу. Мун обмирает. До города осталось совсем ничего, но я с удовольствием затянул бы это милое путешествие — если бы не опасение, что принцесса подхватит простуду. Даю шенкелей, и конь ускоряет шаг.

Солдаты подгоняют своих коней.

— Простите, — повторяет Мун. — Я… я больше не буду.

— Надеюсь, — фыркаю ей в затылок. С минуту мы молчим, и я глухо добавляю: — Надо было сказать «нет».

— Я испугалась.

— Я догадался.

— Вы меня убьёте?

Мне даже не смешно:

— Нет.

— Высечете?

— Нет, — обхватываю её упругую грудь, облепленную промокшей рубахой. Мун сжимается. Огонь желания струится по венам, собирается в паху. Оглаживаю грудь, ладонью чувствую отвердевший сосок. Но Мун по-прежнему страшно напряжена, не откликается на ласку, и я опускаю руку на талию, задумчиво тяну: — У меня на тебя другие планы.

ГЛАВА 9. Невеста поневоле

Снова заговариваю уже в городе: приказываю отправить бандитов в тюрьму и, как полагается, на рассвете всыпать им по пятнадцать плетей за нападение на девушек.

До самого дворца Мун не произносит ни слова, я кожей чувствую её страх. Она то и дело поглядывает на солдата, везущего на загривке беспамятную девушку, закутанную в плащ. Сестра… Не исключено, что в день, когда королева всадила мне в плечо отравленный кинжал и сбежала с дочерью, она была беременна. У нас может оказаться две принцессы, в два раза больше шансов снять проклятие.

С этой надеждой я въезжаю во внутренний двор. Фероуз выходит на крыльцо, и дождь перестаёт падать на меня, продолжая заливать стражников. Сквозь мутную пелену укоризненно смотрю на друга, но тот или не видит или изображает, что не заметил моего осуждения.

Поворачиваюсь к солдату с ношей.

— Девушку во дворец. — К Фероузу. — Нужны два лекаря. И диадема.

Ссаживаю Мун и, придерживая её за шиворот, спрыгиваю на мокрые плиты. Фероуз дожидается, когда я ступлю под навес портика, и лишь после этого исчезает в дверях. Мун тянется к сестре, и я, не выпуская воротника её рубашки, позволяю подойти.

Так и идём до ближайшей комнаты. Солдат укладывает темноволосую девушку на софу и, повинуясь жесту, уходит. Бросившись к сестре, Мун растирает её безвольные руки, причитает.

Возвышаясь над ними, оглядываю стёртые в кровь, грязные ноги Мун. На шее у неё краснеют ссадины. При мысли о том, чем могла закончится встреча с бандитами, стискиваю кулаки.

Фероуз является с лекарем, служанками и драгоценной диадемой.

— Проверь вторую, — бросаю я.

Служанки снимают с меня плащ, накидывают на плечи полотенца. С Мун стаскивают куртку. Оглянувшись на меня и получив одобрительный кивок, с неё тянут блузу. Охнув, Мун ухватывает ворот и испуганно смотрит на меня.

— Тебя нужно вытереть, — поясняю терпеливо, хотя больше всего хочу накричать на неё за глупый, чуть не кончившийся катастрофой побег. — Не спорь.

Её плечи поникают. Склонив голову и прикрываясь руками, Мун позволяет снять рубаху, быстро закутывается в одеяло. Фероуз кладёт диадему на голову лежащей девушке, но в камне не загорается ни искры. Жаль. Едва диадема оказывается на светлых волосах Мун, камень ослепительно вспыхивает.

— Просто проверил, — поясняет ей Фероуз и прячет диадему за спиной.

— Зови Сигвальда, — я тоже стягиваю липкую рубаху. — Ему пора познакомиться с невестой.

Вскинув брови, Фероуз теребит бороду. Взглядом приглашает отойти. Не хочется выпускать Мун из поля зрения, но на окнах узорчатые решётки, дверь одна, и от сестры, даже если та не родная, Мун вряд ли убежит.

Вытираясь, я следую за Фероузом в озарённый светильниками коридор. Тот плотно закрывает дверь и очень пристально, нехорошо смотрит на меня:

— Ты уверен, что её стоит выдавать за Сигвальда?

От неожиданности я вскидываю голову, отступая:

— А за кого ещё?

— За тебя, — тихо, но очень серьёзно отвечает Фероуз.

Нервная улыбка дёргает мои губы, я позволяю ей остаться:

— Нам нужно, чтобы она взаимно полюбила. Взаимно, понимаешь?

Он накручивает бороду на палец. Впервые это раздражает. Напоминаю:

— Я никогда не влюблялся и, подозреваю, просто не способен на это. Я не могу так рисковать. А Сигвальд, он… — взмахиваю рукой. — Он просто создан для романтики и всей этой ерунды. Ты читал его стихи? Он только и думает о любви к прекрасным девам. Вот и пусть любит — это то, что нам надо. И он достаточно красив, чтобы покорить сердце девушки. И…

Тёмный взгляд Фероуза заставляет меня умолкнуть. Так мы и стоим в коридоре под шум проливного дождя.

— Подумай хорошенько, — просит Фероуз. — Как бы ты не пожалел о своём первоначальном решении… Будут ещё распоряжения?

— Нет.

Коротко поклонившись, он уходит, а я пытаюсь осмыслить сказанное… Он что, думает, я могу влюбиться в принцессу? Да ещё за оставшийся месяц?

С усмешкой покачав головой, возвращаюсь в комнату, чтобы присмотреть за Мун и вскоре познакомить её с будущим мужем.

***

Укутанная в огромные полотенца, я сижу на софе и смотрю на Фриду, лекарь ощупывает синяки на её спине. Другой лекарь мажет ссадины на моих ногах, и боль отступает.

— Она поправится? — сипло от ужаса спрашиваю я.

Осматривающий Фриду лекарь кивает, не удостаивая меня взглядом. Зато Император смотрит. Кожей чувствую его взгляд, и к щекам приливает кровь.

Ничего не понимаю.

Почему Император возится со мной?.. Ему что, нравится, когда девушки его вазами бьют? Боюсь взглянуть на него даже украдкой.

Дверь открывается. В лёгкой светлой рубашке и голубых шароварах принц кажется таким юным, что я не сразу его узнаю. Он обращает взгляд ярко-зелёных, как у отца, глаз на Фриду и недоуменно вскидывает брови. Ерошит свои светлые кудри. Он очень красив, но в его красоте есть что-то женственное и невинное, мягкое, в отличие от подавляющей яркой красоты Императора.

— Сигвальд, — повелительный голос Императора отзывается вибрацией в моей груди. — Познакомься со своей невестой.

Тяжёлая ладонь ложится на моё плечо. Округлив глаза, поднимаю лицо к Императору. Тот смотрит на принца. Тоже смотрю на принца. Он — на меня. Внимательно, осторожно. Косится на Фриду и снова смотрит на меня. Вдруг склоняется в глубоком поклоне:

— Почту за честь стать вашим мужем.

— Что? — неузнаваемо тонким голосом уточняю я.

— Свадьба завтра на рассвете, — продолжает Император. — Созывай распорядителей и жрецов. Как кончится дождь, пусть сообщат в городе.

— Да, папа, — кивает принц. — Всё будет исполнено.

Он вновь смотрит на меня чистым, ясным взглядом.

— Почему я? — шепчу изумлённо.

Но стон Фриды заставляет меня забыть обо всём, бросаюсь к ней. Её густые чёрные ресницы дрожат, она поворачивается на бок. Принц приближается к нам:

— Кто это?

— Моя сестра, — сжимаю её руки.

Фрида распахивает небесно-голубые глаза. Изумлённо смотрит на возвышающегося над ней принца, на лекаря, меня, снова на принца. К её мертвенно-бледным щекам наконец приливает кровь.

— Г-где мы? — сипло шепчет Фрида.

— В императорском дворце, — поясняет принц. — Я Сигвальд, а это мой отец, — он указывает в сторону. — Император.

Фрида порывается встать.

— Не утруждайся, — роняет Император.

Она застывает. Непонимающе смотрит на меня.

— Я тоже ничего не понимаю, — уверяю я.

— Сигвальд. — Одного слова Императора достаточно, чтобы принц отправился готовиться… к свадьбе со мной.

Морщась от боли, Фрида садится и обнимает меня. Всхлипывает. Лекарь деловито мажет её спину вонючей мазью.

— Девушки, мы должны вас осмотреть, — говорит другой, старый лекарь. — Пожалуйста, встаньте и дайте нам сделать своё дело. Ну или хотя бы не держитесь друг за друга, здесь вы в безопасности.

Не чувствую себя здесь в безопасности, но Фриду должны осмотреть, да и моя спина ноет, а ссадины на шее и руках зудят. Вздохнув, поднимаюсь и, уставившись в пол, позволяю седому лекарю стянуть с меня полотенца.

Лёгкими уверенными движениями он заставляет меня проворачиваться. Касается спины, исцарапанных рук, незамеченной ранее ссадины на бедре. Оглядывает шею и, запрокинув моё лицо, всматривается в глаза с холодным любопытством.

— Ничего серьёзного, — бормочет он. — Большинство ран исчезнет к утру.

— Это хорошо, — раздаётся голос Императора. Подскочив, прикрываюсь руками и изумлённо смотрю на него, сидящего на тумбочке в углу. — Не хватало, чтобы принцесса шла под венец побитой.

Мои щёки пылают. Кажется, я сейчас вся покраснею и оплавлюсь от жара. К счастью, Император отводит от меня яркий изучающий взгляд. А я тяжело дышу, как загнанная лошадь. Будто услышав мой невысказанный вопрос, Император поясняет:

— Нет, я не оставлю тебя, пока не передам с рук на руки мужу. У меня нет ни малейшего желания снова за тобой бегать.

Мне невыносимо жарко. Дрожащими руками натягиваю полотенце. Но снова приходится его снять, чтобы лекарь намазал меня мазями. Фрида краснеет рядом. Но Император на меня больше не смотрит.

***

Снова начинается дождь. Полулежу на софе, сторожу. В огромной постели под куполом полога уже спит Фрида, а Мун сидит в изголовье, у единственной горящей свечи, и смотрит на ажурную решётку, задумчиво перебирает пальцами край расшитого одеяла.

Возможно, мечтает провести эту ночь с матерью, которую считала родной. Я отправил за её родителями, но не уверен, что они успеют к бракосочетанию.

— Значит, я принцесса? — в мягком голосе Мун слишком много горечи.

— Да. Я же говорил, — тереблю кисточку на кушаке. — И да, это точно: родовой камень не обмануть.

— Получается, — она облизывает губы. — Выходит, ты убил моих родителей?

— Отца, — скольжу взглядом по её шее, груди. — Мать сбежала с тобой. Я собирался жениться на ней, чтобы укрепить права на трон, хотя она и была приезжей. Но она предпочла убежать. О том, как ты попала в свою нынешнюю семью, лучше спросить у них.

Закрыв глаза, Мун едва различимо произносит:

— Теперь понимаю, почему в долговое рабство отправили меня.

Так вот она о чём думает. Наверное больно, когда родители тебя продают. Поморщившись, Мун отпивает из чашки. Морщится сильнее. Сонный отвар гадкая штука, но начинаю думать, что без него она не уснёт.

— Теперь твоя семья — мы, — продолжаю крутить кисточку. — Мы будем заботиться о тебе, любить и уважать. Твои беды закончились.

— Не хочу быть принцессой.

Хмыкаю, киваю:

— Ничего не поделаешь — ты принцесса. Это неплохо.

— Я, конечно, мечтала о достатке, но… не до такой степени. Я… не хочу стать императрицей… потом.

— Ну, я тоже как-то не горел желанием, — пожимаю плечами. — Но не всегда всё происходит так, как нам хочется.

Она удивлённо смотрит на меня. Приоткрытый рот так соблазнителен — подошёл бы и поцеловал. Становится жарко. Отвожу взгляд.

— Как это не горели желанием? — в голосе появляется возмущённый звон. — Вы столько лет потратили на завоевания, стольких убили. Моего отца в том числе. И теперь утверждаете, что не хотели? Зачем же тогда всё это?

Разглядывая золотую кисточку, почти невидимую в сумраке, уныло поясняю:

— Ты очень скоро поймёшь, что у всякой власти и силы есть ограничения, а некоторые действия являются лишь началом цепи событий, и, тронув первое звено, ты должен дойти до последнего или сдохнуть.

— Но… почему? Ладно у простых людей, вроде меня, но… у вас? Вы же были королём, зачем вы завоёвывали соседние государства? Разве вам было мало?

— Мне и того было много. Сейчас мало кто помнит, но соседи кидались на меня, точно бешеные псы. Одни не могли примириться с простолюдином на троне, другие боялись, что я пойду на них войной. Третьи хотели поживиться за счёт моих территорий. Я был любезен, клялся всеми богами в своих мирных намерениях, слал дары, но это не слишком помогло, — смеюсь и накрываю глаза ладонью. — О, что были за времена. Я спал в кольчуге. Под кроватью. В соседней от своей спальне. Каждую минуту ожидал нападения.

— Но ради чего?

— Хотел жить, — опускаю ладонь, вожу пальцем по шёлковой обивке софы. — Чем я всегда не нравился моим врагам, так это моим категорическим нежеланием умирать. И враги почему-то всегда появлялись, хотя, видят боги, я старался этого избежать.

— Не может быть.

— Чего именно? — вскидываю взгляд на очаровательное, хмурое личико. — Разве трудно поверить, что всё, чего я хотел, это просто дом, в котором я и моя семья будут сыты и в безопасности? Поверь, моя прекрасная принцесса, — (её щёки наливаются румянцем), — мои планы были ничуть не более грандиозны, чем твои, но я стал Императором, как тебе грозит стать императрицей, — ухмыляюсь. — Надеюсь, нескоро.

— Разве вы не мечтали стать королём?

— Нет. Но в какой-то момент подумал, что король — он главный в стране, выше его нет и, значит, дом короля самый безопасный. И сытый.

— И вы убили своего короля? — её губы презрительно изгибаются, в потемневших глазах страх.

Пожимаю плечами:

— К тому времени он уже собирался убить меня, недовольный тем, как сильно любит меня армия. Но боги были на моей стороне: конь оступился — и стрела просвистела у моего лица, — провожу пальцем по почти незаметному шраму на скуле. — В другой раз подаренный накануне мангуст задушил ядовитую змею. Предназначенное мне вино хлебнул мальчишка-слуга — и умер в страшных муках.

Её страх становится осязаемым, и я молчу об ударе меча, принятом на себя моей женой. О том, что двух моих первенцев изрубили в постели, пока я сражался с убийцами в своей спальне. Я уже не помню, сколько раз моя жизнь висела на волоске. Даже эти когда-то невыносимые воспоминания теперь поблекли и словно принадлежат кому-то другому.

— Время лечит, — произношу вслух, улыбаюсь. — Что было, то было. У тебя есть причины ненавидеть меня, но если поддашься этому глупому чувству — лишь отравишь свою жизнь вместо того, чтобы наслаждаться ею.

Обхватив кружку руками, потупившись, Мун пьёт сонное зелье. Отставляет посудину к свече и склоняет голову на спинку кровати.

Внимательно смотрит на меня. Признаётся:

— Не уверена, что получится. Вам не стоило говорить, кто я такая. Если бы вы просто женили меня на вашем сыне, я бы могла быть благодарна, но теперь я думаю, что смотрю на убийцу своего отца. А возможно и матери, ведь не просто так я оказалась в чужой семье.

— Нет смысла лгать, когда правда скоро всплывёт. Ты бы задавалась вопросом, почему именно тебя, простую вроде бы девушку, выдали за принца, который видит тебя впервые. Ты бы думала и думала об этом. Успокоившись, стала бы вспоминать, и в один из дней задумалась бы, почему камень в диадеме вспыхивает от твоего прикосновения. Ну а свойства королевских регалий гореть на представителях рода узнать проще простого, — провожу по кудрям и добавляю рассеянно. — Конечно, мы могли бы сослаться на то, что ты незаконнорожденная дочь короля, но ты бы быстро выяснила, что твоя мать тебе не мать, а королева была загорянкой. Впрочем, последнее, наверное, ты и так знаешь.

— Да.

Она продолжает смотреть, и мне неуютно, хочется подвинуться, уйти от этого укоризненного взгляда. Он напоминает об ожоге невыносимой боли, точно мне в кровь выпустили рой взбешённых пчёл. Фероуз чарами заставил моё сердце биться, но от боли не избавил, и у меня была очень и очень невесёлая неделя, пока яд с кинжала королевы выходил из организма. Я даже пару раз позорно мечтал сдохнуть.

Наконец Мун закрывает свои будящие воспоминания глаза. Грудь под тончайшей до прозрачности сорочкой мерно вздымается, но чувствую, что сон её ещё не накрыл.

— А можно… можно я немного узнаю принца прежде, чем стать его женой?

Фыркаю:

— Что за бредовые идеи? Ты не простолюдинка, чтобы сначала обжиматься по сеновалам, а потом позор свадьбой покрывать.

Её щёки снова наливаются румянцем. Приоткрыв глаза, она оглядывается на сестру.

Насколько я понял по сбивчивому рассказу, та сбежала от жениха, потому что тот уродливый старик. При этом «старик», похоже, был моложе меня лет на пять. Женщины! Хуже — девушки!

Напоминаю:

— Твой жених молод и красив.

Она странно на меня смотрит.

— О, только не говори, что он не в твоём вкусе, — почти восклицаю я. — Да от него половина служанок без ума.

Мун сильно краснеет:

— А правда, что вы в одну ночь на спор лишили невинности сразу сорок служанок?

— Не припоминаю, чтобы заключал такие пари. Это в принципе бессмысленно: какая радость за одну ночь сорок раз в крови мазаться?

У неё краснеют уши, шея, грудь. Губы подрагивают. Она не просто испугана. Кажется, она в ужасе. Невольно ёрзаю:

— Позвать какую-нибудь женщину, чтобы она тебе объяснила, что тебя ждёт?

— А это так страшно, что надо готовиться заранее?

— Зависит от обстоятельств, — точно Фероуз бороду, начинаю накручивать на палец кисточку кушака. — Может кого-нибудь позвать?

Больше книг на сайте - Knigolub.net

Теперь она бледнеет. Сильно.

— Через это проходит большинство женщин, это не смертельно, — кручу кисточку всё быстрее. — Обычно крови немного и только в первый раз. Это даже не всегда больно. Так что успокойся, возможно, тебе повезёт, и ты не почувствуешь ничего неприятного… И не бей Сигвальда по голове, она у него не такая крепкая.

Её нервный смешок отзывается в моей груди приятным теплом.

— Он же будет моим мужем, — грустно отзывается она. — Это совсем другое. Мужу можно.

— Мне нравится твой подход.

Помедлив, покусав губу, Мун тихо произносит:

— Мне так не показалось. Тогда.

— Если бы ваза разбилась не о мою голову, мне бы нравилось ещё больше, — улыбаюсь. — Постарайся об этом забыть, теперь всё иначе.

— Да. — Мун поджимает колени к груди, обхватывает их руками. — Теперь иначе.

— Есть какие-нибудь вопросы?

— И… что мне делать, когда мы останемся наедине?

— Расслабиться и постараться получить удовольствие, — преувеличенно бодро советую я. Разговор мне не нравится: эти вещи должна рассказывать женщина. Но раз сам вызвался, надо соответствовать. — Подходи к делу спокойно. Чем спокойнее и расслабленнее будешь — тем легче и безболезненнее всё пройдёт. Мм… может понравится не сразу. — Умолкаю под её пронзительным взглядом. Неуверенно добавляю: — А может понравится. Чем это будет делаться, ты уже видела.

— А у принца такой же огромный? — шепчет Мун.

За окном шепчет дождь. Осмысливаю вопрос.

— Не знаю. Не интересовался. Возможно. Не знаю. У всех по-разному.

Пытаюсь найти слова, чтобы объяснить, что такие знания не входят в число обязательных для родителей, но бросаю это занятие. Самое забавное — теперь мне тоже интересно. Но не у Мун же спрашивать после первой брачной ночи. Почему-то кажется, она бы ответила честно.

— Скоро сама всё узнаешь, — с нетерпением жду, когда сонное зелье подействует.

— Мне страшно.

Удерживаю готовое сорваться с губ замечание, что бояться бессмысленно. Вместо этого уверенно обещаю:

— Всё будет хорошо.

— А если нет? — голос дрожит, слова сыплются неудержимо: — Если будет слишком больно? Если он не поместится во мне? Если, если…

— Дети же помещаются, а они всяко больше.

— Дети?

Её ошарашенный взгляд мне совсем не нравится. С расстановкой поясняю:

— Да. Дети. Потом именно через это место проходят дети. Ты видела головы младенцев? Так что можешь быть спокойна: всё поместится.

Проглотил замечание «при должном умении». Глядя на потолок, задумываюсь об умениях Сигвальда. Женщины у него уже были, но как там с умениями дела обстоят? Надо же, чтобы всё прошло прекрасно — так взаимные чувства зародятся быстрее. Сигвальд не любит кровь, вряд ли его обрадует, если её потечёт много. А если Мун будет ещё неделю страдать после первой брачной ночи, то это осложнит дело, ведь у меня всего месяц. Хоть в самом деле сам её невинности лишай, чтобы всё точно прошло гладко.

Едва сдерживаю нервный смешок: уже попробовал, и кончилось это моей кровью.

Глаза Мун закрыты, она дышит размеренно. Сонное зелье подействовало. Медленно поднимаюсь с софы. Тихо иду.

Дыхание Мун не изменяется, лишь слегка вздрагивают ресницы. Сквозь ткань видна форма грудей, соски. Почти не дыша отворачиваю одеяло. Обхватываю тонкие щиколотки Мун, немного скользкие от целебной мази. Покраснение на ссадинах прошло. Медленно-медленно выпрямляю её стройные, крепкие ноги.

Вновь по телу растекается огонь, плоть наливается кровью. Подсовываю руку под колени, другую — под плечи Мун в шёлке густых волос, и аккуратно укладываю её в постель рядом с сестрой.

Вновь оглядываю соблазнительные изгибы тела. Я хочу Мун почти невыносимо, но я желал многих женщин, и Фероуз ошибается: я выбрал ей правильного мужа. Желание — не любовь.

Кожа Мун нежная и тёплая, провожу пальцами по скуле, губам, подбородку, шее, в вырез сорочки между грудями, под моей ладонью твердеет сосок, опускаюсь под грудь и чувствую сильное, уверенное биение сердца. Провожу по животу, пальцы путаются в складках тончайшей сорочки, задравшейся, пока стягивал Мун ниже. Она дышит чаще, ресницы подрагивают. Ещё немного, и сонное зелье выпустит её из своих объятий.

Судорожно вздохнув, накрываю Мун одеялом. Качаю головой: я женским вниманием не обделён, не стоит зариться на невесту сына.

Дверь приоткрывается. Сигвальд проскальзывает внутрь, бесшумно приближается, шепчет, глядя мне в глаза:

— Борн с огромной радостью подарил свой дворец принцессе на свадьбу.

Киваю: дом среднего мага у подножья дворцовой скалы, не придётся далеко ходить.

— Надеюсь, не придётся уговаривать её вернуть подарок после свадьбы, а то Борн с ума сойдёт: он только закончил перепланировку, — усмехается Сигвальд. — Если её мать не успеет прибыть, жена Борна хочет понести факел.

Вновь киваю.

— Поставщики уже подвозят продовольствие. Храм украшают. Главные гости извещены. На выкуп я решил потратить восемнадцать мер золота, по мере за год существования Империи, решил, что это будет символично, учитывая происхождение невесты. С казначеем всё обговорено, он ожидает прибытия новых мер из мастерской.

«Романтик — он всегда романтик». Сдержанно киваю, представляя, с каким ужасом казначей принял известие о необходимости расстаться с восемнадцатью мерами золота там, где можно было обойтись одной, причём серебра. Ладно, это свадьба сына, не стоит скупиться и критиковать его в начале самостоятельной жизни.

Но восемнадцать мер золота! Это же надо было додуматься!

— Ты чем-то недоволен? — Сигвальд пристально смотрит на меня.

— Нет-нет, всё в порядке. Это твоя свадьба, проведи её, как считаешь нужным. Я рад, что ты подошёл к делу серьёзно и проявил организаторские способности.

«Наконец-то», — улыбаюсь, проглатывая это уточнение.

Похлопываю Сигвальда по крепкому плечу:

— Ты становишься взрослым. Жена — это большая ответственность. Ты должен завоевать её любовь. И сам её любить.

— Да-да.

— Ты сразу должен строить крепкие отношения, чтобы у тебя был свой оазис в жестоких песках жизни, твоя опора, отдушина на всю жизнь…

Сигвальд недоуменно приподнимает брови. Теперь понимаю, как странно такое напутствие звучит в моих устах, ведь он знает, что со смертью его матери я овдовел шестой раз. Добавляю:

— Если повезёт. Обязательно повезёт: я потерял жён за двоих, так что тебе должно повезти. А теперь стереги своё сокровище. Завтра утром я провожу её в дом Борна и прослежу, чтобы до церемонии она никуда не делась.

— Думаешь, она хочет сбежать? — Сигвальд смотрит на её безмятежное лицо. — Может, нам стоит повременить?

— Не говори глупости. Просто есть некто, кому эта свадьба не по нраву, и я опасаюсь, как бы он не устроил гадость.

— Кто? — Взгляд Сигвальда впивается в меня. — Почему я об этом ничего не знаю?

— Не хотел тебя беспокоить. И просто хочется, чтобы всё скорее наладилось.

Снова хлопаю его по плечу и ухожу прежде, чем начинаются серьёзные расспросы. Сигвальд не унаследовал дара управляться с духами мест, рассказывать ему о Викаре бессмысленно.

Возвращаясь к себе, вновь вспоминаю сражение в старом городе: Викар кидался на меня, точно безумный, и он был сильнее, чем я ожидал, и показал новые фокусы. Лучше я буду слишком осторожен, чем недостаточно: кто знает, не попытается ли тварь помешать свадьбе.

Мимо неподвижных стражников прохожу в золотые покои, останавливаюсь посреди моей спальни, устеленной шкурами.

— Сефид.

Из пола просачивается призрачная барханная кошка, по белой шкуре змеятся пепельного оттенка полосы, глаза не жёлтые, как у зверей пустыни, а голубые. Юный дух моего дворца, обретший форму по моему пристрастию, напоминающий о месте моего рождения, но несущий в себе отпечаток нового дома. Я хорошо кормлю Сефид, но она размером с годовалую кошечку и пока не владеет даже третью города, прилегающего к дворцовой скале.

— Сефид, — опускаюсь на колени и глажу густую шерсть. Она трётся о мои пальцы, глухо мурчит. — Постереги принцессу. Будет что-то не так — зови меня.

Мохнатые лапы упираются мне в грудь, большая широкая голова оказывается перед лицом. Мы соприкасаемся носами. Блаженно прикрыв глаза, Сефид трётся о мою щёку, шею, мурчит:

— Я волновалась за тебя. Викар очень зол.

— Ещё бы, — усмехаюсь, запускаю пальцы в мохнатый загривок. — Именно поэтому хочу, чтобы ты не спускала глаз с Мун.

— Я не настолько слаба, чтобы пустить чужака в своё место, — Сефид дёргает огромным хвостом в пепельных полосках и с тёмным кончиком. — Но я присмотрю за ней. Я понимаю, как она важна.

Одним прыжком Сефид исчезает в полу. Теперь я могу спать спокойно.

ГЛАВА 10. Свадьба

Если бы кто-нибудь спросил, что я чувствую, честным ответом было бы — неловкость. Это же относится к моей семье. У мамы до сих пор не просохли волосы, она явно чувствует себя неуютно в расшитом золотом платье и поминутно косится в угол, где сидит Император.

Мне тоже хочется посмотреть туда, но сдерживаюсь. Сижу, точно статуя, придавленная тяжестью золотых украшений. Белая ткань просторного платья, перехваченного на бёдрах поясом с драгоценными камнями, так тонка, что я чувствую себя голой.

Фриде невероятно идёт серебряная витая диадема и шёлковый наряд, сверкающие ожерелья и браслеты, но она страшно бледна, и сжимающие мою руку пальцы холодны.

Огромная комната, в которой мы сидим, больше нашего дома, а мебели, ваз, подушек ковров и драпировок хватило бы, чтобы обеспечить нашу семью пропитанием на много лет вперёд.

В переносном очаге беззвучно горит огонь, распространяя тягучий запах курений.

С улицы несутся крики, музыка.

Выкуп заплачен, и я больше не принадлежу семье, всё остальное — формальность. Отец и принц Сигвальд с гостями приносят жертвы богам, скоро они придут за мной, отец отдаст меня мужу, тот введёт меня во дворец, дальше пир — и брачная ночь.

Украдкой кошусь в угол. Император задумчиво смотрит в окно, поглаживает львиную голову на плече. У Императора красивый профиль, пальцы двигаются, точно перебирают струны. Чёрные вьющиеся волосы густы, как грива льва на алом плаще. Под свободной рубашкой проступают мощные мышцы, но талия тонкая. Император делает движение головой, будто хочет взглянуть в нашу сторону, но останавливается.

За всё утро он ни разу не взглянул на меня, и я… просто не могу понять: он дважды намеревался мной овладеть, но теперь почему-то отдаёт сыну, хотя сам не женат. Стоит подумать об этом — как в груди закипает злость, к щекам приливает кровь. Почему теперь, когда я оказалась ему ровней, он потерял ко мне интерес? Разве я стала хуже только потому, что рождена от короля?

Опускаю взгляд на свои стиснутые кулаки. Фрида поглаживает их, безмолвно предлагая разжать. Разжимаю. Короткие ногти одинаково обточены, кожа после притирок и масел нежная, как у младенца. Мои руки выглядят руками принцессы. У Фриды тоже. Она неотличима от благородной девушки и, кажется, напрочь забыла ужасы побега и нападения. В её ясных голубых глазах и беспокойство, и радость, и неловкость. Нечитаемая смесь чувств.

Страшно колотится в груди сердце.

Заламывая руки, мама подходит к очагу и проверяет факел. Её не успели толком привести в порядок, кожа у неё обветренная, грубая, сгоревшая на солнце, ломкие светлые волосы тронуты сединой. Теперь я знаю, как всё произошло: она и королева познакомились на постоялом дворе, королева умирала от лихорадки и попросила первую проявившую доброту женщину позаботиться о своей дочке. Я была так истощена, что мама поверила, будто я на два года младше, и списала мне ещё несколько месяцев, чтобы со дня её свадьбы с отцом до моего дня рождения прошёл положенный приличиями срок.

Они не знали, кто я, знали мою мать несколько часов, но взяли меня и воспитали, как родную. И я рада, что им не придётся теперь работать, не возникнет больше надобность отдавать кого-нибудь из семьи в долговое рабство.

Возгласы и музыка усиливаются. Я задыхаюсь, у мамы дрожат руки, а глаза Фриды блестят от слёз. Взяв со столика диадему королевского рода, Император надвигается на меня. Его сияющий взгляд обжигает, ноги немеют, я просто не могу вдохнуть, сердце бьётся слишком часто.

Очень медленно Император опускает на мою голову диадему и жмурится от света камня. Не могу поверить, что камень сияет из-за меня.

Император отступает.

За дверями гремят шаги, звенит смех. На глаза наворачиваются слёзы: я не хочу ничего этого. Страшно. Подскочив, прячусь за Императором, впиваюсь в горячую львиную шерсть, она пахнет корицей, как сам Император. Больше всего на свете хочу спрятаться под этот огромный плащ.

— Мун! — охает Мама.

Двери распахиваются. Смех оглушительно гремит. Фрида тянет меня за руку:

— Она здесь.

Гости затягивают песню, но сердце стучит так громко, что я не разбираю слов. Всё сливается: звуки, лица, ощущения. Из размазанных пятен выныривает испуганное лицо отца, мозолистые крупные пальцы стискивают мою ладонь и тяну, тянут.

В моей груди камень — не даёт дышать, тянет вниз. Хочется закрыть глаза.

— Отдаю в вашу власть, — почтительный голос отца.

— Принимаю в мой дом, — нервный голос принца.

Ладонь Императора лёгким прикосновением сжигает меня и толкает в объятия принца. Он укутывает меня своим плащом и ведёт сквозь поющую, танцующую толпу. Несколько раз спотыкаюсь, но принц и кто-то ещё придерживают меня.

Два белых коня бьют копытами, раскачивая украшенную цветами и лентами колесницу. Мама так дрожит, что едва не роняет факел. Я впиваюсь в руку Фриды, увлекая её за собой в колесницу. Стоило взять отца, но только сестра может меня понять: она знает, каково это, когда тебя выдают замуж по расчёту. Я прижимаюсь к ней крепко-крепко, так что принцу приходится обнять нас обеих. Он невозмутимо правит колесницей.

Сквозь чёрные блестящие пряди Фриды вижу маму с факелом, по её щекам текут слёзы. Вижу Императора, идущего в шаге от нас, бросающего на толпу настороженные изучающие взгляды. Фероуз сбоку от него накручивает украшенную золотом бороду на палец и пронзительно взглядывает на меня. Вижу весёлых, предвкушающих пир людей. И хмурую Октазию. Голоса сотен людей и музыка напоминают рёв моря.

Кажется, я упаду в обморок. Хорошо, что жених по традиции вносит невесту в дом: я бы споткнулась и упала. Прошедшая вперёд мама уже развела очаг, придворные и слуги на входе обсыпали нас целым водопадом фиников, орехов и монет — мы бы питались на это месяца два. Фрукты, орехи и монеты хрустят под ногами принца и следующего по пятам Императора, но эти звуки тонут в возобновившейся мелодии.

Точно во сне я смотрю, как мою сжатую в руке принца ладонь обвивают белой лентой, как лента сменяется браслетами, а затем мир отгораживают от меня тончайшей вуалью. Меня усаживают за отдельный стол. С одной стороны — мама, с другой — Фрида. На вопросы их и молоденьких аристократок не отвечаю, и меня оставляют в покое: сидеть, ждать своей участи и краснеть от шуток и песен, доносящихся с большого пиршественного стола, замирать от пожеланий изысканнейших наслаждений и плодовитости.

Ткань тонка, но я не могу разглядеть выражение лица принца Сигвальда. Он тоже шутит, смеётся, смотрит в мою сторону и время от времени поднимает кубки за моё здоровье. Сигвальд хорош, его звонкий голос полон предвкушения, но я не могу воспринимать его мужем, я в это не верю. Может, во время первой брачной ночи всё изменится… Снова краснею.

Наконец слово берёт Император, от звука его мощного голоса сердце замирает, а по телу проходит дрожь.

***

Ночь расправила крылья над белым дворцом, но празднование продолжается в свете цветных огней. Гости прибывают, и слуги с завидным упорством вытаскивают угощения и вино.

С балкона третьего этажа двор и люди, прилегающие части сада видны, как на ладони. Я, скучающий хозяин, смотрю на веселье гостей и работу обитателей дворца — всё просто идеально, особенно если учесть, в сколь краткий срок организовали свадьбу.

Семья Мун держится в стороне. Вспоминаю своё первое появление при дворе: я был куда искушённее их, самоувереннее, но тоже чувствовал себя неловко.

Среди гостей начинается движение, ропот, музыка меняется. Встав, опираюсь на перила и выглядываю вниз: Сигвальд уводит Мун во дворец. Она кажется маленькой, хрупкой и будто пытается убежать от развязных напутствий. Уверен, под покрывалом она краснеет. Сигвальд по-хозяйски держит её за талию, но мне кажется, что как-то не так: недостаточно крепко, недостаточно страстно. Не нравится, как он кивает в ответ на пожелания.

Они скрываются под крышей портика, и я присаживаюсь на выдвинутую к перилам софу. Мысленно отсчитываю время: они должны пройти холл, уже должны подняться по лестнице, по коридору. Войти в их общую спальню.

Зажмурившись, откидываюсь на подушки. Непривычный ужас охватывает меня, разливается по мышцам, колет кончики пальцев. Я не чувствую знак проклятья на своей спине, но я знаю, что он там, знаю, что у меня только месяц. Если повезёт, печать уменьшится к утру, а если нет?

Стиснув зубы, заставляю себя остаться на софе: я подробно переговорил с Сигвальдом перед тем, как уехать с Мун в её временный дом, и он обещал прочитать раздел о девственницах в трактате любви, который я ему передал. И совершенно точно мне не стоит сейчас ошиваться под их дверью или подглядывать, чтобы убедиться, что всё идёт гладко.

Я должен доверять Сигвальду.

Он уже мужчина.

Это его жена.

— Устал? — спрашивает Фероуз на нашем родном языке.

Улыбаюсь, вспоминая дом, запах раскалённого песка и свежесть оазисов, пёстрые одежды и многоголосые базары.

— Надоел шум. И гости. — Открыв глаза, махаю в сторону двора. — Здешние жители не умеют просто веселиться: каждые пять минут кому-нибудь непременно надо о чём-нибудь попросить. Праздник проводится, чтобы почтить богов, обозначить переход молодых в новую жизнь и повеселиться, а они считают, что для того, чтобы выпросить земли, снижения налогов или пристроить родственника в тёплое местечко.

Фероуз пристально смотрит на меня. Сажусь и жестом предлагаю устроиться рядом. Он опускается в изножье и обращает задумчивый взгляд на небо:

— Я так рад, что мы нашли её. Не представляю мир без тебя.

— Ещё рано радоваться.

— О, ты вроде был уверен в Сигвальде.

— Он мальчишка, — хочу провести по волосам, но пальцы натыкаются на треклятую корону. — Я всё ему объяснил, но вдруг… он сделает что-нибудь не так?

— Она не первая его женщина, — усмехается Фероуз. — Справится.

— Почему создатели проклятья не ограничились просто заключением брака?

— Скажи спасибо, что они не замкнули в условие рождение совместного потомства: тогда бы мы точно не успели.

— Всё это так глупо.

— Ну почему? Загоряне народ воинственный, не исключено, что они вырезали бы друг друга, если бы проклятия не вынуждали их скреплять узы взаимным чувством. Это надёжнее брака и надёжнее общих детей, это позволяет сохранить баланс… и просто приятно.

— Когда это растёт не на твоей спине.

— Ну разумеется… Зато теперь у твоих врагов нет причин именовать тебя узурпатором, совсем не имеющим прав на это королевство.

— Хотя бы у Сигвальда таких проблем не будет. Ему это весьма пригодиться, — вздыхаю. — Но он вряд ли удержит южные земли.

— Возможно, мальчик перестанет витать в облаках. — В голосе Фероуза нет уверенности, и я его понимаю.

Внизу прокатывается волна смеха, перегибаюсь через перила: паяцы разыгрывают сценки. Вновь разворачиваюсь к Фероузу и замечаю, что он едва сдерживает зевок. Совсем старик, не осталось ни одного чёрного, как смоль, волоса.

— Даже не верится, что мой сын женится, — как никогда чувствую свои года. — Сколько раз думал, что не увижу, как мои дети вступят во взрослую жизнь, сколько раз считал, что ни один мой ребёнок не доживёт до такого возраста, и вот… как-то странно.

— Слишком грустные мысли для свадьбы, дорогой друг, — наклонившись, Фероуз хлопает меня по плечу. — Ладно мне, но тебе ещё рано жаловаться на возраст.

— Я не жалуюсь, просто не верится. Кажется, только вчера моим домом была пустыня, а сейчас я правитель центра мира. Могли ли мы предположить такое тридцать лет назад?

— Уж кто-кто, а я всегда верил, что тебя ждёт блестящее будущее. — Фероуз стискивает пальцы на моём плече. Оттолкнувшись, поднимается. — Пожалуй, я просплюсь хорошенько, завтра нам утрясать с казначеем последствия внезапных расходов… Восемнадцать мер золота! Будь Сигвальд моим сыном, я бы выпорол его за расточительность.

— Я был близок к этому. Зато её семья теперь имеет средства на комфортное проживание в столице и соответствующее новому статусу содержание дома.

Улыбаясь, провожаю взглядом Фероуза, ворчащего о расточительных юнцах. Но когда он скрывается за дверями, становится невыносимо грустно. Откидываюсь на подушки и закрываю глаза. На веках, точно в театре теней, бесконечное представление с Мун в главной роли: она испуганная, смущённая, недоумевающая, растерянная, прячущаяся за мной от толпы, обнимающая сестру, скрытая вуалью, уходящая с Сигвальдом на брачное ложе…

***

Возле нашей спальни две ванные комнаты. Пока Сигвальд купается в одной, в другой меня омывают служанки, вновь натирают маслами и накидывают лёгкую тунику. Уходя, они игриво улыбаются. Им радостно. Мне — страшно.

Минуты ожидания невообразимо растягиваются, медлить уже неприлично. Отпив немного воды из серебряного кувшина, я, потупив взор, выхожу к мужу в озарённую свечами спальню. Язычки огней тревожно дрожат.

Обычно между помолвкой и браком проходит хотя бы неделя, и разум отказывается признать, что я уже жена.

Не смея поднять взгляд, переступаю с ноги на ногу.

— Не бойся. — Сигвальд подходит. От его прикосновения я вздрагиваю. — Не бойся.

— Всё так внезапно, — сипло шепчу я. — Только вчера увидела вас — а сегодня уже… — судорожно вздыхаю. — Простите, я…

Сигвальд переплетает свои пальцы с моими:

— Для меня этот тоже очень неожиданно. И я… это так странно. Внезапно. Я тебя понимаю. И постараюсь, чтобы ты не пожалела о браке со мной.

Наконец нахожу силы посмотреть на него. У Сигвальда глаза отца — цвет и форма, но не выражение. Их взгляд мягок, полон тревоги. Они яркие, но не горят незримым пламенем. Тонкая туника позволяет увидеть крепкие мышцы Сигвальда, я чувствую силу его пальцев, но сомневаюсь, что он, как отец, способен скакнуть в гущу бандитов и с молниеносной быстротой рубить головы.

Воспоминание о стычке у тракта заставляет сердце биться быстрее.

— Уверена, у вас всё получится, принц, — приободряю я.

— Называй меня просто Сигвальд. Или Сиг — друзья зовут меня так.

— Лучше Сигвальд. Мне… надо свыкнуться. Уверена, что позже…

— Да. Конечно, — он улыбается немного нервно.

Мне становится легче: Сигвальд, в отличие от Императора, не подавляет одним своим видом, взглядом, голосом. Рядом с ним я… не чувствую себя слабой женщиной. Я даже расправляю плечи.

Медленно, будто боясь вспугнуть, Сигвальд обнимает меня за талию, прижимает к себе и касается губ поцелуем. Его язык осторожно пытается вовлечь меня в какую-то игру, и я вспоминаю порабощающий поцелуй Императора, от которого всё внутри переворачивалось.

Переворачивается сейчас, когда я думаю о нём.

Я должна думать о Сигвальде. Обнимаю его за плечи, зарываюсь пальцами в мягкие кудри — и сбиваюсь с ритма поцелуя. Сигвальд останавливается, позволяя мне отдышаться. Вопросительно смотрит. Тёплая зелень его глаз увлекает меня в воспоминания об Императоре.

Нет, так не должно быть: зажмуриваюсь и тянусь к Сигвальду, он целует, неторопливо стягивая с меня тунику, скользя нежными пальцами вдоль позвоночника. Щекотно, вздрагиваю, фыркаю смешком ему в губы.

— Щекотно, — поясняю в ответ на недоумённый взгляд и опускаю ресницы, чтобы не думать об Императоре.

Сейчас, когда руки Сигвальда скользят по моему телу и не вызывают ничего, кроме чувства тревоги, мне убийственно отчётливо кажется, что я вышла не за того мужчину.

Но, может, я обманываю себя? Может, поцелуи и прикосновения Сигвальда тоже пустят по моей коже огонь, собирающийся внизу живота приятной тяжестью? Надеюсь на это.

Он бережно подхватывает меня на руки и несёт к огромной кровати. Простыни холодят кожу, ползут мурашки. Сигвальд стягивает тунику со своего гибкого сильного тела. Его плоть не вызывает животного ужаса, не кажется такой огромной — возможно потому, что я ожидаю это увидеть.

Сигвальд позволяет мне внимательно осмотреть себя, я сажусь и прикасаюсь к багряной головке. По его телу пробегает дрожь, улыбка трогает пухлые губы. Он резко падает на меня, вскидываю колени — и он вскрикивает, скатывается на бок, сжимается, прикрывая пах. С ужасом и непониманием смотрю на его покрасневшее лицо, слёзы.

— Б-больно?

— Д-даа, — выдавливает он и сжимается калачиком.

— Прости, — прижимаю ладони к губам. — Ты так резко кинулся, я… я… не знаю… Не хотела делать больно, просто…

— Л-ладно.

— Тебе помочь? Позвать кого-нибудь? Лекаря?

— Неет, — Сигвальд фыркает и шипит в простыню. — Само пройдёт.

Перебираюсь на самый край постели, обхватываю колени руками. Дыхание Сигвальда выравнивается, но он по-прежнему лежит калачиком и даже не смотрит на меня.

— Я испугалась, — повторяю я, и слёзы капают на руки. — Я не хотела.

— Я понял.

— Всё слишком внезапно… Я так волнуюсь, что едва помню свадьбу. Такое чувство, что это сон, всё происходит не со мной.

— По твоему взгляду было заметно, что ты будто не здесь. Я даже подумал, что ты не хотела выходить за меня и тебя чем-нибудь опоили, чтобы не взбрыкнула.

— Нет, это большая честь для меня, я бы не позволила себе проявить неуважение к Императору, но я была так напугана, что едва стояла на ногах. Боялась упасть.

— Неужели я так ужасен? — усмехается Сигвальд. Он разворачивается и подпирает рукой щёку. Другой прикрывает пах. — Ты первая девушка, которая боится меня. Обычно отбиваться приходится мне.

Усмехаюсь шутке, но по взгляду понимаю: он серьёзен. Недоверчиво уточняю:

— В самом деле?

— На последнем балу с меня успели содрать пояс. Еле отбился в рамках приличий. Но её безумное лицо и вонь гнилых зубов долго будет являться мне в кошмарах.

— Фу, — нервно усмехаюсь. — Тяжело быть принцем.

— Неженатым — да. Надеюсь, теперь девушки будут вести себя пристойнее. А ещё лучше, если они опять переключатся на папу, он от них хотя бы не устаёт.

— Неужели? — В груди растёт ком, мешающий улыбнуться и свести всё к шутке.

— Да, он как-то умеет их к порядку призвать и угомонить. Может даже с несколькими сразу, и они довольные ходят, смотрят на него с обожанием.

Крепче обнимаю колени. Не хочу это слушать, но и остановить Сигвальда не смею.

— Не переживай, если ты против других женщин в нашей постели — я не буду их приводить.

— Это так великодушно, — шепчу в колени, но не могу избавиться от мысли, что в это время Императора, возможно, ласкают его любовницы, а он целует их, гладит, и его плоть погружается в них.

— Мун, что-то не так?

Мотаю головой, но Сигвальд не унимается:

— Ты так побледнела…

— Я очень устала. Почти целый день шла пешком, потом на меня напали бандиты, ночью я плохо спала, а затем весь день эта свадьба… Не думала, что на празднике можно так устать.

— У меня самого ноги гудят после походов по храмам.

Его взгляд скользит по моим плечам, ногам. Сигвальд облизывает губы.

Он мой муж, я должна принадлежать ему, он имеет полное право прикасаться ко мне… Хочется сбежать, унестись прочь, как Фрида. Понимаю её, всецело понимаю. Сигвальд приподнимается. Жёлтый огненный свет скользит по его коже, по перекатывающимся мышцам.

Ближе…

Ближе…

Глаза в глаза.

Расширившиеся зрачки поглощают травяную зелень радужек. Запястья касается дыхание, за ним — губы.

«Он мой муж», — повторяю, глядя, как Сигвальд покрывает поцелуями мою руку.

Светлые кудри щекотно касаются кожи, пальцы скользят по бёдрам. Прежде, чем успеваю повторить, что он мой муж, инстинктивно отодвигаюсь.

Сигвальд остаётся на месте, пристально смотрит. Понимаю, что он снова придвинется, продолжит, и меня захлёстывает ужас, дыхание сбивается, наворачиваются слёзы:

— Не могу. С незнакомым — не могу, — бормочу я и зажимаю рот ладонью.

Что делать? Как это пережить? Почему Император не дал нам положенную неделю времени узнать друг друга, прежде чем отдать меня во власть мужа. Это жестоко. Так не поступают даже в бедных семьях: девушка должна накормить мужа ужином, затем его родных, они должны вместе посетить храмы, каждый день встречаться ненадолго, хоть и под присмотром семей.

От прикосновения к руке вздрагиваю, слёзы вырываются неудержимым потоком.

— Мун… Мун… — Сигвальд гладит меня по плечу. — Я не хочу, чтобы ты плакала.

Будто я могу остановиться! Рыдания душат меня.

— Мун… ну… Мун, — он сжимает мои плечи. — Неужели тебе так страшно?

Судорожно киваю.

— Я буду очень нежен, обещаю, — Сигвальд придвигается, обнимает, целует в плечо.

А на меня наваливаются все горести и страхи, и прорываются рыданиями. Я зажимаю рот ладонями, пытаюсь успокоиться, но только громче рыдаю. Не знаю, что со мной, я просто не контролирую себя. Рыдания так перетряхивают меня, что начинает ныть живот.

— Тихо, тихо, — Сигвальд отступается. — Успокойся.

Не сразу я осознаю, что он накрывает меня одеялом. Так мне спокойнее, я уже не трясусь. Но живот по-прежнему ноет, между ног становится влажно. И тут я начинаю догадываться, запускаю руку между ног, украдкой смотрю на мокрые пальцы: кровь.

Меня бросает в жар, пытаюсь сказать, в чём дело, но от стыда немею. А надо… надо действовать, пока я не перепачкала всю постель. Икнув, потупившись, бормочу:

— Простите… прости, сегодня… — задыхаюсь от смущения. — Сегодня не получится. Я… дело в том…

— Тебе нужно привыкнуть, — уныло заканчивает Сигвальд.

В его голосе столько разочарования, что мне его жалко.

— Не только, — шепчу я. — Но… сегодня не получится… даже если бы я хотела.

Сгорая от стыда, я медленно высовываю руку из-под одеяла. Сигвальду требуется минута или две, чтобы понять. Как хорошо, что мне не придётся произнести это вслух.

— Я позову служанку, — говорит он, слезает с постели. — Всё что ни делается, то к лучшему: у нас будет время познакомиться поближе.

Не смея посмотреть на него, вымученно улыбаюсь. Но когда Сигвальд выходит, осознаю, насколько рада отсрочке. И снова заливаюсь слезами — от облегчения.

ГЛАВА 11. Молодая жена

Какое это блаженство — быть принцессой! С утра пораньше никто не поднимает работать — меня вовсе не будили! Не надо объяснять, что я не могу делать то-то и то-то из-за этих дней, можно просто лежать, свернувшись калачиком, даже за едой ходить не надо.

Правда, поздним утром приходится встать: традиционная проверка простыни. Чувствую себя совсем неважно и, подозреваю, выгляжу бледной и несчастной, так что Император, увидев меня, грозно смотрит на Сигвальда, протягивающего измазанную ткань весёлым гостям. На мгновение кажется, Император ударит сына, но он лишь стискивает зубы, ноздри трепещут.

Под пошлые шутки Сигвальд удаляется вместе с гостями, Император пропускает их вперёд — и остаётся. У меня начинают подгибаться ноги, я едва стою. Смех, весёлые разговоры и шаги стихают. Император медленно закрывает тяжёлую створку двери.

Поворачивается.

Яркие, гневные глаза устремлены на меня.

Сглотнув, опускаю взгляд.

В чём я провинилась?

Я настолько сосредоточена на Императоре, на едва уловимом звуке его шагов, на ощущении его опустившихся на плечи ладоней, на запахе корицы и жаре его огромного сильного тела, что больше не чувствую боль.

— Ты… в порядке?

Какой же у него голос! Закусываю губу.

— Мун?

— Всё, всё в порядке, просто… — не могу признаться, хотя понимаю: в его возрасте он всё знает о женщинах и их проблемах. — Устала.

— Сигвальд тебя не обидел? — Горячая ладонь скользит по шее и оказывается на затылке. Император пытается заставить меня поднять голову и посмотреть ему в лицо, но я упрямо отвожу взгляд. — Мун, если он сделал что-то…

— Всё в порядке, — бормочу я, пытаясь унять дрожь. Под кожей вновь струится огонь, хочется плакать. — Он сама доброта, просто я устала за последние дни. Переволновалась.

Сигвальд действительно сама доброта, мы мило поговорили перед сном, он неожиданно деликатно воспринял ситуацию и спал на своей половине кровати, больше не пытаясь меня приласкать. Но это не то, о чём хочется говорить с Императором, особенно когда его сильные пальцы перебирают мои волосы.

— Позвать лекаря? — Император перебирает волосы, а пальцы другой руки ласково поглаживают плечо. — Или может, ты хочешь поговорить с матерью?

К щекам приливает нестерпимый жар, руки Императора не дают сосредоточиться, я с трудом выдавливаю:

— Я просто хочу спать. Устала.

Если он не остановится — я не знаю, что со мной будет, я, наверное, прижмусь к нему. Я уже почти падаю на его грудь, но Император подхватывает меня на руки и несёт к постели. Задыхаюсь, не могу вымолвить ни слова, обмираю, а сердце рвётся из груди, но Император лишь опускает меня на ещё ночью застеленную свежую простыню и укутывает одеялом.

— Тогда отдыхай, — он смотрит в сторону. — Можешь не выходить к гостям, это необязательно. Если что-нибудь понадобится — зови, слуги постоянно дежурят рядом. Отдыхай. И если Сигвальд тебя обидит — просто скажи мне.

Он нависает надо мной, я вдыхаю запах корицы, а он прижимается губами к моему лбу. Закрываю глаза, тянусь к нему рукой, но он уже отступил. Он уже уходит. Меня пробивает озноб.

***

С балкона наблюдаю, как Сигвальд провожает последних гостей. Второй день свадьбы подошёл к концу, дворец снова принадлежит нам, можно не изображать радушного хозяина, а казначей перестанет смотреть на меня щенячьими глазами.

Сигвальд кивает, похлопывает придворных по плечам, улыбается.

А Мун по-прежнему сидит в их комнате.

Ничего не понимаю.

Золотая печать на моей спине уменьшилась на бутон, значит, Сигвальд и Мун должны сблизиться, но я этого не чувствую.

Оба говорят, что всё хорошо, но мои ощущения твердят иное.

Прижавшись лбом к каменным перилам, вздыхаю.

Всё налаживается.

Смерть отступает.

Прижимаю ладонь к груди, слушаю стук сердца.

Тяжесть, давившая на плечи с того дня, как я услышал вердикт магов, больше не придавливает к земле, хотя о покое говорить рано, ведь печать не исчезла полностью, хрупкое равновесие чувств может быть нарушено. Я не привык сидеть в стороне, когда решается моя судьба, но как поступить сейчас?

Не ухудшит ли ситуацию моё вмешательство?

Закусываю губу. Недавно считал, что самое трудное — найти принцессу, а теперь волнуюсь пуще прежнего. Накрываю лоб рукой.

Надо успокоиться. Просто довериться Сигвальду и Мун. Любовь — это не битва, в ней можно победить без сложных стратегических расчётов и жертв. Юность и близость сделают своё дело, месяца более чем достаточно, чтобы убрать проклятие. Если повезёт — скоро я освобожусь.

***

Третий день брака начинается с ласкового прикосновения к губам. Вздрогнув, распахиваю глаза, и Сигвальд приподнимается на руках. Его щёки алеют румянцем, влажные кудри приглажены, отчего он кажется старше.

— Доброе утро, — Сигвальд ласково улыбается.

Улыбаюсь в ответ, хотя сердце испуганно колотится. «У него глаза отца», — мелькает привычная мысль.

— Д-доброе утро, — смотрю на гладко выбритый подбородок, чтобы не думать об Императоре.

— Как самочувствие?

— Спасибо, уже лучше.

— Если хочешь, после завтрака можем пройтись по дворцу.

Ладонь опускается мне на плечо, скользит по руке, перетекает на бедро.

— У меня ещё… — шепчу я, краснея.

— Это не делает тебя менее соблазнительной. Ты две ночи спишь рядом, естественно, мне хочется к тебе прикасаться. Хочется, чтобы ты привыкла ко мне и не дёргалась, точно я чужой.

— Простите… прости, — кладу руку на его плечо. — Просто раньше… если меня будили, значит, что-то случилось. Что-то неприятное, вроде разгневанной хозяйки или других слуг. И на мгновение мне показалось, будто… что я опять в своей комнатушке.

Не смею взглянуть в зелёные глаза, смотрю только на губы. Долгое время они остаются неподвижны. Наконец принц отодвигается:

— Похоже, у тебя была несладкая жизнь.

— С тех пор, как меня продали за долги — да.

Потирая заднюю сторону шеи, Сигвальд вздыхает:

— Меня тоже будили не с добрыми намерениями. Например, облить холодной водой и поколотить.

Вскидываю на него изумлённый взгляд, но Сигвальд смеётся:

— Это я о тренировках: сначала купание во рву с остывшей за ночь водой, даже зимой, потом тренировки. Папа хочет, чтобы я стал хорошим воином, но у меня не хватает способностей, компенсирую их потом и кровью. Так что я очень рад свадьбе: целых два утра никто не лупит меня деревянным мечом.

— Разве принца могут лупить?

— Папины боевые друзья — очень даже. А папа меня уделывает с завязанными глазами. Тебе надо обязательно посмотреть, как он вслепую сражается с несколькими противниками: смотрится сногсшибательно, — он усмехается, весело блестя глазами. — Но, конечно, я при дорогой жене постою в стороне.

— Да, уверена, Император выдающийся воин.

— Ты даже не представляешь, какой! — глаза Сигвальда сверкают. — Однажды он справился со львом, хотя из оружия у него была только палка! Он подкову разгибает. Ты обязательно должна увидеть тренировки. Оружие, там, конечно, используют безопасное, но смотрится… великолепно.

Сигвальд хватает меня за запястья и тянет, словно прямо сейчас собирается отвести на тренировку. К моим щекам приливает кровь:

— Ч-что, прямо сейчас?

Он задумывается на мгновение и мотает головой:

— Нет, наверняка он уже занялся делами, завтра утром разбужу пораньше, посмотрим. А сегодня предлагаю экскурсию по дворцу. Хочу сам тебе всё показать.

— Сейчас приведу себя в порядок, дело в том, что… — робко начинаю, но Сигвальд взмахивает рукой:

— А я пока распоряжусь о завтраке. Не торопись, времени достаточно: папа освободил меня от всех дел, кроме тренировок, так что ближайший месяц я практически полностью в распоряжении дорогой жены.

Только меня это не радует. Выдавливаю улыбку:

— Это просто замечательно.

Сигвальд целует меня в лоб.

— Не торопись, — разрешает он перед выходом из комнаты.

Вздыхаю. И вроде нет поводов для грусти, а как-то тоскливо.

Дворец поражает. Золотое ажурное великолепие южных традиций перетекает в массивное сдержанное величие архитектуры прежней династии, часто они смешиваются, тогда кружевное изящество придаёт резким геометричным деталям лёгкость, а те в свою очередь придают легкомысленным деталям мощи. Именно эти, смешанные, части дворца нравятся мне более всего — нечто среднее между привычной мне архитектурой родной западной провинции и югом.

— А вот и легендарное сражение за Вегард, — Сигвальд прибавляет шаг и машет на расписанную стену галереи второго этажа.

Смотрю на искусно изображённых людей и коней, налетающих друг на друга с бешеными выражениями лиц и морд. Несколько отрядов штурмуют стену-крепость, закрывающую вход в долину. Стены изрядно побиты, от осадных орудий летят пылающие снаряды, защитники льют на штурмовые машины огненную смесь, Фероуз (ещё со смолянисто-чёрными волосами, развевающейся бородой) со вскинутых рук посылает на Вегард песчаные вихри.

— Грандиозно, согласись! Одна из величайших битв в истории. Падение неприступной крепости!

Взглядом выискиваю Императора: он величественно взирает на битву с возвышения в стороне, алый плащ трепещет на ветру, рядом — связанные вражеские солдаты, у одного из поясной бутыли вылезает змея.

— Ты просто представь, какая это была битва! — Сигвальд дрожит от воодушевления, глаза горят. — Вряд ли в мире случится ещё что-нибудь столь же грандиозное, даже взятие Викара было…

— Сигвальд. — Незнакомый властный голос прокатывается по галерее. — Ты рассказываешь девушке о завоевании её родины.

Разворачиваюсь: высокий седой воин идёт к нам, раскрывая широкие объятия:

— Рад тебя видеть.

— Дед. — Сигвальд обнимает его и одинаковым с дедом жестом похлопывает того по спине.

Со смешанными чувствами разглядываю горбоносое лицо Ингвара, полководца, сдавшего Викар Императору в обмен на родство с новой правящей династией.

— Познакомь меня с твоей высокородной избранницей, — улыбается Ингвар, в его возрасте у него удивительно хорошие зубы. — Так похожей на мать, особенно глазами.

Человек, виновный в смерти моих родителей, смотрит на меня змеиным изучающим взглядом. Цвет его глаз напоминает лёд.

— Мун, познакомься, это мой дедушка Ингвар, наместник западной провинции. — В голосе Сигвальда появляется лукавство: — Знаменитый полководец.

Да уж, знаменитее некуда. А ведь я росла в западной провинции, и когда меня только отдали хозяину, попала в дом в день отъезда Ингвара, даже успела заметить выезжавший за ворота арьергард его охраны.

Ухмыльнувшись, Ингвар слегка кланяется:

— Безмерно рад знакомству. — Выпрямляется, переводя взгляд на Сигвальда. — И безмерно огорчён тем, что не смог присутствовать на свадьбе. Всё случилось столь… скоропалительно.

— Дед был в отъезде, — глядя на меня, поясняет Сигвальд. — Помогал инспектировать приграничные крепости северной провинции.

— Мчался во весь опор, — Ингвар подпирает бок кулаком. — Но последнюю неделю ливни не прекращались, тракт размыло.

— Сильно? — Сигвальд обнимает меня за плечи, слегка сжимает пальцы. — Его же всего два года назад проложили.

Так неуютно стоять в его объятиях под пристальным взглядом Ингвара, опускаю глаза. А тот продолжает:

— Местами дорогу размыло начисто.

— Надо сказать отцу, — кивает Сигвальд. — Он, наверное, ещё у казначея.

Ингвар усмехается:

— Спешишь избавиться от старика ради общества красавицы?

— Нет, просто…

— Не оправдывайся. — Ингвар хлопает его по плечу. — Всё понимаю, сам молодым и только что женатым был, отдыхайте, наслаждайтесь друг другом… Было приятно познакомиться, Мун.

Заставляю себя посмотреть на него и улыбнуться:

— Мне тоже.

Ложь — от одного взгляда на его обветренное морщинистое лицо в груди становится тесно. Если бы не этот человек, родители могли выжить, могли спасти королевство от завоевания, и тогда я… я могла бы не знать долгового рабства.

Глаза Ингвара холодны, несмотря на приветливую улыбку. От ощущения, что он понял мои чувства, меня пробирает озноб.

— Хорошего дня, — мазнув по мне ледяным взглядом, Ингвар удаляется по галерее.

Сглатываю. Понимаю, что Сигвальд что-то говорит, поворачиваюсь к нему, несколько недоуменному.

— Ты в порядке? — уточняет он. — Хорошо себя чувствуешь?

— Да. Но немного устала ходить.

— Тогда… — он задумчиво оглядывается по сторонам. — Тогда немного изменим маршрут.

Легко подхватив меня на руки, он возвращается в коридор, из которого мы пришли, и заворачивает в соседний.

— Я сама могу идти.

— Знаю, — улыбается Сигвальд. — Но мне это в радость: и тренировка, и приятно.

Румянец заливает щёки. В смущении прижимаюсь лицом к плечу Сигвальда, лишь небольшое учащение дыхания выдаёт его напряжение. Пытаюсь расслабиться, но не могу. Он уносит меня на несколько коридоров и опускает перед массивными двустворчатыми дверями с золочёными чеканными узорами.

Довольный собой, Сигвальд распахивает створки:

— Прошу.

У меня перехватывает дыхание: просторный зал полон стеллажей с книгами, свитками и пластинами. Никогда не видела столько книг и даже не подозревала, что их может быть так много. Сигвальд подхватывает меня под локоть и проводит внутрь, широко взмахивает рукой:

— Величайшая коллекция в подлунном мире, — его глаза горят куда ярче, чем при рассказе о взятии Вегарда. — Кладезь знаний, услада для глаз. Истинное сокровище Империи.

Робко оглядываюсь: вдоль стены вытянулись столы с письменными принадлежностями. Окна здесь узкие, забраны толстыми решётками.

— Желаешь с чем-нибудь познакомиться? — Сигвальд указывает в сторону. — Вот здесь собраны сказки пустыни, а там…

— Я не умею читать, — сгорая от стыда, смотрю в пол.

— Что? — растерянно уточняет Сигвальд.

— Я. Не умею. Читать.

Стою, поджав губы. С минуту Сигвальд медлит, потом уверенно заявляет:

— Тогда ты должна научиться. У нас такая библиотека, а ты не можешь её оценить.

Краснею сильнее:

— Простите, у меня не было возможности научиться читать и… не знаю, смогу ли я…

Вдруг из-за стеллажа раздаётся чарующе-сильный голос Императора:

— Я был немного моложе тебя, когда начал учиться читать и писать, теперь знаю четыре письменных языка. Не волнуйся, это проще, чем кажется, ты же знаешь слова, осталось выучить, как они записываются. Тем более твой язык звукописный, это совсем просто.

Недавно казалось, я не могла покраснеть сильнее, но теперь понимаю, что ошибалась.

— Папа, — Сигвальд направляется туда, откуда звучал голос. — Тебя искал дед. Говорит, размыло северный тракт.

— О. По крайней мере, теперь понятно, что задержало его в пути.

— Он тебя ищет. Я отправил его к казначею.

— Мм, сейчас закончу с этим и сам его найду.

У меня дрожат колени, в животе странное ощущение. Нервно одёргиваю золотой ремешок под грудью, провожу трясущимися пальцами по шёлковым складкам голубого подола. Слишком дорогое платье смущает — не привыкла к таким.

— Мун, подойди, — зовёт Сигвальд.

Ненавижу его за это. И благодарна. На подгибающихся ногах иду к ним, заглядываю за стеллаж: Император в чёрных рубашке и шароварах, подвязанных алым поясом, сидит за огромным столом у окна и что-то вписывает пером в один из лежащих перед ним листов, а рядом книги и свитки, счёты, чернильницы с перьями, свечи. Император оборачивается, и от одного его взгляда у меня перехватывает дыхание. Стискиваю руки на животе, и золотые браслеты тихо звякают друг о друга.

— Как наша затворница? — улыбается Император, улыбается и глазами тоже.

— Х-хорошо, — улыбаюсь широко и радостно. — Дворец великолепен.

— Десять лет строили, — усмехается Император.

У него белоснежные, идеальные зубы, они светятся на фоне смугловатой кожи. Поднимаю взгляд на его глаза — и тону, тону.

— А учиться грамоте тебе придётся, — качает головой Император. — Сигвальд поможет, он у нас муж учёный.

Хочу посмотреть на Сигвальда, но не могу оторвать взгляда от весёлых зелёных глаз Императора, соглашаюсь:

— Да, вы правы: мне следует научиться читать… Тем более, здесь столько книг…

— Уверен, — вступает Сигвальд, — когда научишься, библиотека станет твоим любимым местом во дворце, как и у меня.

Киваю. И мечтаю сказать что-нибудь умное, подобающее принцессе, но взгляд Императора мешает думать.

— А вот ты где, — раздаётся сзади.

Вздрагиваю. Ингвар проносится мимо меня, обдав потоками воздуха. Император с широкой улыбкой встаёт ему на встречу, но теперь зелёные глаза не улыбаются — равнодушны. Он, как и сын недавно, обнимается с тестем, хлопает его по спине. А я не понимаю, как Император может держать при себе человека, способного предать родину для собственной выгоды.

— Слышал, с трактом проблемы, — сразу начинает Император.

Сигвальд направляется ко мне. Ингвар, не обращая на нас внимания, отвечает:

— Размыло его по всей северной провинции. И чем ближе к границам, тем сильнее.

Снова Сигвальд ведёт меня под локоть. Едва мы оказываемся в дверном проёме, раздаётся сердитый голос Императора:

— Неужели они не понимают, что сами роют себе могилу? Дороги — это вены Империи, её жизнь. А если варвары нападут сейчас, как мы отправим подкрепление? Почему…

Створки затворяются, отрезая нас от разговора.

— Ещё успеешь наслушаться деловых бесед. — Сигвальд обнимает меня за плечи. — А пока у нас медовый месяц.

Мне показалось, он говорит это больше себе, чем мне: я-то всё равно в них участвовать не могу.

— Итак, что бы нам посмотреть…

С лестницы выворачивает стражник и, поклонившись, сообщает:

— Госпожа Фрида просит аудиенции принцессы.

Фрида… Губы растягиваются в счастливую улыбку, я чуть не подпрыгиваю, поворачиваюсь к Сигвальду, и он кивает с улыбкой:

— Иди, пообщайся с сестрой. Уверен, вам есть о чём посекретничать, — он удерживает меня за руку и убирает прядь моих волос за ухо. — Я буду в нашей комнате.

Стражник опускает взгляд. Понимаю, о чём он подумал, и краснею.

— Да, конечно, — смущённо кланяюсь и поворачиваюсь к лестнице. — Ведите.

Следую за молодым стражем, краснея при мысли о том, какие вопросы задаст Фрида, и обдумывая, как рассказать, что жена я пока лишь формально.

Ох, так страшно, словно перед первой брачной ночью: вряд ли смогу лгать сестре. Но и так неловко, что я жена, но по-прежнему девушка, пусть и по веской причине.

ГЛАВА 12. В новых владениях и статусе

— Что ж, спасибо за службу, Ингвар, — кивает Император (Ингвар принимает благодарность с кислой миной). — Мне нужно обдумать твой доклад и закончить со счетами, — небрежный жест в сторону бумаг. — А тебе надо отдохнуть с дороги. Думаю, мы сможем обсудить дальнейшие меры вечером. Подготовь свои предложения. С чёткой аргументацией.

Гнев Ингвара выдают только затрепетавшие при резком вдохе ноздри, по тонким губам скользит улыбка:

— Да, конечно. Позволь откланяться.

По остановившемуся взгляду, расслабленному лицу и едва уловимому кивку Ингвар понимает, что Император уже погрузился в мысли и не нуждается в нём.

Не нуждается.

«Ублюдок», — стиснув зубы, Ингвар чётким военным шагом покидает библиотеку. Лишь когда между ней и им пролегли пару поворотов, он разжимает кулаки и вдыхает полной грудью, в которой кипит ненависть. Впереди золотым солнечным светом сияет выход на балкон. Не обращая внимания на двух стражников, Ингвар выходит на каменный язык и окидывает взглядом прекрасный сад и ближнюю к дворцу часть города.

Ингвар больше не верит, что родство с завоевателем сделает его хозяином в собственной стране.

Мечты и надежды давно превратились в яд ненависти.

В каком-то смысле, у Ингвара стало даже меньше власти, чем при прежней королевской семье. Сдавая столицу, Ингвар надеялся, что Император отправиться завоёвывать северные или западные королевства, оставив его управлять новой территорией при молодой несмышлёной жене, а Император взял и остался в Викаре. Остался навсегда, а Ингвара то и дело отправлял во всякие захолустья, не позволяя жить в столице больше месяца в год.

И вот теперь это унижение — инспекция северных крепостей, общение со всяким отребьем…

«Ну, ничего, — холодная улыбка змеится по губам Ингвара. — Настало время получить причитающуюся мне власть».

Он стискивает каменную балюстраду.

Ингвар мчался сюда сломя голову не ради знакомства с невесткой, хотя она тоже представляла интерес. Он мчался сюда, чтобы не допустить сближения внука с супругой до того, как Император сдохнет. Больше всего на свете Ингвар боялся, что к его приезду проклятие уже будет снято, но успел.

Ненавистная королева с жёлтыми глазами привезла от своих загадочных родственников много опасных знаний, и теперь это играло на руку Ингвара. Надо только украсть принцессу и держать её вдали от Сигвальда, и тогда не надо наёмных убийц, яда, сложных заговоров — Император просто умрёт, наконец освободит место на троне, а уж с внуком Ингвар найдёт общий язык… а в крайнем случае у него останется принцесса — законная наследница страны, и её супруг, кем бы он ни был, станет полноправным королём.

«Надо только украсть принцессу», — Ингвара охватывает дрожь возбуждения, в его ледяных глазах ураган эмоций: ненависть и надежда, ярость, страсть. Неожиданно он представляет Мун под собой, как он вторгается в неё, глядя в жёлтые глаза королевы, и горячее возбуждение охватывает его пах. Огонь разливается по его телу, заставляя чувствовать себя молодым.

Хищной пружинистой походкой он возвращается в коридор, идёт наугад, высматривая служанок. Перед его мысленным взором — отказавшая ему в близости королева, воплощенная в юном теле своей дочери, перед его мысленным взором Мун, и он сгорает от возбуждения.

Смазливая служанка вытирает листья растущей в кадке пальмы. Ингвар прибавляет шаг, хватает девушку за локоть и тащит в ближайшую комнату. Лица стражников непроницаемы. Наконец девушка понимает, пытается вырваться, но Ингвар валит её на софу.

— Не дёргайся, если хочешь жить, — цедит он и, у испуганно застывшей, задирает подол. — Ноги раздвинь.

Ингвар представляет, что это Мун послушно выполняет его приказ, и возбуждение становится болезненным, он высвобождает жаждущую плоть и торопливо ложится на девушку. Гибкое юное тело, горячее лоно — всё пьянит его, переполняя страстью и ненавистью. Он торопливо наслаждается приливом сил, воображаемым ненавидящим взглядом жёлтых глаз королевы.

Кончив, Ингвар поднимается, сразу забывая о служанке. Он не уверен, что снова хочет рисковать властью, помогая взойти на престол человеку, послушание которого под вопросом (возможно, Сигвальд подчиняется отцу лишь из любви и уважения, а получив корону, может взбрыкнуть), к тому же брак с юной принцессой — это так соблазнительно.

Тихий шорох заставляет его опомниться. Он видит приоткрывающую дверь служанку, понимает — если та расскажет о совершённом им, выволочки от Императора не избежать. А Ингвар вовсе не хочет выволочки от ненавистного дикаря, не хочет, чтобы его снова отослали невесть куда и лишили возможности лично затянуть на шее Императора петлю.

— Пойдём, я заплачу тебе, — Ингвар улыбается, легко скользя к служанке.

Она медлит всего секунду, и этого достаточно, чтобы вогнать ей в почку кинжал. Крови совсем мало, Ингвар бросает тело на ковёр и закатывает, оттаскивает за софу. Осталось позвать верных людей, которые уберут труп и отошлют свидетелей-стражников в восточную провинцию.

***

Конечно же по закону подлости первое, что спрашивает Фрида:

— Ну как прошла первая брачная ночь?

Глаза горят, дыхание участилось от нетерпения, а её пальцы почти больно стискивают мои ладони. Она такая дивно хорошенькая с завитыми волосами, в платье цвета неба, чистая и благоухающая.

О, что мне сказать? Краснею.

— Хорошо, — это ведь почти правда.

— Ну и как… — Фрида заливается краской, взглядом указывает на пах. — Какой у него? Как выглядит? Говорят, он противный, но у принца, наверное, должен быть красивый, да?

Лучше бы я провалилась сквозь землю.

— Точно не противный, — шепчу, задыхаюсь от смущения. Почти хныкаю: — Фрида, мне очень стыдно об этом говорить, давай… дай время к этому привыкнуть.

— О. — В её взгляде азарт спорит с сочувствием. — Ну тебе хотя бы понравилось?

— Да, конечно, — киваю: это тоже почти правда, я ведь не могу сказать, что первая брачная ночь мне не понравилась.

— А как часто вы этим занимаетесь?

— Фрида, — простонала я и закрыла лицо руками.

— Ну ладно-ладно, — она обнимает меня. — Прости. Но мама мне не рассказывает об этом, подруги остались дома, а те, что рассказывали, говорили сущие ужасы. Говорят, это очень больно и крови много и потом неделю всё ноет. А ты не выглядишь несчастной, вот я и подумала, может, они нарочно врали?

Чувствую, как холодеет лицо и кровь отливает от сердца: а если они не лгали? Если это в самом деле так ужасно? И со мной это случится не сегодня-завтра.

— Мун, что с тобой? Тебе плохо? — Фрида тоже бледнеет, её лицо подёргивается дымкой.

Слёзы. Кажется, я сейчас заплачу от страха. Я не хочу первую брачную ночь, не хочу крови и боли и…

— Мун, — Фрида подводит меня к софе и усаживает. — Кого-нибудь позвать? — Она хлопает себя по лбу. — Ну конечно позвать, ты же принцесса, а не простолюдинка…

Она поднимается, но я хватаю её за руку:

— Не надо, всё хорошо, просто… не знаю, что на меня нашло, это от волнения.

Улыбаюсь, а в мыслях крутятся её слова: «Это очень больно и крови много и потом неделю всё ноет». Как мне через это пройти? Не надо думать об этом, не сейчас. Сжимаю руки Фриды и выдавливаю улыбку:

— Лучше расскажи, как вы устроились.

Сначала Фрида тревожно на меня смотрит, но с разговором распаляется, увлекается, и я узнаю о судьбе моих приёмных родителей.

Они выкупили особняк в центре Викара, их завалили приглашениями и просьбами о встречах. Родители очень растерялись, но Фероуз помогает им наладить быт. Я не могла не задаться вопросом, помогал Фероуз от чистого сердца или по приказу Императора. Хотя мне, наверное, стоило думать, что идея помочь моим совершенно не привыкшим к такой жизни родственникам исходила от мужа.

Обрисовав ситуацию в целом, Фрида пускается рассказывать о красоте дома и сада, о новых вещах и одеждах, об уроках танцев и этикета, о том, сколько у неё теперь поклонников и как непривычно, что с утра не надо вставать на заре и идти в поле.

Фрида вновь вцепляется в мою руку и спрашивает:

— А как Император?

К лицу приливает кровь:

— В смысле?

— Ну… он страшный? Говорят, он просто ужасающий.

— Не заметила.

— И он тебя… не притесняет? Всё же ты дочь прежних правителей.

— Нет, он… очень добр.

— А он показывал… ну… сушёные головы короля и королевы?

— Нет. И не упоминал о них. Вероятно, это глупая сплетня.

Наверное, мне должно быть грустно вспоминать, что он виновен в смерти моих настоящих родителей, но мне становится как-то… странно: не грусть, не злость, может, только отдалённое сожаление о потерянной семье. И немного неловко, что я не испытываю гнева или жажды мести.

Наверное, я должна ненавидеть Императора, а не тонуть в его насмешливых глазах.

— А принц похож на отца?

И хотя внешне они похожи, я почему-то отвечаю твёрдое:

— Нет. — Пытаюсь осознать. — Они как огонь и вода.

— О. Не ладят друг с другом.

— Нет. — Мотаю головой. — В сравнении с Императором при… мой муж… — с губ чуть не срывается «блеклый», краснею, — он более размеренный, мирный.

Хотя и Император вроде не воинственный сейчас, но не могу объяснить ощущение, всё как-то… неопределённо и странно, и хочется скорее закончить этот нелепый разговор:

— Хочешь посмотреть дворец?

Глаза Фриды вспыхивают от восторга, и мы одновременно улыбаемся.

***

Иногда я задаюсь вопросом, зачем мне Империя. Я не желал её, я просто хотел свободы, мечтал о безопасности для себя и семьи (очередной семьи, которую отнимали мои враги или болезни), мечтал просто вырастить детей в мире, и вот сейчас я не свободнее мальчишки кочевого племени, которым родился много лет назад.

Я не смог защитить двенадцать из тринадцати своих детей, не смог защитить ни одну из шести жён, и вот теперь пытаюсь защитить подданных невообразимо огромной Империи, и будто мало мне забот — они сами норовят повредить себе или мне. Я так устал, что уже не уверен, справлюсь ли с этой непомерной задачей.

Я больше не могу думать о разворованных деньгах, о дорогах, которые снова надо строить, о северных крепостях, обираемых их же комендантами. Оставив документы на помощника, я покидаю библиотеку.

Справлюсь ли я с правлением?

Зачем мне это всё?

Закрыв глаза, потираю переносицу и почему-то вспоминаю Мун, её взгляд испуганной лани. Она теперь тоже моя семья. Сигвальд — он достоин такой заботы, достоин усилий по сохранению мира. И Мун. У них ведь будут дети, им тоже нужны покой, мир, защита.

Мун… Я слишком много о ней думаю. Это и понятно: жена единственного сына, принцесса. Её родителей погубил я. Наверное, она считает меня властолюбивым тираном, жадным до чужих земель.

Сам не заметил, как подошёл к росписи о взятии Вегарда. Славное было сражение. А ведь меня устраивала граница по горной гряде и этой стене-крепости. Мои владения как раз приобрели компактную почти круглую форму, достойных соперников по мою сторону гор не осталось, меня устраивал мир.

И ведь, главное, король видел, что за каждое вероломное нападение на границу своих земель я рано или поздно отвечаю завоеванием, а всё равно попытался оттяпать у меня долину. И тогда я уже был не властен над ситуацией, мне надо было ответить или позволить созданному разваливаться от мелких ударов соседей, от неуверенности людей в их правителе.

Я смотрю на змею, вылезающую из фляги на поясе одного из пленных. Воспоминания о том дне и кинувшейся на меня песчаной гадюке становятся такими яркими, что я почти слышу крики сражающихся. Тянусь рукой к изображению, чтобы убедиться — это только картинка. Краска холодит пальцы, подушечками ощущаю шероховатость стены.

— Эта змея… — от голоса Мун внутри всё сладко сжимается.

«Ненавидит ли она меня?» — вопрос и глупый, и важный.

Вроде она всего лишь девчонка, и в то же время от неё зависит моя жизнь.

Разворачиваюсь, она вздрагивает. Изящная, соблазнительная, настолько притягательная, что от одного её вида я горю от страсти и с трудом сдерживаюсь. Жена моего сына. А я смотрю на неё и думаю о её нежной коже, о форме плеч, по которым приятно скользнуть ладонями, о грудях, будто просящихся удобно лечь в мои руки, о её тонкой талии и широких бёдрах, о лоне, которое чуть не стало моим, о её ногах, о женском запахе, который мне до крика хочется почувствовать.

Горячее, тягучее возбуждение сгустило мою кровь и наполнило тяжестью мышцы и чресла.

Я хочу её, невыносимо хочу прямо сейчас, но права на это не имею.

В висках гудит взбудораженная кровь, я не сразу услышал её вопрос:

— Вам правда подсунули змею?

— Да, — сипло бросаю я, широкими рукавами прикрывая пах, чтобы она не заметила, как сильно я её желаю. — Мне надо идти.

Разворачиваюсь и ухожу, понимая: ещё немного рядом с ней — и не сдержусь.

Глупо, глупо это всё, но… В Мун есть что-то такое, что заставляет разум умолкнуть, а сердце трепетать. Крайне опасное состояние для Императора.

ГЛАВА 13. Над чем не властен разум

Наверное, повлияли слова Фриды, но теперь кажется, Император меня ненавидит. Или, по меньшей мере, недолюбливает. Иначе с чего бы ему так быстро уходить, когда он вроде никуда не торопился, минут пять стоял и просто смотрел на роспись. Или я отвлекла его от важных размышлений? Ну конечно! Хлопаю себя по голове: он же Император, у него много дел, а я… глупая девчонка, вот кто я.

Поднимаю взгляд на змею. Принёсший её человек не мог рассчитывать на помилование, а значит шёл на верную гибель в надежде спасти родину.

Мою родину.

Смотрю на фигуры людей, на легендарный Вегард — для меня это только история, а Император… он её вершил. От его величия, от осознания, что нахожусь рядом с таким человеком, сердце обмирает, а потом начинает биться чаще.

Поднимаю взгляд выше, на статную фигуру Императора… он похож на сошедшего с небес бога. Он прекрасен, и приходится сделать усилие, чтобы вдохнуть и избавиться от трепетной, какой-то приятной дрожи.

Император — это Император, он велик и непобедим, а мне надо думать о муже.

С которым предстоит близость. Чувствую, что бледнею. Скоро и меня постигнет эта страшная участь.

«Не бойся», — говорю себе и, чтобы успокоиться, опять бросаю взгляд на изображение Императора. Часть его силы и уверенности, сквозящая даже в этом творении красок, передаётся мне. Я буду смелой, я позволю Сигвальду… Ах, как невыносимо глупы мои размышления: у меня нет выбора, я его жена и лягу под него, когда закончатся красные дни.

***

За сегодняшний день я сделал не меньше сотни распоряжений, прочитал уйму документов, но сейчас, в сумраке ночи, в своей постели думаю не о сне, не о возможности несколько дней провести вдали от неотложных государственных дел, думаю даже не об избавлении от родового проклятия королевы, а почему-то о Мун.

Нежный цветок моего дома.

Способный, впрочем, врезать вазой по голове.

Понимаю, что улыбаюсь. Последний раз девушка разбивала мне голову, когда я был десятником в конных войсках моего первого правителя, владельца земель, по которым из века в век кочевали мои предки. Тогда была славная заварушка в одном из питейных заведений… Как же давно это было.

Честно говоря, не думал, что Императора могут вот так резво отбрить.

Мун…

Ужас пронзает меня: был ли я прав, отдав её Сигвальду? Вдруг я мог бы…

Встаю и обхожу огромную спальню, стараясь выбросить эту мысль из головы. Иду в соседнюю комнату, к зеркалу.

Золотой узор проклятия отступил от почек, редкие лепестки сморщились, бутоны уменьшились.

Отношения между Сигвальдом и Мун развиваются довольно быстро, я должен радоваться, но радость эта с примесью горечи.

«А если всё переиначить сейчас?»

Качаю головой, поражённый собственной глупостью: хочу поставить свою жизнь под угрозу ради страсти. Это ведь страсть, не более: красивая трепетная девушка, привлекательность юности. А может даже побочное действие проклятия, ведь оно создано для того, чтобы связать два рода любовью и брачными узами.

Надо скорее выбросить эти мысли из головы.

Надев халат, иду в своё тайное место успокоения. Как и многие воины, я могу утихомирить чувства в изматывающих тренировках, но упорядочить их лучше получается за делом, почти стыдном для вояки вроде меня.

Моя маленькая страсть, которой удалось развиться здесь, в относительном спокойствии Викара.

Через тайный ход за панелью с цветочным узором я поднимаюсь на одну из башен. В нос ударяют запахи растворителей и красок.

Часто расположенные стрельчатые окна затянуты отполированными слюдяными пластинами, в ночном сумраке едва различаются стоящие вдоль стены пластины и полотна, сундуки с красками и реагентами, стеллаж с принадлежностями.

— Сефид.

Моя барханная кошка выходит из стены, глаза — как сияющие сапфиры.

— Свет.

Окна чернеют, а комнатка озаряется дневным светом, возвращая из сумрачного небытия картины и вещи. Сефид растягивается на коврике под одним из окон и следит за мной задумчивым взглядом. Ночью она мой незаменимый помощник: ни один светильник не способен дать такого чуткого естественного света.

В кончиках пальцах ощущаю покалывание, а в груди — щемящее волнение. Я ещё не вполне знаю, что буду рисовать, но какая-то идея, желание уже просятся наружу, и я ставлю на треногу мольберта одну из прямоугольных заготовок холста. Преимущество Императора — я могу не беспокоиться о расходных материалах, и это придаёт смелости, позволяет выливать переполняющую меня жажду созидания в изображения.

Сжимаю шероховатый стержень прессованного угля, встаю к холсту и делаю первый изящный росчерк, за ним ещё и ещё. Трепет в груди нарастает, я позволяю руке пуститься в пляс, позволяю какой-то глубоко спрятанной части меня действовать в обход разума.

Штрих за штрихом, линия за линией, в чувственных изгибах узнаю стройное девичье тело, разметавшиеся по плечам волосы, лицо. Не позволяя себе думать, вытаскиваю из сундука заготовки красок, готовые к бою кисти.

Стремительными мазками обнимаю фигурку багряным фоном шёлковых подушек и узорчатых ковров, намешиваю матовый бело-розовый с золотистым оттенком цвет и прокладываю на фигурке и лице пятна цвета. Я вижу её перед мысленным взором: нежную и чувственную, обнажённую, во всём многообразии цветов и оттенков, я швыряю их на палитру, на холст, я переношу её из мира моих грёз сюда. Рука движется, движется и движется, выводя из мешанины цветных пятен лицо Мун, жёлтые глаза, соломенное золото волос, её жаждущее ласки тело. В какой-то миг кажется, что сейчас она потянется ко мне и обхватит точёными руками за шею.

В этот миг я выдыхаю, стараясь развеять иллюзию, вырваться из сети грёз.

И только после этого осознаю, что за окнами светло.

— Тебя уже ищут, — мурлыкает Сефид.

А я вновь впиваюсь взглядом в изображённую Мун — она сама чувственность.

Но эта чувственность принадлежит не мне.

***

До сих пор не привыкла к огромным размерам всего.

Ванная… на мой взгляд это целый бассейн, а дворцовые бассейны — настоящие пруды, а то и озёра.

Мою… нашу с мужем огромную ванную наполнили благоухающей водой, добавили алых лепестков роз. Вот и пролетели красные дни, никогда я ещё так не жалела, что они заканчиваются так быстро.

Но теперь я стою на краю ванны-бассейна, укутанная нежнейшим полотном накидки, и понимаю, что после купания надо идти к Сигвальду и исполнить… Ох, при одной мысли об этом конечности холодеют и хочется убежать.

Но я должна.

— Госпожа, всё готово, — произносит одна из двух служанок, брюнетка.

— Можете идти, — мне ещё немного стыдно обнажаться перед ними.

Кланяясь, они покидают просторную ванну. Ткань медленно сползает с плеч, скользит по ягодицам, ногам. Опускаюсь на ступень ниже, вода охватывает стопы, лодыжки, её влажное тепло достигает колен, бёдер. Укладываюсь в уютную ложбинку у борта и запрокидываю голову. По потолку выложены растительные узоры в стиле родины Императора…

Император… внутри зарождается непонятная, но приятная дрожь, отдаёт под полусогнутые колени. Зажмуриваюсь — и представляю его зелёные глаза, как он надвигается на меня. Как он притискивает меня к дивану в ночь бала… Как же изменилось отношение Императора с тех пор, как важно для него происхождение.

Глаза пощипывает от навернувшихся слёз: когда я была простолюдинкой — он и не думал обращать внимание на мои чувства, ему было всё равно, хочу я быть с ним или нет, не имело значения моё имя и сама я — только его желание.

Теперь я принцесса, и Император ни разу даже не намекнул на тот инцидент, не попытался закончить начатое, он даже иногда удостаивает меня ответом или проявляет любезность. Только потому, что я родилась в благородной семье.

Но я-то не изменилась.

Что долговая рабыня, что принцесса — я всё тот же человек из плоти и крови, с желаниями и нежеланиями, с мечтами и надеждами. Разве справедливо, что кто-то считал вправе причинить мне боль и не обратить внимания на меня лишь потому, что у меня не было денег?

Раньше у меня не было времени думать о таких вещах, но сейчас, лёжа в тёплой огромной ванной, лёжа совершенно спокойно, ведь не надо думать о работе, я понимаю почти с ужасом, как несправедлив мир.

Ощущение этой несправедливости наполняет грудь, раздувается там, мешая дышать, увлекая в водоворот воспоминаний: как наяву вижу трудяг нашей деревни, изо дня в день выходящих в поля на тяжёлые работы, занимающихся скотиной, и изнеженных аристократов в доме Октазии: разве последние достойнее сострадания и уважения? Дочки Октазии за свою жизнь не сделали ничего полезного, но они уважаемее почтенного мастера, создающего настоящие шедевры, и куда уважаемее крестьянина, вкалывающего от зари до зари, а раб, даже долговой, и вовсе с ними несравним…

И я теперь тоже уважаема за положение. Всего несколько дней — и я уже выше Октазии и её дочерей, но при этом ни я, ни они, не изменились.

Почему боги допускают такую несправедливость?

Эти мысли не дают покоя, я хватаюсь за оставленные на борту плошки, мочалку и начинаю торопливо мыться. Я должна узнать ответ на мучающие меня вопросы.

Быстро помывшись, выхожу из купальни.

Кажется, моя поспешность пугает служанок, и я улыбаюсь им:

— Всё в порядке, не бойтесь: в вашей работе меня всё устраивает.

Сколько раз я мечтала услышать это в доме Октазии. Наверное, я так же как эти девушки выдохнула бы едва заметно и чуть расслабилась. После этих слов движения девушек становятся более раскованными, плавными. Хоть что-то хорошее я сделала в роли принцессы. Только теперь понимаю, что слуги, наверное, переживали, не зная, какая хозяйка им досталась.

Ещё раз улыбаюсь и с их помощью облачаюсь в красивейшее багряное платье с золотым шитьём в цвет волос. С удивлением наблюдаю в зеркало за своим преображением. Рыжеволосая служанка, закалывающая пряди завитками на макушке, улыбнулась:

— Выглядите, как императрица.

Щёки вспыхивают румянцем.

Так неловко, так… странно. Из зеркала на меня смотрит великолепная девушка, которой пошла бы и корона. Невероятно. Не думала, что моя грудь может смотреться так красиво. А руки — они выглядят такими нежными, словно я никогда не работала. Удивительно просто.

На сцепленные кудри мне прикрепляют диадему из красного золота с крупными огненными опалами. У меня перехватывает дыхание, невольно улыбаюсь, шепчу:

— Спасибо.

— За что? — по-доброму усмехаются девушки.

— За то, что сделали из меня красавицу.

— Э нет, это не мы, — качает головой брюнетка.

— Вы и так красавица.

— Мы просто вас одели.

Я перехватываю их ладони и, глядя на девушек в зеркало, сжимаю их натруженные пальцы:

— Спасибо. Спасибо за вашу хорошую службу.

Они расцветают, рыженькая смущённо краснеет. А я острее хочу поделиться с кем-нибудь мыслями о странностях людских отношений. В первую очередь стоит поговорить с мужем, но Сигвальда в комнате нет. Терпения ждать нет совсем. Где он может быть?

«Библиотека!» — я чуть не подпрыгиваю, вспомнив его слова о любви к книгам, и решительно направляюсь туда.

Подкладка платья нежнейше обнимает тело, никак не могу привыкнуть к этим волшебным ощущениям. Мчусь через дворец баргяно-золотым вихрем и чувствую себя сильной, ощущаю себя настоящей принцессой. Диадема помогает держать голову высоко поднятой, а спину прямой. Мне такое даже не снилось!

Ошеломлённая непривычными чувствами, я влетаю в библиотеку и громко зову:

— Сигвальд!

И тут же смущаюсь своей шумностью.

— Его здесь нет, — отзывается сбоку Император.

Сердце ёкает. Император выходит из-за стеллажа, и у меня подгибаются колени.

***

Мун, только что властно звавшая Сигвальда, краснеет и становится как-то меньше, ниже. Смотрит на меня огромными жёлтыми глазами и молчит. Не понимаю: боится она меня, что ли? Хотя, учитывая обстоятельства нашего знакомства… Вдруг становится стыдно за своё поведение тогда.

— Мун, — мой голос звучит странно.

— Д-да?

— Ты хорошо себя чувствуешь? Хочешь присесть? — Указываю в сторону своего рабочего стола, скрытого стеллажами.

Она молчит. Смотрит пронзительно. Такое ощущение, что краснеть сейчас начну я. Воспоминание о её портрете в обнажённом виде не добавляет уверенности.

— Пожалуйста, — прошу я, привыкший приказывать женщинам.

Кивнув, она мелкими шажочками идёт в указанную сторону. На миг замирает, глядя на меня с ужасом.

— Что-то не так?

— Один… — Язык скользит по её пухлым соблазнительным губам. — Стул только один.

Стою, охваченный жаром, точно мальчишка, а кончик её языка вновь проскальзывает по губам, будто призывая к поцелую. Но это, конечно, глупость: состояние золотой печати на моей спине красноречивое доказательство того, что её сердце, симпатии и поцелуи принадлежат Сигвальду.

В сердце вспыхивает жар безотчётного гнева, ворчу:

— Садись.

Вздрогнув, она поспешно проходит к стулу и садится, кладёт ладони на колени и выглядит такой беззащитной, что щемит сердце.

На нас падает молчание, давит, точно мраморная плита.

О чём с ней говорить?

Как?

По её телу пробегает едва заметная дрожь, и я невольно подаюсь вперёд:

— Замёрзла?

Она поспешно мотает головой, в этом жесте столько отчаяния, что мне неловко. Так странно ощущать неловкость от близости женщины. Я уже забыл, каково это. Забыл, как может трепетно сжиматься внутри, когда на тебя умоляюще смотрит красивая девушка.

— Я хотела кое-что спросить… — едва слышно произносит она, я смотрю на движение её губ, на плавное скольжение языка и с трудом осознаю смысл фразы.

Смотрю. Она молчит. Смотрю на её губы и представляю, какие они на вкус… Молчание затягивается. Слишком затягивается, она снова проводит языком по губам, и я резко отворачиваюсь, чтобы избавиться от пошлых мыслей.

— Какие-нибудь проблемы? — Присматриваюсь к расставленным на стеллажах книгам. «Искусство любви!» — буквально кричит один из корешков, и я представляю содержимое этого тома.

Мун что-то говорит, но её слова тонут в гуле учащённого сердцебиения. Перевожу взгляд на стол, пытаясь изгнать из мыслей чувственные образы. О боги, за что мне это наказание — желать жену собственного сына.

Накрываю лицо рукой и пытаюсь сосредоточиться. Я всегда славился способностью управлять страстями, и сейчас самое время их укротить. Но единственное, чего я хочу — развернуться и стиснуть Мун в объятиях, целовать её… Сердце бешено стучит, в мысли рвётся крамольное: а может попробовать?..

ГЛАВА 14. Принцесса и Император

Набравшись смелости, начинаю рассказывать о посетивших меня в ванной мыслях. Мне немного страшно и неловко, и мужественность Императора не может не подавлять, но я стараюсь сохранить разум и, теребя подол, рассуждаю о том, как странно несправедлив мир.

Молчание Императора — как разрешение продолжать. И я говорю, привожу примеры из жизни, всё более распаляясь. Император закрывает лицо рукой, но не просит замолчать.

Он разочарован моими идеями?

Я кажусь невыносимо глупой?

Он молчит. Помедлив, продолжаю рассказывать, сколько пользы приносят совершенно неуважаемые, обыкновенные люди, которые своим трудом создают богатство страны и господ.

Почему Император молчит?

Почему не спорит, а только дышит с каким-то напряжением?

Что думает о сказанном мной?

Неужели его ни капельки не трогает рассказ об ужасной, тяжёлой работе простых людей, об их короткой жизни, о болезнях, невозможности получить помощь, о бесправии, всегда подчинённом положении и отсутствии выбора?

— Вот, например, — дрожащим голосом продолжила я. — Когда нам понадобились деньги, мы были вынуждены брать в долг у хозяина земли под ужасные проценты. Нам бы не дали в другом месте, ведь тогда хозяева земли прогнали бы нас за это, и нам нечем было бы выплачивать. А потом — потом я стала жить у Октазии, и долг почти не уменьшался, ведь мне приходилось есть в её доме её дорогие продукты. У меня не было другой возможности: она всё равно вычитала бы деньги за питание, хотя если бы я питалась чем попроще, выплатить долг было бы легче. А это её право отправлять меня на любые работы. Мне повезло, что она слишком гордая, чтобы сдать кого-нибудь из своих рабов в бордель, но ведь есть и такие.

Судорожно вздохнув, Император как-то надломлено спрашивает:

— И что ты хочешь? — Он убирает руку от лица.

Повернувшись, садится на край стола и пронзительно смотрит мне в глаза. Дыхание сразу перехватывает, сердце бьётся с безумной скоростью, я опускаю взгляд и быстрее тереблю подол.

Чего я хочу? Не знаю. Не понимаю даже, зачем ему всё это рассказываю… Из сострадания к тем, кому не повезло оказаться богатыми? Вспоминаю девушек, которых встречала в домах Викара и вдруг вскидываю взгляд:

— Отмените долговое рабство.

Император приподнимает точёные брови, уголок его губ дёргается. С минуту мы молча смотрим друг на друга, и я начинаю тонуть в ясной зелени глаз. Уставившись на колени, тереблю подол:

— Пожалуйста.

— Нет, — спокойно произносит он.

Это «нет» такое непоколебимое. Ну конечно, Император ни за что не поймёт, как унизительно, когда тебя покупают, точно скотину. Это выше него, ведь он великий воин, завоеватель, повелитель. А я в его глазах — глупая девчонка. Болезненно скривившись, шепчу:

— Вам не понять, каково это — когда тебя превращают в собственность.

Император хмыкает:

— Ну почему же, понимаю: я был в полном, не долговом рабстве.

Ошарашено поднимаю взгляд: Император смотрит на меня с грустной усмешкой. Он? Раб? Не может быть, он же такой сильный! Такой… Но зачем ему обманывать меня? Но раб… Шепчу:

— И… как вы спаслись?

— Однажды ночью, когда начиналась песчаная буря, убил хозяина, вытащил его из дома и позволил ветру спрятать следы преступления. Сам я переждал под крыльцом дома на окраине селения, и когда меня, как и хозяина, сочли жертвой непогоды, сбежал, срезал клеймо с плеча…

— Клеймо? — накрываю рот ладонью, сердце стучит часто-часто.

— Да, в пустыне рабов клеймят калёным железом. В следующий раз, когда меня захватили с караваном, шрам обнаружили и хотели поставить клеймо на лбу, как беглому рабу, но мне удалось извернуться и опрокинуть жаровню. Потом немного ловкости — и я сбежал.

Калёное железо… Какая же это боль! Мурашки ползут по спине, мысли крутятся вокруг куска раскалённого железа, прижимающегося к коже. Меня начинает мутить от сострадания и ужаса, смотрю на Императора вытаращенными глазами, едва дышу, наворачиваются слёзы.

Его тёплый смех разливается по воздуху:

— Да-да, ваш Император — беглый раб.

Немыслимо. Или… почему нет? У него была насыщенная жизнь в странах куда более жестоких, чем наша. И его такое положение вещей, похоже, забавляет, а у меня сердце ноет, хочется плакать. Какая же у меня спокойная и непримечательная жизнь… И сколько ещё ужасов пережил Император в своих странствиях?

Вдруг он стал серьёзным, если не считать тёплую усмешку на тонких губах:

— Так что мой ответ нет: я не отменю долговое рабство. Люди должны отдавать деньги, которые позаимствовали. Единственное послабление, на которое я согласен — регулярная проверка долговых займов, чтобы избежать мошеннического увеличения суммы долга.

Это щедрое предложение, я начинаю улыбаться, как вдруг вспоминаю очень важный момент:

— Проверяющие будут на стороне богатых. Все всегда на стороне богатых.

Император хмурится, его глаза темнеют. Наверное, он вспоминает о дорогах. Щёлкает пальцами:

— Значит, их должен курировать человек, который будет на стороне бедных. Для равновесия.

— И где такого взять?

Он смотрит на меня очень и очень внимательно, мои похолодевшие пальцы застывают на складке подола.

— Что? — шепчу я.

— Ты можешь стать высшей инстанцией в этом споре.

Теряю дар речи, хватаю ртом воздух:

— Я?

— Ты будущая императрица. Королева традиционно занималась благотворительностью, почему бы тебе не заниматься защитой попавших в кабалу бедняков? Только для этого сначала нужно выучиться читать.

Осознав сказанное, вскакиваю, желая немедленно приступить к занятиям. Император заразительно смеётся, зелёные глаза сверкают, в них будто искры мерцают. Улыбаюсь в ответ. А потом до меня доходит: он пошутил. Ну конечно пошутил! Улыбка гаснет, я опускаю голову:

— Жестоко давать такие надежды.

— Что?

Нервно тереблю подол:

— Вы же пошутили. Это было…

Под шелест шёлкового одеяния он опускается передо мной на колено и тянется руками к моим рукам, но вдруг отдёргивает свои и сипло уверяет:

— Я не шутил. Не шучу государственными делами.

Он так близко, что чувствую исходящий от его волос запах корицы, хочется наклониться и вдохнуть этот волнующий аромат сильнее. Сердце бьётся, точно птица в силках, и меня охватывает жар странный, пугающий, но и невыразимо притягательный. Хочется, чтобы это мгновение, пока Император стоит передо мной на колене и опаляет своей силой, не заканчивался.

Хочется вечно находиться рядом с ним.

Ну что за глупая мысль!

Откидываюсь на спинку стула и поднимаю взгляд к потолку. Даже на нём ажурные росписи.

Шелестит одеяние Императора, он возвращается к столу, сцепляет руки. И кажется, места, где его взгляд касается кожи, начинают пылать.

— П-простите, — накрыла дрожащие губы трясущимися пальцами.

— Мун, ты хорошо себя чувствуешь? — Император подаётся вперёд. — Позвать лекаря?

Мотаю головой:

— Про-стите…

— Не стоит извиняться, мы же… семья.

Семья… Сердце щемит, задыхаюсь от странного чувства, от непонятной тесноты в груди. Может я в самом деле больна и нуждаюсь в помощи? Но прежде, чем успеваю осознать эту мысль, Император склоняется надо мной и берёт на непоколебимо сильные руки. Я прижата к нему, к его груди, к волосам с запахом корицы, и задыхаюсь, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Что со мной?

Мне страшно, но я лишь сильнее утыкаюсь лицом в грудь Императора, обхватываю его крепкую шею руками. Я знаю, он меня не уронит, но обнимаю крепче. Сквозь сумасшедший гул собственного сердца, кажется, улавливаю торопливый перестук сердца Императора. Голова кружится, всё кружится, вынуждая крепче держаться за него…

***

Кровь стучит в висках. Дыхание Мун на моей щеке, руки Мун, обвивающие мою шею — всё сводит с ума. Я должен ей помочь, а вместо этого мечусь по коридорам, точно слепой раненный зверь.

Успокоиться, мне надо успокоиться, но прикосновения Мун выжигают разум. Я просто останавливаюсь посередине коридора.

Мун прижимается ко мне крепко-крепко.

Я крепко-крепко прижимаю её к себе, веки медленно опускаются. Я оказываюсь во тьме, расцвеченной близостью Мун в самые невероятные яркие краски. Каждый судорожный удар сердца отдаётся в висках, не хватает дыхания.

Что со мной?

Может, мы оба заразились какой-нибудь болезнью?

Болотная лихорадка? Пятнистая смерть? Ломала? Какая страшная болезнь может давать такие одуряющие симптомы?

— Мун, — шепчу в ужасе перед возможностью потерять её сейчас. — Мун, как ты себя чувствуешь?

За время её молчания сердце успевает несколько раз почти разорваться, затем мелодичный голосок усмиряет мои страдания:

— Голова кружится.

И тут же меня снова захлёстывает страх за Мун. Рассеянно оглядываю коридор: до их с Сигвальдом комнат далеко, к тому же нехорошо, если Сигвальд заразится. Зато мои покои рядом. Решительно направляюсь туда.

В висках выстукивает: «Не глупи, не глупи, не глупи, не глупи».

Глупо нести Мун к себе: лишние разговоры. Лишние соблазны. Смогу ли я сдержаться?

Конечно смогу, я же не мальчишка какой-нибудь.

И полный решимости, киваю караульным, они открывают роскошные двери в мои золочёные апартаменты, я вношу тяжело дышащую Мун. Сердце трепещет, я трепещу, и желание, будто освободившись от оков посторонних взглядов и приличий, вспыхивает во мне.

Я должен позвать лекарей, позаботиться о Мун, а я, укладывая её на кровать, думаю лишь о невыразимой соблазнительности её объятого шёлком тела, о вкусе её губ. Я стараюсь увидеть в испуганном взгляде её широко открытых глаз отблеск моего желания, а в приоткрытых губах — приглашение к поцелую. Я даже наклоняюсь…

Сердце безумно стучит в груди.

В висках.

Везде.

Глаза Мун так близко от моих, зрачки огромные, очерченные тонкими золотыми кольцами радужек. Дыхание перехватывает, я тону в этих глазах… падаю, точно в бездну.

«Опасность!»

Резко выпрямляюсь, увеличивая расстояние до соблазнительных губ, разрывая миг ослепительного очарования. Собственное сиплое дыхание наконец перебивает гул сердца.

Пытаясь отдышаться, провожу кончиками пальцев по своему пылающему лбу.

Что со мной? Мне страшно…

— Позову лекаря. — Пячусь шаг за шагом: подальше от неё, от соблазна, от взрыва чувств. — Ты сможешь подождать?

Мун слабо кивает.

Быстро подойдя к закрытым дверям, распахиваю одну из створок. Понимаю, что мне, собственно, идти необязательно. И нести сюда Мун было необязательно, всё получилось как-то глупо. Приказываю караульному:

— Эгиля сюда! Немедленно!

Он мертвенно бледнеет и, поклонившись, бежит прочь. Я всё ещё тяжело дышу, я безумно зол на себя.

— Не закрывай, — предупреждаю сквозь зубы второго караульного и, оставив дверь открытой, возвращаюсь к кровати.

Щёки Мун пылают, я понимаю, что лучше держаться от неё подальше, но подхожу и касаюсь лба: горячий. Мун вздрагивает, дыхание у неё частое и поверхностное. Только бы не лихорадка. Только бы не лихорадка.

Лихорадка — внутренности сжимаются, на невыносимое мгновение я падаю в прошлое, в дом, наполненный горьким запахом трав и болезней, в дом, где умирала моя четвёртая жена с моим дитя во чреве. Тошнота подступает к горлу, я сглатываю, резко произношу:

— Это не лихорадка!

Мун вздрагивает, её глаза блестят, но они не похожи на глаза умирающей от лихорадки. Во мне говорит страх перед прошлым. Мун смотрит на меня с ужасом.

— Прости, — выдавливаю улыбку и присаживаюсь рядом. — Прости, что напугал.

Накрываю её ладонь своей рукой. Ладонь тёплая, не горячая. Обхватываю её пальцами (дыхание Мун учащается) — сухая, а у больных лихорадкой ладони влажные. И цвет кожи Мун там, где не разлит яркий-яркий румянец, вполне здоровый, никакой желтоватой бледности.

В коридоре раздаются торопливые шаги.

«Как рано», — ругая себя за эти мысли, я поднимаюсь и отхожу на несколько шагов.

Эгиль влетает в спальню, поправляя съехавшую накидку. Отступаю к окну:

— У неё закружилась голова. Что-то с дыханием и, кажется, температура.

Смотрю сквозь ажурные решётки, но ничего не вижу. Спохватываюсь:

— Мне, пожалуй, стоит подождать снаружи.

В тяжёлой тишине, не оглядываясь, покидаю спальню. Хочется сбежать ещё дальше, но вместо этого направляюсь в купальню: немного холодной воды — вот что мне сейчас нужно.

И женщину, много женщин, чтобы не мечтать о Мун.

Но женщины — позже: если здоровью Мун ничего не угрожает.

Ведь если Мун болеет, я не смогу развлекаться.

Не успел я отдать распоряжения о наполнении ванной, послышался зов Эгиля:

— Ваше величество!

Сердце пропускает удар. В спальню, услышать заключение лекаря, я иду, как на смертную казнь. Если Мун болеет чем-нибудь неизлечимым и быстротекущим — так оно и есть.

ГЛАВА 15. Принцесса и принц

Ингвар вдруг находит забавным, что заговорщики, собравшиеся в отдельной комнате полуподвальной питейной, явились в тканевых масках, как какие-нибудь бандиты, скрывающие выжженные на лбах клейма беглых рабов.

«А мы и есть рабы — рабы засевшего на троне ублюдка», — Ингвар единственный из всех осмеливается пригубить кислого креплёного вина из глиняной кружки.

Перед остальными четырьмя кружки стоят нетронутыми. За стеной так громко орут песни, что подслушивания можно не опасаться. Идеальное место, если не поставят на перо какие-нибудь проходимцы. Мысль об этом хлещет жаром возбуждения: давно Ингвар не чувствовал себя таким молодым и дерзким. Сейчас копившаяся годами шелуха послушания и добропорядочности слетает с него, её сдирает ветер перемен, ветер, который он поднимает собственными руками.

— Итак, — небрежно, но с нотками стальной властности, произносит он, и внимание собравшихся приковывается к нему.

Под грубыми холщёвыми масками сжимаются губы, глаза холодно блестят в тени прорезей.

«Мы волки, — улыбается Ингвар. — Волки, объявившие охоту на льва». Его голос становится вкрадчивым:

— Все выполнили свою часть работы?

Они кивают, но один, самый молодой, чуть медленнее, и Ингвар подаётся вперёд:

— Марсес, какие-то проблемы?

Мальчишка почти отчаянно мотает головой, но под гневным взглядом сдаётся:

— С домом были некоторые проблемы.

— Какие? — чеканит Ингвар, ощущая, как ажиотаж сменяется холодком дурного предчувствия.

— Мама не хотела его отдавать. Но я всё уладил, — поспешно добавляет Марсес. — Завтра слуги покинут дом, он будет в полном нашем распоряжении. И подвал.

— Уверен? — Ингвар невольно начинает барабанить пальцами по столу, но, опомнившись, сжимает руку в кулак.

— Да. — Марсес преданно заглядывает ему в глаза. — Всё будет как надо, дом защищён от магических воздействий, принц… Её там не найдут.

— И зачем вам такой особенный дом? — хмыкает Борн.

— Для дела, — агрессивно отзывается Марсес.

Ингвар улыбается: он знает, зачем такой дом. Отец Марсеса держал там родственников несговорчивых торговцев и землевладельцев, а так же девушек, благосклонность которых не мог или не желал покупать. И даже недовольство Октазии относительно использования дома Ингвар понимает: глупая женщина боится, что сын пойдёт по стопам отца. Но сын превзойдёт родителя: в сравнении с принцессой прежние пленники дома — никто.

Приятное предвкушение снова охватывает его.

— Повторим всё сначала, — прекращает злобные переглядывания спорщиков Ингвар и заставляет всех повторить план.

Через пятнадцать минут становится очевидно: стоит принцессе покинуть дворец — и она окажется в их руках. А там… В чреслах Ингвара разливался огонь желания, он уже забыл, каким всепоглощающим бывает это пламя.

Только ради того, чтобы вновь ощутить остроту молодого желания можно похитить принцессу. А когда к этому прилагается труп Императора и корона — что может быть восхитительнее?

***

Как стыдно, невыносимо стыдно. Прошло уже несколько часов, а щёки, кажется, до сих пор горят.

«Нервы, — констатировал Эгиль, вглядываясь в меня пристальными совиными глазами, будто пытался препарировать вживую. — Это всё нервы…»

И вот лежу в постели, окружённая грелками, приятными ароматами, под окном собрали музыкантов, чтобы они услаждали мой слух успокоительными мелодиями, я заполнена отварами по горло, а покоя нет. Мне безумно стыдно. Даже если бы нервы не расшатались ранее, сейчас они бы точно сдали.

Сколько же проблем и волнений я доставила: Императору, лекарю, Сигвальду, слугам… Все так беспокоились за меня. А Император… сердцебиение опять страшно участилось: он ведь мне такое дело предлагал, а я… я… чуть в обморок не грохнулась. Конечно, он решил, что я слишком слаба для серьёзных поручений, и тысячи людей лишились возможности получить от меня помощь. Я их подвела, я…

Закрываю лицо руками: наверное, они все ошиблись, я никакая не принцесса, я просто девушка, самозванка. Император… как я могла перед ним так опозориться?

— Ты в порядке? — Сигвальд накрывает моё плечо тёплой мягкой рукой.

Не отрывая ладоней от лица, киваю.

Он садится рядом, под его весом перина прогибается.

— Я думал, возможность отдохнуть в одиночестве пойдёт тебе на пользу, но, вижу, ошибся. — Пальцы скользят по моей руке, мягко накрывают ладони. — Что тебя беспокоит?

Сотни вещей, но так трудно назвать хоть одну.

Стыдно.

— Мун…

Он мой муж, я должна ему доверять. Он моя опора и защита. Он вырос во дворце и может подсказать, как надо действовать. Сглотнув, с трудом убираю ладони от лица и сталкиваюсь с нежным взглядом зелёных глаз, похожих и не похожих на глаза Императора. Сердце пропускает удар.

— Я испугалась, — шепчу я. — И чувствую себя здесь неловко. Не могу привыкнуть к новому положению. Мне кажется, я не справлюсь с ролью принцессы.

— Маленькая моя. — Ласково улыбаясь, Сигвальд гладит меня по волосам. — Конечно справишься. От тебя не требуется ничего серьёзного, можешь наслаждаться жизнью, учиться… — ритм его поглаживаний замедляется, взгляд мутнеет, и голос слегка сипит: — Ты же принцесса, твои предки справлялись с этим, справишься и ты… в конце концов, тебе достаточно только улыбаться, чтобы тебя обожали и желали.

Его лицо вдруг оказывается совсем близко.

«Это мой муж, это мой муж, я должна», — твержу я, ощущая на приоткрытых губах его дыхание, его руку на плече, вдруг скользнувшую на грудь. Я охаю, и он заглушает мой выдох поцелуем.

«Это мой муж», — повторяю я, пропуская язык в рот.

Сжав грудь, он тут же тянет одеяло вниз. Пока язык изучает мой рот, пальцы скользят по скрытому сорочкой телу, освобождая меня от защиты одеяла.

«…это очень больно и крови много и потом неделю всё ноет…» — будто над ухом звучит голос Фриды, меня передёргивает. А пальцы Сигвальда скользят вверх, приподнимая сорочку.

Я понимаю, что сейчас будет.

А у меня нет причин для отказа.

И я должна.

Он же мой муж, он имеет право…

Замираю от прикосновений пальцев между ног. Они скользят там, а я просто стыну. Сигвальд пытается вызвать меня на ответный поцелуй, но я не могу думать ни о чём другом, кроме поглаживающих меня пальцев, медленно погружающихся туда, где ещё не был ни один мужчина. Наворачиваются слёзы, но я не должна плакать. Может, всё будет не так уж страшно.

Разомкнув наши губы, Сигвальд шепчет:

— Ты очень соблазнительная.

— Не так быстро, — шепчу прежде, чем успеваю одуматься.

Слабо улыбнувшись, Сигвальд сбрасывает накидку и ложится на меня в шароварах и рубашке. От изумления у меня широко раскрываются глаза.

— Ты же просила не торопиться, — лукаво улыбается Сигвальд. — Одежда — отличный способ отстрочить дело, хотя, признаюсь, с такой красавицей это мало поможет.

С красавицей? Странно слышать это о себе. Но стоило привыкать: благородным женщинам часто говорят, что они красивы.

Прикосновение тёплых губ выталкивает эти мысли из головы. Закрываю глаза, снова пропуская язык в рот. Император целовал иначе, так, что хотелось ответить, но и сейчас я пытаюсь подстроиться, целовать в ответ. Отбрасывая мысль, что с Императором лучше получалось (естественно — у него огромный опыт), обнимаю Сигвальда.

Он скользит по мне, слегка толкаясь бёдрами, давая почувствовать, как сильно меня хочет. А у меня в мозгу выстукивает: «…это очень больно и крови много и потом неделю всё ноет…»

Зачем только Фрида это сказала? Меня начинает трясти.

— Не бойся, — шепчет Сигвальд мне в губы, а его горячий пах плотно-плотно прижимается у меня между ног. — Почти все девушки через это проходят.

Тяжело сглатываю.

«…очень больно и крови много…»

Кажется, я сейчас заплачу.

— Я буду нежен. — Возражения Сигвальд пресекает поцелуем и снова, на этот раз настойчивее, прижимается у меня между ног.

Чувствую руку на своём животе, как он судорожно развязывает шнурок шаровар, чтобы освободить жаждущую плоть. Задыхаюсь. Сейчас. Сейчас он сделает это.

«…очень больно и крови много…»

Зажмуриваюсь. Когда-то надо это сделать. Я не могу вечно ему отказывать.

«Спасите, кто-нибудь», — против воли молю я, пока пальцы снова гладят меня, подталкивая что-то горячее, тупое и твёрдое. Сердце начинает биться так часто, что я глохну от его гула.

И вдруг этот шум пробивает голос Императора:

— …Эгиль просил поинтересоваться, как твоё…

Мы с Сигвальдом застываем.

Зажмуриваюсь крепче, понимаю, что Император стоит в дверях нашей спальни, видит меня под Сигвальдом, и это так невыносимо, что хочется кричать.

— Зайду попозже, — холодно роняет Император.

На этот раз я слышу его шаги.

Сердце разрывается, слёзы текут по щекам.

— Что такое? — приподнимается на руках Сигвальд.

— Стыдно.

Он нервно улыбается, но почти сразу улыбка исчезает. Моё лицо горит, шепчу:

— Ужасно стыдно, что он нас видел.

— Папа взрослый человек и прекрасно понимает, чем супруги занимаются в спальне. Удивительно только, что он не догадался постучать. — Он неопределённо хмыкает. — Я поговорю с ним, больше этого не повторится.

Слёзы мгновенно высыхают:

— Ты… будешь отчитывать самого Императора?

— Поверь, он не такой строгий, каким кажется.

Лёгкий толчок бёдер — и я снова заливаюсь слезами, резкими движениями утираю их, но они льются бесконечно:

— Прости, прости меня, пожалуйста, это всё нервы. Всё слишком внезапно и… и…

— Ты боишься. — Сигвальд сел рядом со мной. — Я такой страшный?

Опуская подол сорочки, укутываясь одеялом, отрицательно мотаю головой:

— Просто всё слишком внезапно.

Он вздыхает.

— Прости, — шепчу я. — Прости, пожалуйста, я не хотела тебя огорчать, я… мне…

— Нужно освоиться. Поправить здоровье, подорванное на тяжёлой работе, — устало поясняет Сигвальд вместо меня и похлопывает по бедру. — Ладно, давай… Мм… как-нибудь развлечёмся, что ли. Наверное, скучно сидеть во дворце.

Я его ещё весь не видела, чтобы успеть заскучать, но, чувствуя себя виноватой, подтверждаю:

— Да, ты прав, — и глубже залезаю под одеяло.

— Может, хочешь съездить к кому-нибудь в гости? Прогуляться по городу? Съездить за город?

За город — вспоминаю напавших на Фриду и меня бандитов, передёргиваюсь:

— Нет, за город не хочу.

— Тогда можем сходить к твоим родным или к моим друзьям.

Застываю от неприятного холодка внутри, мысленно ругаю себя: «Ну что ты переживаешь, у принца, конечно же, есть друзья, и не только во дворце… а я его жена».

— Я бы хотела познакомиться с твоими друзьями, — стараюсь беззаботно улыбнуться.

— Отлично: значит, завтра утром прогуляемся. Надо отдать распоряжения. — Сигвальд вскакивает, но, сделав пару шагов к двери, разворачивается. — Ты не возражаешь, если я оставлю тебя одну?

— Честно говоря, я собиралась спать.

— Хорошо, я почитаю немного и постараюсь тебя не разбудить.

Он уходит, а я остаюсь наедине с усиливающимся дурным предчувствием. Совершенно не хочется завтра куда-то идти, но Сигвальд так добр, что я просто не имею права отказывать ему в такой мелочи, как знакомство с его друзьями.

***

В груди будто что-то горит, ни секунды не могу стоять на месте, я должен быстро двигаться, должен дышать, чтобы этот огонь не поглотил меня. Дышать больно.

Я не должен думать.

Но я думаю.

Перед глазами — Мун, обнимающая лежащего на ней Сигвальда.

Ненавижу!

На ходу ударяю стену, камень хрустко крошится. Тяжело дыша, смотрю на кулак в эпицентре трещин и осыпавшейся штукатурки. Спонтанный всплеск магии у как бы бездарного Императора — недопустимо. Я не должен открывать свои козыри просто так, лишь из-за того, что женщина, которую я на краткий миг посчитал своей, теперь принадлежит другому.

Особенно если этот другой — мой сын.

Которому я сам отдал свою женщину.

В груди всё горит и разрывается.

Я не должен об этом думать.

Мун — просто женщина. Таких тысячи. Ну, может, не тысячи, но всё равно мне не пристало из-за неё так переживать. Это просто страсть.

Ещё удар, и вмятина углубляется, трещины расползаются дальше. Звук удара отдаётся в полутёмных коридорах эхом. Ещё немного — и здесь будут стражники.

Задыхаясь от переполняющих меня непонятных эмоций, торопливо шагаю дальше.

Мне нужно успокоиться, успокоиться, успокоиться, но как, если перед глазами так и стоит Мун, отвечающая на поцелуи Сигвальда, обнимающая его, извивающаяся и постанывающая под ним.

Вырываюсь на крыльцо. Прохладный ночной воздух окутывает меня, гладит, пытается остудить, но кипящая во мне ярость сильнее. До боли стискиваю кулаки: я должен успокоиться, обязан, я властен над своими эмоциями.

Должен быть властен.

Листья деревьев и кустов, трава тихо шелестят. Белеют среди почерневшей зелени дорожки и фигуры статуй, мерцают огоньки факелов. Едва доносится чёткая перекличка караульных.

Как тут спокойно.

И какая буря внутри меня.

Невыносимо.

Невероятно.

Больно.

С усилием разжав кулаки, я, тяжело дыша, смотрю на кровавые лунки на ладонях, на потемневшие заострившиеся ногти-когти — вызванная всплеском магии трансформация. Пытаюсь дышать ровно и вернуть ногти в нормальное состояние, но они упрямо пытаются перестроиться в смертоносные когти, потому что магия, это основанное на эмоциях колдовство, почему-то считает, что я нахожусь в смертельной опасности, в бою.

В бою…

Хрипло смеюсь, и мне самому издаваемые звуки кажутся смехом безумца: конечно, это бой — с собой, с чувствами, которыми я привык повелевать.

Война с собой — самая страшная и сложная война в мире.

Прячу когти в кулаки и спускаюсь в сад. Я должен успокоиться. Должен избавиться от мерзкого ощущения, будто мне разрывают сердце.

Смотрю на притихший сад. Золотистые огни факелов притягивают, точно золотые глаза Мун.

Не моей Мун…

***

«Когда же она выйдет из дворца? Когда?» — о похищении только договорились, а ожидание стало невыносимым. Ингвар переворачивается в своей огромной удобной кровати.

В распахнутые, забранные толстой решёткой окна проникает влажный ночной воздух и приторные запахи цветов.

«Выкорчевать все цветы к морскому бесу, — Ингвар опять переворачивается на другой бок. — А может, скоро это и не понадобится, если перееду в… Белый дворец».

Дворец Императора предстаёт перед его мысленным взором во всём белоснежном великолепии, и кулаки сжимаются: «Какой-то безродный ублюдок царствует там, а я, чей род триста лет служил короне, прозябаю в жалком доме у подножия дворца. Несправедливо. Нечестно».

Стук прерывает его сумрачные мысли. Ругаясь про себя, Ингвар проходит к дверям:

— Кто?

— Айлен, — отзывается грубоватый голос. — Три.

Удовлетворённый названным паролем этой ночи, Ингвар вынимает толстенную перекладину из пазов, приоткрывает дверь на длину цепочки.

Плечистая почти как мужчина Айлен просовывает ему многократно сложенный листок. Пальцы Ингвара слегка дрожат, когда он разворачивает записку. Его сердце пропускает удар, губы беззвучно произносят:

— Завтра утром они выйдут в город…

Завтра всё решится.

ГЛАВА 16. Смертельная опасность

Зря я боялась выхода из дворца: кажется, вне его величественных стен и роскошного убранства легче дышать.

«Или легче находиться там, где не рискую столкнуться с Императором», — мелькает странная мысль. Или не странная: мне до сих пор невыносимо стыдно за свой полуобморок и ещё больше за то, в каком виде меня застал Император. Ну вот: стоило об этом вспомнить — и щёки залило румянцем, а сердцебиение вдвое участилось.

«Не думай об этом», — приказываю себе и крепче сжимаю руку Сигвальда.

Он улыбается.

Он очень милый, красивый, мне с ним несказанно повезло.

Не будь его глаза так похожи на глаза его отца — было бы ещё лучше.

Мы неторопливо ступаем с дворцовой дороги в город. Это район высшей знати, редкие прохожие церемонно кланяются, улыбаются, сыплют комплиментами. Чувствую себя лишней и, точно попугай, повторяю:

— Благодарю, я в восторге конечно, да, мы будем рады увидеть вас на празднике пресных источников.

И всё в таком духе. Сигвальд ободряюще пожимает мою ладонь, улыбается. Кажется, он действительно горд показать меня этим людям, большинство из которых, судя по возрасту, знали его всю его жизнь.

Друзья детства.

Учителя.

Родители друзей.

Высокопоставленные чиновники.

Родственники высокопоставленных чиновников.

Калейдоскоп лиц мелькает, пока Сигвальд ведёт меня по одной из центральных улиц.

Улыбаюсь, старательно расфокусируя зрение, чтобы не ощущать так остро всеобщее внимание.

Я принцесса.

Теперь я всегда буду привлекать внимание.

Надо привыкать.

В следующий раз буду приветливее и достойнее этого звания.

В следующий раз проявлю искренний интерес к новым знакомым.

Но сейчас я слишком смущена, чтобы…

— Хорошо держишься, — шепчет Сигвальд, дыхание обжигает моё ухо, губы на миг касаются виска.

— Да? — Нервно улыбаюсь: по нашей стороне улицы идут всего два мужчины, но они же на нас смотрят. — Мне кажется… я…

— Держишься прекрасно. — Сигвальд крепче сжимает мою руку. — Поверь.

— Кажется, я всё делаю не так. — Опускаю взгляд, чтобы не увидеть, как проходящие мужчины реагируют на наши нежности.

— Ты выглядишь милой, скромной молодой женой, — так же на ухо поясняет Сигвальд. — То, что надо. Скажу честно, многие опасаются твоего возвышения, ведь ты вела неподобающую жизнь, а к многим из встреченных людей у тебя могут быть личные счёты.

— Разве? — Поворачиваюсь и заглядываю в его мягкие зелёные глаза.

— Конечно, ведь все сдались, никто не надеялся и не пытался тебя отыскать, хотя с помощью семейных артефактов найти тебя было возможно, как и выкрасть артефакты. Но люди предпочли признать моего отца правителем и устроиться возле кормушки новой власти. — Сигвальд с улыбкой поправляет упавшую на мой лоб прядь. — Конечно, они опасаются, что вернувшаяся принцесса может в отместку испортить им жизнь.

— Но зачем? — шепчу. — Ведь это не вернёт моих родителей, ничего не вернёт.

Тёплые ладони Сигвальда накрывают мои плечи:

— А для некоторых это безразлично и главное — отомстить.

Пытаюсь понять, но это не укладывается в голове, совершенно:

— Как так?

С минуту Сигвальд молчит, пристально, с каким-то азартом разглядывая меня. Вдали слышится цокот копыт, Сигвальд сипло шепчет:

— Ты прекрасна… В самом деле, Мун, ты просто прекрасна. Не только внешне, но и…

Цокот копыт нарастает, Сигвальд смотрит поверх моей головы, и его глаза широко раскрываются. Этот грохочущий цокот, чей-то вскрик, взгляд Сигвальда — ужас захлёстывает меня. Рывком Сигвальд прячет меня за спину, я разворачиваюсь: десять всадников с замотанными лицами окружают нас. Звенит извлечённый из ножен меч Сигвальда.

Между всадниками на мостовой лежат люди и стражники. Убиты? Ранены? Сквозь барабанный бой моего сердца пробивается вскрик.

Сигвальд оседает на землю, один из коней взвивается на дыбы, и копыта с хрустом врезаются в ногу Сигвальда. Оцепенев, не в силах даже вдохнуть, смотрю на брызги крови на моём белом подоле, на текущие по мостовой багряные струйки.

Невозможно.

Нет…

Что-то тёмное накрывает мир — мешок опускается мне на голову. Кричу, но не издаю ни звука, сильная рука тянет вверх, сердце вырывается.

Вдруг сознание накрывает чем-то вязким, мутным, я пытаюсь вырваться из этого чего-то, смутно осознавая, что это похоже на заклинание, и перед тем, как сдаться ему, ощущаю, что меня швыряют на холку коня, лука впивается под ребро, но я уже не могу пошевелиться, я проваливаюсь во тьму, наполненную цокотом копыт и криками.

***

«Спокойствие, — ловлю удар деревянного меча на гарду своей деревяшки, проворачиваюсь, увлекая противника за собой, делаю подсечку и, провожая взглядом падающее тело, повторяю: — Спокойствие».

Сердце даже для тренировки стучит слишком часто.

Не могу избавиться от ощущения, что внутренности сжимает ледяная рука.

— Сдаюсь, ваше величество, — выдыхает с земли недавно поступивший на дворцовую службу стражник.

— Ты сражаешься не в полную силу, — едва сдерживаю раздражение. — Давай, покажи себя.

— Но…

— Не бойся, — улыбаюсь немеющими губами. — Сможешь победить — получишь премию. Остальные подтвердят, что моё предложение — не пустой звук.

И всё равно в его взгляде недоверие. На моей памяти несколько аристократов приходили в безумную ярость, когда в ответ на такое предложение их побеждали, и это плохо кончалось для победителей. Поясняю:

— Лучше я потерплю поражение от своего солдата и стану лучше, чем от чужого и умру.

Миг он колеблется, затем решительно поднимается и подбирает деревянный меч. Теперь поза парня куда увереннее, он твёрдо стоит на песке тренировочной площадки, колени пружинисто присогнуты, и следующий удар отразить труднее — то что надо, чтобы прогнать тревогу.

Но надо ли тревогу прогонять?

Действительно ли моя нервность связана лишь с ревностью?

Поднимаю меч, готовлюсь к удару.

— Ваше высочество! — вопль взрывает хищную тишину тренировочной площадки, повторяется, множится: — Ваше высочество! На принца и принцессу напали!

Деревянный меч выпадает из моих ослабевших пальцев и взрывает песок у ног.

Слова оседают в моём сознании: «На принца и принцессу напали!»

— Сигвальд ранен! — кричит Борн. — Его отнесли в мой дом!

— Принцессу похитили!

Они ещё что-то говорят, но на секунду я отключаюсь от всего, точно молнией пронзённый осознанием — Мун кто-то забрал.

— Всех советников ко мне! — рявкаю из бездны паники и оглядываю замерших стражников, бледного, тяжело дышащего среднего мага Борна, встревоженных слуг. Перевожу дыхание. — Эгиля к Сигвальду, Фероуза и Ингвара ко мне, я буду в доме Борна. Принесите мой меч!

Больше книг на сайте - Knigolub.net

Направляюсь к испуганно расступающейся толпе. За мной бодро звучат шаги стражников.

«Мун, Сигвальд, — мысли бешено скачут. Шагаю через роскошные залы, они кажутся блеклыми и давящими, весть разлетается мгновенно, слуги в смятении, даже караульные у дверей бледны. — Только бы они были в порядке. Кто? Кто посмел?»

Мальчишка-слуга бежит наперерез и с поклоном протягивает ножны с моим мечом. Ухватываю их за болтающийся пояс, на ходу закрепляю. Знаю, выгляжу собранным и устрашающим, а сердце разрывается от ужаса, мысли лихорадит от волнения.

«Соберись! От твоей способности здраво рассуждать зависит жизнь Мун».

Спускаюсь по роскошной лестнице во двор. Рядом семенят советники.

— Объявить чрезвычайное положение и перекрыть городские ворота, — чеканю я, и один из людей бежит к конюшням. — Свидетелей опросить о внешности нападавших и разослать описание всем стражникам, свидетелей привести ко мне в дом Борна.

Ещё один из младших советников мчится к конюшне, первый уже несётся к воротам во весь опор.

— Коня мне! — едва сдерживаю панику. — Хоть не сёдланного! Срочно! И где Эгиль? Почему он не едет к Сигвальду? Где Фероуз?

Я должен собраться.

Со мной случались и более страшные вещи.

Но, кажется, я ещё никогда так не боялся…

С меня сползает вязкий холод, освобождая мышцы от оцепенения. Тяжеленные веки удаётся приподнять, но я остаюсь во тьме.

Уже ночь?

Почему кровать такая жёсткая, ведь во дворце удобная перина и гладкие простыни?

Или жизнь во дворце только приснилась, а сейчас я проснулась в своей рабской комнатушке?

Руки слишком тяжёлые, я с трудом тяну их по гладкой ткани платья к шее — ошейника нет.

Медленно вкрадываются воспоминания: улица, смотрящий на меня Сигвальд, ужас в его глазах, всадники. Тела… Брызги крови на моём подоле.

Дрожа от напряжения, подтягиваю подол — он в заскорузлых пятнышках. Кровь. Сглатываю, в животе неподъёмная тяжесть.

Кто и зачем меня похитил?

Где я?

Оставят ли меня в живых?

В памяти всплывают слова Сигвальда (как он там?) об опасающихся меня аристократах и чиновниках.

Неужели меня убьют из страха, на всякий случай? Это так несправедливо! Сердце учащает свой торопливый бег, ком в животе тяжелеет, и я понимаю, что умираю от ужаса.

«Император меня спасёт, — уверяю себя, стискиваю кулаки. — Он сильный, он перевернёт весь Викар, но найдёт меня».

Только мысль об Императоре помогает не расплакаться.

Лежу в темноте, стараюсь дышать ровно.

Где-то наверху ходят люди. В помещении холодно, я не связана, но инстинктивный ужас мешает спустить ноги с койки и ощупать комнату. Почему-то кажется, что на полу, под койкой, таится неведомое зло, которое схватит, стоит оказаться чуть ближе.

Под бешеный стук сердца взываю к Императору: «Забери меня отсюда, помоги… пожалуйста».

Взывая, хочется назвать его по имени, но его имени я, как и большинство подданных, не знаю.

«Император, — молю я, мечтая, что зов прорвётся сквозь пространство и время, направив его ко мне. — Император, найди меня…»

В промежутках между этими отчаянными мыслями думаю о Сигвальде.

Жив ли мой муж? Как перенёс нападение на него Император?

Чувство вины жжёт сердце: это всё из-за меня, Сигвальда ранили или убили из-за меня, ведь это меня хотели похитить. Надо было пойти в город одной, тогда бы никто не пострадал.

Совсем рядом, за стенкой, раздаются глухие шаги.

Сердце заходится от бешеного стука, я покрываюсь испариной. Звук шагов удаляется, но вдруг раздаётся скрежет, будто от поднимаемого засова…

***

Отчаянный крик прорезает гомон сбивчивых голосов. Советники, сотники и высокопоставленные чиновники обмирают, а затем снова склоняются над картой города и окрестностей, обсуждая, куда выехавшие сквозь южные ворота преступники могли спрятать Мун, гадая, почему маги не могут отыскать её след.

Сердце отчаянно колотится, новый крик режет по нервам, точно острейший нож.

Я доверяю Эгилю, но Сигвальд мой сын. Фероуз понимающе смотрит в глаза и кивает на дверь, предлагая оставить организацию поисков ему. Ему я тоже доверяю, но сердце и разум рвутся между желанием поддержать сына и сделать всё возможное для возращения Мун, ведь Сигвальд здесь, рядом, и я ни чем не могу ему помочь, а Мун могу. Замечаю отступающего к двери Ингвара и громко произношу:

— Ингвар, сходи узнай, не нужна ли Эгилю помощь.

Что-то неясное мелькает во взгляде Ингвара, прежде чем тот склоняет голову в лёгком поклоне и разворачивается. По спине пробегает холодок, но зарождавшуюся неприятную мысль прерывает крик-стон Сигвальда, и я с ужасом вспоминаю о его раздробленных костях и о том, что даже магическое вмешательство высокого уровня не даёт гарантии, что Сигвальд не останется калекой.

Неужели Судьба желает поглумиться и над этим моим сыном?

Крик рвётся мне в душу, и в душе зарождается ответный крик, но я стискиваю зубы и подхожу к столу, на котором разложена карта.

Шесть сотен солдат прочёсывают пригород и несутся по тракту и мелким дорогам в надежде отыскать следы похитителей, но весь ужас в том, что Мун могут увезти в какой-нибудь дальний уголок страны, и я просто не успею найти её до того, как проклятие сожрёт мою жизнь.

Что с Мун сейчас? Она красивая девушка, редкий мужчина не захочет её. Меня передёргивает, в груди полыхает огонь из смеси ужаса и гнева. Хочется, чтобы Мун была в пути, ведь в дороге она находится в относительной безопасности, но тогда с каждой минутой она всё больше удаляется от меня и от возможной помощи.

С ужасом смотрю на карту и не слышу, что мне говорят. Нарисованный пригород усеян точками особняков и выселков, широкий тракт и двенадцать мелких дорог вьются во все стороны. А есть ещё море. Лодка на берегу, корабль на выходе из залива — и прощай навсегда, Мун. К горлу подступает ком.

***

«Ненавижу, ненавижу», — мысль лупит по черепной коробке Ингвара, силясь вырваться через рот. Но молчание — золото, Ингвар слишком хорошо это понимает, и молча стискивает кулаки, глядя как зажмурившийся Эгиль чуткими светящимися пальцами шупает распухшую, багряно-фиолетовую ногу Сигвальда.

Глядя, как покрытый потом внук, закусывая деревяшку, мечется по подушкам под гнётом четырёх стражников, притиснувших его руки и здоровую ногу, Ингвар окончательно понимает, что совершенно не любит этого отпрыска безродного завоевателя.

Абсолютно никаких тёплых чувств.

Впрочем, к родным детям Ингвар тоже ничего не испытывал, стоило ли ожидать, что к внуку что-нибудь проснётся?

«Не мог сразу сдохнуть, — Ингвар скрежещет зубами, предвкушая, как накажет бестолковых исполнителей, и их не спасёт то, что добить Сигвальда им помешало появление его прогуливающихся неподалёку друзей. — Могли бы гулять в другом месте и в другое время».

Теперь эти нечаянные нарушители плана носились по окрестностям вместе со стражниками и просто пылали энтузиазмом. Это Ингвар должен был выехать из Викара и заниматься поисками, а на деле доехать до дома Марсеса и заполучить, наконец, принцессу.

Именно Ингвар должен был руководить поисками в том районе, «обыскать» их особняк и отчитаться перед Императором, чтобы место заключения принцессы оставалось в безопасности, а что теперь? Как защитить дом от тщательного обыска и не привлечь к этому излишнего внимания?

Как не кричать от негодования и ужаса перед разоблачением, ведь у Ингвара нет уверенности, что сообщники достаточно хладнокровны, чтобы обмануть действительно ищущих принцессу стражников.

Стон-плач Сигвальда отрывает Ингвара от судорожных размышлений, его передёргивает от гнева: «Что б ты сдох!»

Эгиль дышит так же тяжело, как трясущийся от боли Сигвальд. Тот снова пытается загасить крик, сжимая зубами круглую деревянную палочку, но не справляется, и крик пронзительно вырывается. Стражники надавливают сильнее. У Эгиля светятся даже запястья, он едва касается вспухшей посиневшей кожи, но под ней что-то шевелится и перетекает, будто там ворочаются змеи.

— Ещё вина, — хрипло шепчет Эгиль и отводит сияющие пальцы.

Стражник вынимает деревяшку и приподнимает голову обессиленного Сигвальда, другой вливает из кубка в рот креплёного вина с дурман-травой.

Появление Императора Ингвар ощущает кожей, всем напряжённым в предвкушении телом. Сигвальду снова просовывают между зубов деревяшку, он смотрит в потолок мутным взглядом и едва дышит, но стоит пальцам коснуться опухшей кожи, а невидимым змеям заворочаться под ней, как Сигвальд выгибается, кричит с новой силой, даже не пытаясь сжать челюсти.

«Что б ты сдох», — Ингвар едва сдерживает дрожь ненависти, уже не понимая, кому больше желает смерти, опасно задержавшему его здесь Сигвальду или Императору. Давясь ругательствами, шепчет:

— Позволь мне заняться поисками.

— Нет. — Император медленно подходит к постели. — С ним должен остаться кто-нибудь из родных.

Стражник сдвигается, уступая ему дорогу. Склонившись, Император что-то шепчет на ухо Сигвальду и накрывает его грудь широкой ладонью. Ингвар мечтает сломать эту руку, которую пришлось поцеловать, принимая присягу.

Император прижимается губами к мокрому лбу Сигвальда, и Ингвару вдруг кажется, что между ними проскакивает искра.

«Я должен успокоиться», — Ингвар ненавидит себя за это буйство эмоций. Когда направившийся к двери Император оказывается рядом, Ингвар гневно-просяще уверяет:

— Я должен найти жену моего внука, это мой долг, пусти меня…

— Нет. — В голосе Императора звучит сталь. — Ты должен охранять его. Отвечаешь головой.

С губ Ингвара срывается короткий стон.

— Да. — Император поворачивается к нему.

В зелёных глазах полыхает такой гнев, что у Ингвара подгибаются колени. Ненавидя, презирая, кляня и боясь его больше смерти, он склоняет голову:

— Я позабочусь о безопасности Сигвальда.

Ингвар бы рассмеялся, какая это нелепая шутка Судьбы, но страх так велик, что он не смеет посмеяться даже мысленно.

Не смеет поднять взгляд, пока за Императором не затворяется дверь.

Ингвар остаётся наедине с обезумевшим от боли Сигвальдом, Эгилем, сжигавшим жизнь ради принца, стражниками и своим страхом, смешанным с невыносимой ненавистью.

ГЛАВА 17. Пленница

Хотя в особняке, белеющем среди оливковой рощи западнее Нового Викара, находится много людей, он выглядит необитаемым. Ставни закрыты, мощные гладкошёрстные псы дремлют в тени высокой стены. Ажиотаж, вызванный нападением и петляющими скачками вокруг города, постепенно угасает. Из участников нападения здесь находятся трое: Марсес, приведённый им Ильфусс, известный среди служанок под кличкой Вездерук, и один из сыновей младшего придворного мага — вспыльчивый и вечно ввязывающийся в неприятности Арн, не далее как неделю назад отосланный отцом на перевоспитание в северную провинцию.

Остальные скачут по дорогам и полям, путая следы.

В сумраке дома мягко постукивают игровые кости. Марсес, Вездерук и Арн бросают их в тяжёлом молчании, время от времени добрасывая в общую груду монетки или сдвигая банк победителю. Всё это сопровождается ухмылками и недовольными гримасами, пальцы у парней цепенеют от напряжения, от томительного ожидания, когда же явится Ингвар и избавит их от подспудно нарастающего ужаса: а вдруг в ворота постучит кто-нибудь другой, тот, кто действительно ищет принцессу?

Кубики игральных костей катятся по столу, замирают. Крысиное личико Вездерука искажает ухмылка, он сдвигает к себе кучку медяков. Марсес смотрит на него с некоторым презрением, а вот Арн, отлучённый от отцова кошелька, цыкает раздосадовано.

Стрельнув взглядом на сообщников, Вездерук начинает раскладывать медяки на кучки по десять монет:

— Сейчас бы девок сюда. После такого дела хорошо бы расслабиться.

— И вина, — мечтательно тянет Арн и растекается в кресле.

— В подвале есть, — как бы между прочим произносит Марсес, барабанит пальцами по столу. — От отца осталось. — Он сам не знает, зачем это сказал: мать строго настрого запретила к подвалу даже приближаться. — Красное. Сладкое.

Арн поднимается:

— Веди.

Впервые за долгое время в Арне просыпается сознательность, он почти садится, осознавая, что сейчас не время для вина, но волнение и желание это волнение подчинить, берут верх, и он бодро поторапливает:

— Или мамки испугался? Не бойся, скоро ты так поднимешься, что ей и не снилось, сможешь в десять раз покрыть убыток.

На щеках Марсеса проступают красноватые пятна, но говорит он нарочито бодро:

— Это был дом моего отца, здесь хозяин я, а не мать.

Арн, присутствовавший на собрании в кабаке, ухмыляется, и пятна на щеках Марсеса вспыхивают ярче, он спешит к двери из гостиной:

— Идём.

Вездерук, как самый низкородный, идёт последним, едва не потирая руки от предвкушения: когда хмель сделает этих мальчишек смелее, уговорить их навестить Мун и по очереди насладиться принцессой будет проще простого.

«Так или иначе, но моей ты будешь». — Крысиное лицо Вездерука снова искажает ухмылка.

***

— Сын пустыни… — злобное шипение доносится из трещины в стене дома.

Конь нервно всхрапывает и переступает копытами.

— Где Мун? — Ледяной тон даётся мне на редкость тяжело.

— Откуда мнеее, — шипит-тянет Викар, — знать? Я лишь пленник этих старых домов и покинутых улиц.

— Пусть ты не имеешь силы в новом городе, но знать можешь. Ни за что не поверю, что ты не следишь за наследницей прежней династии. — Растягиваю губы в хищной улыбке. — Ты же ей помогал, разве нет?

— Знаешь, в чём твоя беда? — почти воркует Викар, в чёрной щели промелькивает огромный глаз (я чувствую, как там, за стенами дома, в глубине земли, перекатывается исполинское, обожжённое моей магией тело духа). — Твоё сердце бьётся слишком часто.

Его слова не имеют смысла, и я слишком встревожен, чтобы успеть изобразить высокомерие. Викар хрипло смеётся:

— Знаешь, в чём была твоя главная сила в борьбе с духами мест?

— Мой дар, — чеканно роняю я, ожидая нападения.

— В отсутствии страха, сын пустыни. Дар помогает видеть, но победу рождала безоговорочная смелость, а сейчас ты…

Вспрыгиваю на обломок стены, на выступ и на её широкую верхнюю кромку. У копыт коня змеятся щупальца. Отступаю, стараясь объять сверхчувствами окружающее пространство, ощущаю продвижение Викара под землёй и в стенах. Откуда у этой твари столько сил?

Соскочив на землю, простираю руки, позволяя магии выплеснуться на крадущуюся под землёй тварь. Старый город содрогается от слышимого только мне крика. Это мой кнут, это мой способ сделать моё мирное предложение жизненно необходимым Викару.

Через полчаса я, мокрый от пота, растрёпанный и совершенно обессиленный, вскакиваю в седло. Но в сердце — тревога, и там же плещется гнев на Викара, в висках стучат его слова: «Ты сдохнешь, а она станет королевой, она станет королевой и женой сына приморья».

Невольно рычу: неведомый сын приморья не жилец, даже если для этого придётся вернуться с того света. А сейчас надо спасти Мун. В обмен на разрешение заселить два квартала старого города, Викар сказал, что её увезли на восток…

***

Ингвара стискивает в объятиях паника, смешанная с нетерпением.

По его подсчётам он уже должен был скреплять союз с принцессой близостью, а вместо этого вынужден торчать у постели недобитого внука.

«Чтоб ты сдох, — в очередной раз думает Ингвар, с ненавистью глядя на бледное лицо Сигвальда в блестящих каплях пота. — Императорское отродье».

Борн, средний придворный маг, подкрадывается незаметно, шепчет на ухо:

— Слишком убийственный взгляд.

Сказано так тихо, что даже сидящий в ногах Сигвальда Эгиль ничего не слышит. Кожа Ингвара покрывается мурашками, нервная мысль пронзает ужасом: «Если Борн захочет ударить в спину, ты узнаешь об этом, только когда лезвие войдёт в плоть».

— Изобрази страдание, — шепчет Борн. — Я прикрою.

Подавив желание отшатнуться, Ингвар закрывает лицо рукой и понуро опускает плечи.

«Скорее бы это закончилось», — внутри у него клокочет желание скорее умчаться на запад, к особняку в оливковой роще. Дома, у ворот на заветную дорогу, ждёт служитель морского бога, готовый связать Ингвара и Мун узами брака, и только двое мешают этому: выживший Сигвальд и Император, ослушаться которого слишком опасно, даже если ты его тесть.

***

Голова Марсеса с гулким стуком падает на стол. «Отлично, а то пришлось бы ждать, когда оба натешатся», — Вездерук прячет ухмылку в кубке с вином, изображая, что делает глоток.

Указывая пальцем на Марсеса, Арн громко смеётся:

— Слабак.

— Мальчишка. — Кивает Вездерук и ударят кулаком себя в грудь. — А вот мы — настоящие мужчины.

Арн лишь смеётся. Он раскраснелся, но блеск тёмных глаз острый, настороженный.

«Он мне не доверяет, — Вездерук делает небольшой глоток сладкого до приторности напитка. — Может даже догадывается, что я не так уж пьян».

— Чего ты хочешь? — Арн громко ставит кружку на стол. — Что задумал?

Его язык заплетается, но взгляд прожигающий. Вездерук вскидывает руки:

— Ничего.

— Брось. — Арн грозит пальцем. — На твоей крысиной роже написано, что ты что-то задумал.

Вездерук вспыхивает, «крысиная рожа» — кошмар его детства, ненавистнее только обращение «крыса». С трудом подавив гнев, он поводит плечами:

— Я тут подумал: а почему бы нам не попробовать принцессу, так сказать, как женщину. Когда ещё будет возможность вставить девке королевской крови?

Откинувшись на спинку стула, Арн смотрит на него сквозь задумчиво-хитрый прищур:

— А не слишком ли жирно для такого ублюдка? — Щёлкает пальцами. — И не слишком ли опасно?

— Усыпи её снова — и о том, что мы с ней делали, никто не узнает.

Сердце Вездерука стучит так часто, что начинает гудеть в висках, он подаётся вперёд:

— Только представь: принцесса, будущая королева — и вся наша.

— А Ингвар? — ухмыляется Арн. — Он может приехать в любой момент.

Стискивая кружку дрожащими от возбуждения пальцами, Вездерук делает короткий глоток:

— Один стоит на стрёме, другой — с принцессой. Ну же, у нас слишком мало времени, чтобы праздновать труса.

Продолжая щурится, Арн медленно допивает вино. Вездеруку кажется, он сойдёт с ума от нетерпения, он скрипит зубами и тут же выдавливает кривую ухмылку.

Арн громко ставит кружку на стол и поднимается, поправляет пояс:

— Дельное предложение. Я первый. Ты на стрёме. — Сделав несколько шагов к двери, Арн оборачивается. — И не вздумай меня подставить: Ингвар всё равно узнает, что это была твоя идея, моё слово для него куда весомее твоего.

Назад

1234

Вперед

Выдавив подобострастную улыбку, Вездерук опускает голову в поклоне:

— Ну что ты, всё сделаю честь по чести.

Он изнывает от желания. Едва Арн скрывается за дверью в подвал, Вездерук делает шаг к выходу в коридор, но останавливается.

«А если подсмотреть? Хотя бы одним глазком», — он облизывает губы, нарисованные воображением картины отзываются тяжестью в паху, штаны оттопыриваются.

Переступив с ноги на ногу, Вездерук оглаживает себя и бесшумно отправляется за громко топающим по ступенькам Арном.

«Я только немного гляну», — обещает себе Вездерук, уже понимая, что не сможет отказать себе в удовольствии посмотреть действо до конца, и немного сожалея, что Мун будет валяться безвольным телом: он бы предпочёл, чтобы она вырывалась и молила о пощаде.

«Как было бы сладко, если бы она кричала и плакала… Но это слишком опасно. Придётся довольствоваться спящей».

Он снова оглаживает себя. В глубине подвала тихо скрипит дверь в камеру пленницы.

***

«Что делать, что делать, что делать? Как спасти Мун?» — внезапно понимаю, почему сейчас, когда это больше всего нужно, моя знаменитая интуиция кричит, но не даёт никакого верного направления: я слишком испуган. Прежде я сохранял спокойствие, что позволяло расслышать шёпот души, а теперь она, обезумевшая, визжит от страха и ничем не может помочь.

Горожане и даже стражники вдавливаются в стены домов, пока я вихрем мчусь на коне по булыжным мостовым. Я в ярости и гневе.

Я испуган, и липкий мерзостный страх настолько непривычен, что я теряюсь.

— Император! — хрупкая фигурка в светлом платье бросается наперерез.

Конь резко останавливается, и я грозно смотрю на миловидную девушку.

«Сестра Мун», — в сердце снова отдаётся боль.

— Что с сестрой? — По щекам Фриды стекают слёзы. — Где она? Вы спасёте её?

— Спасу, — шепчу я своё самое сокровенное желание. — Я её обязательно спасу, чего бы это ни стоило.

Слёзы капают с её покрасневшего лица на грудь. «Эта девушка… она переживает за Мун не меньше меня, только она действительно бессильна». Протягиваю руку. Без малейших колебаний Фрида вкладывает свою ладонь в мою. Рывком сажаю девушку на холку и скачу к дому Борна: там она будет получать самые последние новости.

Девчонка такая лёгкая, что конь резво продолжает бег.

Волосы Фриды пахнут, как у Мун, воспоминания и чувство бессилия ранят меня острыми лезвиями. Я рвусь к роскошному дому — оттуда шесть дней назад (невыносимо давно) Мун вышла смущённой невестой — в робкой надежде услышать какие-нибудь более достоверные, чем слова Викара, известия.

Ворота в большой двор распахнуты, снуют гонцы, солдаты, чиновники.

— Есть известия?! — Спуская Фриду на землю, окидываю взглядом застывших людей. — Ну?

Их потупленные взоры красноречивее любых слов.

Никаких известий.

Мысленно ругнувшись, направляюсь в дом.

Фрида спешит следом и всхлипывает.

Только рыдающей девушки не хватает… Но оставить её за порогом я бы не смог. Надо придумать ей дело.

Разворачиваюсь:

— Помоги Эгилю позаботиться о Сигвальде.

Какой-то миг кажется, Фрида ответит, что она не служанка, но в её взгляде мелькает что-то странное, она торопливо склоняет голову:

— Да, конечно, почту за честь.

Её поклон неловок, слёзы продолжают капать.

— Идём за мной, — направляюсь во внутренние покои.

Надеюсь, Сигвальд жив. Надеюсь, мастерства и сил Эгиля хватит, чтобы восстановить раздробленные кости, иначе Сигвальд никогда не удержит Империю в узде, и страна развалится на несколько королевств.

Промчавшись по коридорам, распахиваю дверь в душную золочёную комнату. Ингвар стоит в изголовье, стиснув кулаки, закусив тонкую губу, в его напряжённой фигуре чувствуется решимость, а я, как всегда, испытываю какое-то неприятное ощущение — полушёпот полушёпота дурного предчувствия. Не люблю предателей. Но слово приходится держать.

Перевожу взгляд на Эгиля: старик совсем плох, пот льётся ручьём, кожа пепельного оттенка и руки дрожат. У его ног сидят двое учеников — бледные и тяжело дышащие. Я бы никогда не смог по капле отдавать свою жизнь за чужого человека, даже если это принц, но безмерно благодарен за то, что такие люди есть.

Наконец смотрю на лицо сына. Сигвальд похож на мертвеца, но дыхание ровное.

Ингвар разворачивается на каблуках и впивается в меня яростным взглядом:

— Я не женщина, чтобы сидеть у постели больного! Я должен найти тех, кто это сделал!

— Ты должен охранять принца. — Шире расправляю плечи. — Это твоя обязанность.

— Ему не нужна моя охрана, — Ингвар наступает на меня. — Весь дом оцеплен и соседние улицы тоже. Сигвальд в безопасности, а те, кто пытались его убить, с каждой секундой становятся всё дальше, увозя его жену. Жену моего внука. Это немыслимо! Не знаю, как у вас… — Он явно с трудом проглатывает слово «дикарей» и исступлённо шепчет: — Но у нас такие вещи не прощают.

— У нас тоже, — цежу я, не в силах сдержать невольное раздражение.

Вдруг Ингвар падает на колено и, склонив седеющую голову, взывает:

— Отпусти меня искать этих ублюдков, так я принесу больше пользы… Я не могу видеть его таким. Позволь мне показать себя.

Сердце бьётся учащённо, не могу понять, почему этот жест вызывает во мне брезгливость, но у меня нет ни малейшего желания оставаться с Ингваром в одном доме.

— Иди, — киваю я. — Собери своих людей и действуй. Только скоординируй действия с Фероузом.

— Спасибо, — цедит Ингвар и, поднявшись с колен, направляется к двери, даже не замечая понурившуюся Фриду.

— Позаботься о Сигвальде, — мотаю головой в сторону постели.

Я тоже не могу видеть сына таким.

***

Не знаю, сколько лежу в темноте и подземной сырости, но даже страх утомился терзать меня, и я просто лежу, не желая подниматься из мутного оцепенения и исследовать тюрьму.

Меня похитили и замуровали. Возможно, оставят умирать голодной смертью, а мне почти всё равно.

Почему Император не нашёл меня? Временами кажется, он просто оставил меня здесь, но здравый смысл говорит, что Император не всемогущ, и в прошлый раз найти меня сразу тоже не смог.

Но нашёл.

И спас.

В этот раз тоже спасёт, потому что он… лучший.

На лестнице раздаются шаги, ужас пришпиливает меня к койке, потому что эти шаги — не шаги Императора, слишком громкие, в рваном качающемся ритме, не то что его хищная поступь.

Щёлкает засов, дверь с тихим скрипом отворяется.

Понимаю, что это не Император, чувствую — это враг. Сердце выбивает бешеную дробь, но в глубине его живёт надежда, что это — помощь, что меня спасут.

— Принцесса, — насмешливо зовёт незнакомый голос. — Отзовись, малышка.

Меня пробирает дрожь, от ужаса не могу шевельнуться.

Кто-то идёт ко мне…

ГЛАВА 18. Когда надежда потеряна

— Принцесса, ты ещё спишь? — спрашивает неизвестный и громко отрыгивает. — Проклятье.

«Лежи, просто тихо лежи», — умоляю себя в надежде, что этот человек уйдёт.

Я уже могу пошевелиться, но остаюсь лежать, взывая к Императору, навернувшиеся слёзы вырываются из-под ресниц.

— Принцесса… — Горячая ладонь касается лодыжки, голос мужчины понижается. — Принцесса, просыпайся.

Лежу, судорожно соображая, что делать. Начинаю нашаривать в темноте хоть что-нибудь, что сойдёт за оружие.

— Спишь, — хмыкает мужчина и чем-то шуршит. — Значит, хорошо я тебя приложил, не придётся повторять.

Вдруг подол задирают, на меня наваливается тело. Ударяю коленом, судорожно сучу ногами, пытаясь врезать по невидимому лицу. Вдруг понимаю, что истошно кричу, ногти впиваются в чужую кожу.

— Не смей! — взвизгиваю я, лупя ногами. — Не смей ко мне прикасаться!

Мужчина стонет от ударов, вдруг напрягается и, перехватив лодыжки, прижимает их к койке. Я захлёбываюсь криком.

Сжимающая лодыжку рука вдруг становится ледяной, по коже бежит парализующий холод.

В комнатушку врывается свет факела и рокочущий голос:

— Что здесь происходит?

Я и молодой незнакомый парень застываем, глядя на распахнутую дверь и шагающего внутрь мужчину. В сердце вспыхивает надежда на спасение.

***

Выслушав короткий и неинформативный отчёт Фероуза, потираю висок:

— Куда ты направил Ингвара?

— Ингвара? — вскидывает брови Фероуз и поглаживает бороду. — Я никуда его не направлял. Я думал, он с Сигвальдом.

Дурное предчувствие ударяет в живот. Наклонившись над столом с картой, уставленной фигурками, обозначающими передвижение поисковых отрядов, почти шепчу:

— Надо проверить, куда он поехал. И ещё… мой недобрый друг сказал, что Мун, — её имя отзывается болью в сердце, — увезли на восток, но сдаётся мне, надо усилить поиски в западном направлении.

— Разумно, — кивает Фероуз и подёргивает бороду. — Я отдам особые распоряжения.

Едва кивнув, он уходит из комнаты. Оставшиеся чиновники не смеют подойти, а я смотрю на пёструю карту, постукивая по столу кончиками пальцев.

«Я должен сохранять спокойствие», — но ужас скручивает внутренности в тугой комок.

Продолжаю смотреть на карту в нелепой надежде, что дар моей матери, — способность по карте определить положение искомого человека или вещи, — хотя бы тень этого дара проснётся во мне и укажет путь к Мун.

Что с ней сейчас?

Почему сердце так болит?..

В помещение чеканным шагов входит стражник:

— Ваше высочество, с вами желает встретиться госпожа Октазия. Говорит, это важно и касается принцессы.

— Хорошо, — выдыхаю я и направляюсь к двери.

Я слишком зол и испуган. Лучше бы Октазии действительно знать что-нибудь полезное.

***

Утро Октазии вышло тяжёлым из-за терзавших её дум. До последнего она надеялась, что Марсес одумается, что заговор против Императора — выдумка перепивших мальчишек.

Она так надеялась. Впервые за долгие годы она молилась, чтобы беда обошла её дом, но мгновенно распространившаяся по городу весть о похищении принцессы лишила её последней надежды на то, что заговорщики не посмеют напасть.

И тогда стало вдвое тяжелее.

В этот один большой страх намешано столько всего, что голова раскалывалась. Октазия боялась за Марсеса: боялась, что у них ничего не получится, и её сына казнят за измену, боялась, что, отбиваясь от солдат Императора, он погибнет. Боялась, что в случае удачи дальнейшие интриги приведут его к смерти. Боялась, что Мун охмурит будущего мужа и отомстит за пережитые в этом доме унижения. Боялась и за Императора тоже, ведь Император… при взгляде на него, при мысли о нём, сердце Октазии так сладко трепетало, а ноги подгибались.

Минуты тянулись, складывались в часы, а Октазия, сославшись на головную боль, лежала в постели и не знала, что делать, как защитить сына… и Императора, которого каким-то образом собирались убрать, чтобы посадить кого-то на трон через брак с Мун.

Как в это тяжёлое время Октазии не хватало совета мудрого и прозорливого друга.

В конце концов она села на кровати и позвала служанку. Через минуту в руке Октазии лежал тяжёлый полновесный золотой с чеканным профилем Императора.

Октазия решила, что если монета упадёт Императором вверх, ему и надо помогать.

Несколько мгновений решили судьбу, так Октазия оказалась в одной из гостевых комнат дома Борна и теперь ждёт Императора, надеясь, что ей удастся выторговать свободу сына. Мечтая о благодарности Императора…

— Я слушаю, — властно говорит он.

Её сердце пропускает удар, Октазия оборачивается и на миг теряет дар речи. Собравшись с силами, скороговоркой произносит:

— Я помогу найти Мун, если вы пообещаете спасти жизнь моего сына, моего Марсеса.

Гул её сердца заглушает все звуки, она боится взглянуть на их прекрасного Императора.

— Обещаю и слушаю.

Вдохнув, она наконец смотрит на его бледное, сердитое лицо. Её охватывает безотчётный ужас, но она сглатывает и начинает говорить:

— Её должны были увезти в один из наших домов.

В несколько стремительных шагов Император оказывается рядом, нависает над ней, вцепляется в плечи:

— Говори.

Он так близко, что Октазия чувствует исходящий от него запах корицы, но ей даже в голову не приходит прижаться к его груди, расплакаться и ощутить сильные руки на своих плечах, как это виделось в её сладострастных мечтах, нет, она просто начинает всё рассказывать срывающимся от страха голосом.

***

Секунду привлекательный мужчина, в котором я узнаю среднего придворного мага Борна, смотрит на нас, затем останавливает взгляд на спущенных штанах держащего меня парня и хмурится.

— Я-я думал, она спит, я не хотел ничего такого, — лепеча, парень отдёргивает руки и начинает спешно натягивать штаны.

Отодвинувшись, я вжимаюсь в стену.

Что будет?

Борн не удивлён, встретив меня здесь, не возмущён заточением принцессы. Неужели он участник покушения?

— Ты, щенок, — рычит Борн. — Ты на кого позарился? Она королевской крови и не про твою честь.

Парень бледнеет и пятится.

Мощный удар кулака сбивает его с ног. Прежде, чем парень успевает подняться, Борн осыпает его пинками.

— Как посмел? Как додумался до этого?

— Ильфусс, — лепечет парень, прикрываясь от ударов, пытаясь ударить в ответ и снова сворачиваясь в глухую оборону.

— Она нам нужна живой и невредимой, — выплёвывает Борн.

— Я-я д-думал… — воет с пола парень.

Борн останавливает занесённую ногу и язвительно уточняет:

— И что же ты думал, идиот?

— Д-думал, она нужна только потому, что без неё этот ублюдочный Император умрёт.

Моё сердце пропускает удар: «Как? Что? почему?»

Лицо Борна искажает оскал:

— Не только это.

Он снова ударяет, парень перехватывает его лодыжку и рывком валит на пол, факел отлетает в сторону. Рыча и пихаясь, мужчины катаются по полу.

Они слишком заняты собой.

Дверь открыта.

Ужас стискивает меня, но я нахожу силы, чтобы продвинуться к выходу. Мужчины продолжат бить друг друга, рычать и выкрикивать ругательства. Набравшись смелости, я прыгаю с кровати на пол и бросаюсь в тёмный коридор…

***

Борн появляется так внезапно, что Вездерук не успевает предупредить Арна: Борн просто хватает его, орудующего рукой в штанах, за плечо и сдвигает в сторону.

Первым порывом было бежать, Вездерук выскакивает из коридора в комнату, где ещё храпит Марсес, несётся к выходу, но останавливается.

«А что это я? Свалю всю вину на Арна, кто он, а кто я. Разве кто-нибудь поверит, что аристократ послушался простолюдина, а не наоборот?»

Вдохнув и выдохнув, Вездерук придумывает плаксивую речь о том, как Арн его запугал и принудил соучаствовать в покушении на честь принцессы, даже слезу пускает, а сам слушает доносившийся снизу шум.

И вдруг в тёмном проёме возникает светлая тоненькая фигурка.

Мун.

Она застывает на пороге, во все огромные жёлтые глаза глядя на Вездерука. У того высыхает слеза.

Снизу доносятся звуки ударов, там что-то падает.

Сглотнув, Мун по стенке отодвигается в сторону. Всего на миг её взгляд касается двери наружу и снова упирается в Вездерука. Он не может сдержать злобной ухмылки и полушёпота:

— Попалась.

Губы Мун дрожат, глаза наполняются слезами, но она продолжает двигаться вдоль стены. Сколько раз от Вездерука так, бочком, пытались ускользнуть хорошенькие девушки, но впервые ему достаётся принцесса.

«Это опаснее, чем планировалось вначале, — он растопыривает руки и старается сделать ухмылку дружелюбной улыбкой. — Лучше бы Арн её усыпил… Треснуть её по голове?»

Опасность ситуации, опасность этой внезапно возвысившейся рабыни подхлёстывает возбуждение Вездерука, он хочет её сильнее, чем в дни, когда она была лёгкой добычей.

— Ну же, — ухмыляется он. — Тебе понравится, всем вам это нравится, все вы только и думаете, как лечь под мужчину. Так вот он я, отбрось ложную скромность.

Мун медленно продвигается по стенке, сама белее надетого на ней платья.

«Строит из себя недотрогу», — кривится Вездерук, его лихорадит от возбуждения, от осознания, что нужно поторопиться, если он хочет получить Мун.

Рывком он преодолевает разделяющие их несколько шагов, притискивает Мун к стене и дышит ей в ухо, лихорадочно подтягивая подол:

— Ну же, давай, раздвинь ноги, — он распаляется от её попыток вывернуться. — Ну же…

Хлёсткий удар ладонью обжигает его щёку, в следующую секунду Мун набирает в лёгкие воздуха и вскрикивает на одной ноте.

— Заткнись. — Вездерук зажимает её рот ладонью, заглядывает в полные слёз жёлтые глаза и продолжает тискать, задирать подол. — Ну же, ты же хочешь этого, ты же…

Удар в ухо отшвыривает его в сторону. Побагровевший, лохматый Марсес бешено таращит на него глаза:

— Как ты смел?! К-как, как ты… — он бессильно взмахивает мощными ладонями и задвигает оторопевшую Мун за себя. — Она принцесса! Принцесса, слышишь ты, ублюдок!

Вездерук тяжело дышит, пытаясь унять гнев, своё место он знает, но после подлого удара сдерживаться сложнее. Щёку жжёт, ухо просто ломит, Вездерука трясёт от захлестнувшей его ненависти, взгляд блеклых глаз стекленеет. Мун пятится, пока не натыкается на стену.

Марсес машет стиснутыми кулаками, поджимает губы.

— Это принцесса, ублюдок, как ты мог её тронуть. — Он замахивается ногой.

Вездерук перекатывается ему под ноги. Охнув, Марсес падает и громко ударяется затылком об пол. Скалясь, Вездерук вскакивает на него и начинает бить по лицу, по подставленным рукам. Глядя, как мелькают кулаки, Мун всхлипывает и начинает оседать на пол. Но удерживается, с усилием переводит взгляд на дверь. Тело плохо её слушается, словно в мышцах осталась парализующая магия.

С перекошенным яростью лицом Вездерук вскакивает и пинает Марсеса, рыча:

— Ублюдок, — пинает и пинает. — Маменькин сынок. — Пинки становятся судорожными. — Принцесса, пф! Сучка! Очередная течная сучка, которая только и ждёт, когда ей вставят.

По его лицу стекают капли пота. Мун бросается к выходу, но, услышав надломленный стон Марсеса, останавливается. Секунду медлит. Подскочив к столу, хватает стул и наотмашь бьёт Вездерука.

Охнув, тот отскакивает от Марсеса и оборачивается: по щекам Мун текут слёзы, но она выглядит почти страшно в своей решимости бороться до конца. Затылок Вездерука невыносимо жжёт, он касается его нервно дрожащими пальцами и растерянно смотрит на оставшуюся на них кровь.

Взгляд Вездерука становится безумным, губы трясутся:

— Убью, тварь, — он наступает на Мун, занося кулак со сбитыми в кровь костяшками. — Убью…

Мун пятится, выставив перед собой стул.

— Уйди, — голос плохо её слушается. — Уйди, иначе…

— Что иначе? — ухмыляется Вездерук. — Будешь кричать?

Он шагает к Мун.

ГЛАВА 19. Заговорщики

Кажется, я сейчас упаду в обморок от ужаса. Вдруг взгляд Вездерука мутнеет, руки безвольно обвисают, и он мешком падает на пол. Несколько мгновений в ужасе смотрю на него и не могу поверить, что мне повезло.

Повезло ли?

— Принцесса, — ледяным тоном произносит Борн. — Вам лучше вернуться в камеру. Больше вам не причинят вреда.

Меня бросает в дрожь.

Его взгляд, его манера говорить, мощная фигура и, особенно, притащенный за шкирку окровавленный парень, вызывают такой безотчётный страх, что я, не смея даже сглотнуть, опускаю стул на пол, зачем-то расправляю подол и направляюсь к двери в подвал.

— Принцесса, простите, что вам пришлось всё это пережить. — Борн отпускает избитого до полусмерти парня. — Иногда так трудно найди достойных исполнителей даже среди знати. Простите нас.

Склоняется в глубоком поклоне, но меня не обманывает эта любезность: если не пойду в камеру, он заставит силой.

Иду. На тёмной лестнице силы оставляют меня, ноги подгибаются. Борн мягко подхватывает меня и поднимает на руки.

— Простите, это вынужденная мера, — он несёт меня вниз. — Всё это нужно, чтобы избавиться от узурпатора. Вы же хотите спасти свой народ от этого дикаря.

В моём измученном сердце вспыхивает гнев: Император — не дикарь, он… он…

— Когда он умрёт, вы займёте подобающее вам место, вы вернёте трон.

— Почему вы думаете, что Император умрёт?

Жуткая улыбка искажает лицо Борна, и мне хочется спрыгнуть с его рук и бежать прочь. Но Борн крепче прижимает к себе:

— Твои родители позаботились об этом.

Я чуть не задыхаюсь от негодования:

— Мои родители?

Они только вчера были обычными работягами, как они умудрились ввязаться в заговор против Императора? Что они могут ему сделать? Заметив моё недоумение, Борн снисходительно поясняет:

— Твои настоящие родители.

— Но они мертвы.

— Иногда и с того света можно достать врага. — Он вступает в освещённую масляной лампой камеру и бережно опускает меня на кровать, встаёт на колени и сжимает мои похолодевшие руки. Я не смею отвести взгляд от его пронзительных глаз. — Принцесса, ты молода и ещё многого не понимаешь. — На этот раз его улыбка становится мягче. — И ты ничего не понимаешь в магии.

— В магии? — шепчу я, будто зачарованная.

— О да, наше желтоглазое сокровище, — его жёсткие пальцы поглаживают мои запястья. — Твои родители были магами. Не такими, как я, их способности были… скажем так, не настолько явными, но в то же время потрясающими. Какой бы их дар ты ни унаследовала, это делает тебя удивительной не только благородством происхождения.

— Дар? — Горло спирает. — У меня нет никакого дара, я просто…

— Ты не «просто», нет, — в его взгляде появляется что-то похожее на восхищение. — Ты чудо, ты наше сокровище, наша возможность сбросить оковы Империи. Унаследовала ли ты от отца силу управлять духами или от матери силу проклятий, ты приведёшь нас к победе выбором своего сердца.

Он говорил приятнейшие слова, наверное, внутри всё должно трепетать от радости, но внутри поселился холодный страх.

— Не понимаю, — едва шевелю губами, и Борн вдруг касается их указательным пальцем.

Я отшатываюсь, и его взгляд становится ледяным:

— Не бойся меня. Моя семья служила твоей слишком много поколений, чтобы я причинил тебе вред. Предки не простят.

От его холодной улыбки бросает в дрожь, и всё же я нахожу в себе силы напомнить:

— Но вы держите меня взаперти.

— Ради твоей безопасности: Император всё королевство перевернёт, чтобы найти тебя и затащить в свою семью.

— Но зачем? — Внезапно осознаю, что вопрос и ответ на него пугает меня сильнее, чем Борн.

— Чтобы жить, — улыбается Борн, и его сильные руки скользят к моим плечам. Помедлив, он садится рядом. — Ты хотя бы понимаешь, какая ты красивая?

Я совершенно не понимаю, что он подразумевает, говоря о моих родителях и Императоре, но мне тошно от мысли, что Императора может не стать, что эти заговорщики что-то сделают с ним. Может, они собираются выманить его из столицы и напасть? Император однажды поехал за мной чуть ли не один, не надеются ли они, что он снова ринется за мной? Тогда пусть он сидит в Викаре! Внутренности замораживает ужас, я страшно сожалею, что взывала к Императору, пытаясь направить сюда.

Пусть держится подальше отсюда, пусть живёт…

— Мун… — Борн накрывает моё колено ладонью, я смотрю на ссадины на его костяшках и почти не дышу. — Ты боишься меня?

Киваю.

— Не надо. — Оставив в покое колено, он проводит по моим волосам, перебирает их. — Цвет золота… подходящий для такой драгоценности.

По коже ползут мурашки. Неужели я так красива, что им всем неймётся меня трогать? К щекам приливает кровь, сердце стучит часто-часто, и я стискиваю кулаки,

— Скажи, Мун, — шепчет Борн, склоняясь к моему плечу. — Ты любишь мужа?

В первый момент из-за тошнотворной неприязни я даже не понимаю вопроса, потом торопливо отзываюсь:

— Конечно люблю!

Смех Борна сухой и тоже какой-то неприятный. Нет, он красивый мужчина, но у меня вызывает только отторжение.

— Маленькая лгунишка. — Борн наклоняется, явно примеряясь к моим губам.

Я отклоняюсь, но он кладёт руку мне на затылок и тянет к себе.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — бормочу я и, пользуясь его замешательством, наклоняюсь к коленям. — Простите, мне… — Тяжело, прерывисто дышу. Кажется, меня действительно сейчас стошнит. — Я п-переволновалась.

Сколько раз я слышала это от дочерей Октазии, когда они не хотели что-нибудь делать.

— Бывает. — Борн гладит меня по спине. — Принести попить?

Судорожно киваю. Да, редкий мужчина желает смотреть, как девушка выворачивает желудок. На моё счастье.

— Ты точно будешь в порядке? — Борн садится передо мной на корточки.

— Нужно отдохнуть… И подышать свежим воздухом.

— Последнего не предложу, но пить — обязательно.

Поцеловав меня в макушку, он выходит из камеры. Я выдыхаю свободнее, но тут же сжимаюсь в ожидании его возвращения.

Он ведь вернётся.

И держать здесь они меня планируют до смерти Императора.

Император…

Закрыв лицо руками, я будто наяву вижу его красивое, мужественное лицо, его удивительные глаза. Неужели нам не суждено более свидеться?

На лестнице раздаются шаги.

Наворачиваются слёзы, я поспешно вытираю их и продолжаю изображать болезненное частое дыхание. От этого кружится голова и накатывает паника, но для меня это лучше: я выгляжу больной.

Снова Борн садится передо мной на корточки и, убрав с моего лица волосы, ласково просит:

— На, выпей.

Послушно делаю глоток и чуть не давлюсь сладко-пряной жидкостью. Борн вливает в меня несколько глотков, прежде чем мне удаётся отклониться от чашки.

— Не бойся, это всего лишь настойка с успокаивающими травами. — Голос Борна звучит как-то странно.

Ему нельзя верить, я чувствую это всем телом и душой. Сижу, пытаясь отдышаться:

— Оно… Не… Вкусное…

— Лекарство редко бывает вкусным. — Борн смеётся, пожирая меня глазами, всё чаще скользя взглядом мне на грудь.

Его рука поглаживает моё бедро. И я с ужасом понимаю: он будет продолжать, пока не получит меня или пока кто-нибудь ему не помешает.

Отодвигаюсь к стене, перебираюсь на самый край койки. Борн насмешливо наблюдает за моими передвижениями.

— Ты не спала с Сигвальдом, — хищно улыбается Борн.

— Спала, — шепчу немеющими губами.

— Нет. — Он качает головой. — Не спала. Я знаю. Во дворце много моих людей, ты ни на минуту не оставалась одна, поэтому я точно знаю, что с мужем ты ложа ещё не делила.

В горле встаёт ком, щёки пылают от смущения, и голос дрожит:

— И что?

— А то, что тот, от кого ты понесёшь, вероятнее всего и станет твоим мужем. — И он начинает развязывать широкий пояс. — Ребёнка должен воспитывать отец, разве не так?

Сглотнув, пячусь изо всех сил, но за мной — каменная стена.

— Но даже если бы не это исключительно привлекательное обстоятельство. — Он роняет пояс на пол и начинает стягивать рубашку. — Ты слишком привлекательна, чтобы отказаться от близости с тобой.

Неужели Борн сделает это? Неужели я с ним…

Зажмуриваюсь.

Стараюсь не думать о кошмаре, что меня ждёт. Не так, всё это должно было происходить не так…

Но, странно, чем дальше, тем мутнее становится в голове, будто меня окутывает вязким туманом.

Сквозь полуоцепенение до меня доносится звук удара, ещё звук — глухой. И очередное яростное:

— Как ты посмел? Борн!

Почему-то хочется засмеяться, но сил на это нет.

Звуки ударов обрывают моё веселье, но к моменту, когда я открываю глава, драка уже кончена: полуголый Борн уходит, вытирая разбитую губу, а на его месте стоит высоченный горбоносый Ингвар. Его глаза цвета льда будто прошивают меня насквозь. Как же мне становится холодно.

Он дед моего мужа, но всем странно оцепеневшим нутром чувствую — он враг. Ощущение, намёк на которое я уловила ещё в галерее с битвой при Вегарде. Предатель всегда остаётся предателем.

Жаль, Император этого не понял.

— Тебя нельзя оставлять одну. Но я понимаю, почему они были так невоздержанны. — Ингвар усмехается. — Ты даже во мне пробудила страсть, а это дано не каждой женщине.

— Я жена вашего внука, — шепчу в надежде на пощаду, но его глаза цвета льда убивают надежду на корню.

— Это ненадолго.

Он предал мою семью.

Он предал свою семью.

У него нет ни совести, ни жалости.

Закрываю глаза — и вижу перед собой Императора.

Он никогда не сдавался. Даже в самой ужасной ситуации. Значит, и мне сдаваться нельзя.

Ингвар подходит ко мне…

***

«Ингвар!» — всякое воспоминание о нём — точно удар. Ненавижу. Ненавижу собственную глупость: как я не догадался, что за всем стоит этот предатель?!

Конь подо мной хрипит от напряжения, рядом сбрасывает пену конь Фероуза. Мы скачем по сельской дороге, и если в доме не будет Мун, Октазии лучше бежать из страны.

Мимо проносятся изящные оливковые деревья.

Сквозь бешеный перестук копыт доносится возглас Фероуза:

— Дом!

Я ещё ничего не вижу, но магическому чутью друга доверяю больше, чем своим глазам. Через пару минут он добавляет:

— С магической защитой!

Как и говорила Октазия. Надеюсь, в остальном она тоже честна, иначе… Иначе я могу делать роковую ошибку, уезжая из Викара и оставив раненого сына там на попечении младшего придворного мага.

Наконец вижу белёные стены и крышу особняка над ними. Даже я чувствую, что с домом что-то не то. Сейчас не до маскировки, я позволяю ногтям превратиться в когти. Выпущенная магия вихрем проносится по телу, укрепляя мышцы и кости, удлиняя зубы. На загривке прорастает шерсть, окружающее обесцвечивается, всё становится почти болезненно-чётким в мире оттенков серого цвета.

Теперь я вижу, что по верхней плоскости стены горит пламя защитных чар, а вся территория накрыта туго свитой белёсой сетью.

Не сговариваясь, мы с Фероузом одновременно осаживаем коней и дальше двигаемся шагом.

— Похоже, под ним какой-то древний алтарь, — Фероуз поглаживает курчавую бороду. — Защита непропорциональна зданию.

— Или источник. Или дух. — Оглядываю стены, через которые прорастают чёрные отростки, невидимые обычным зрением. — Настоящая крепость.

— Думаешь, она там?

Ощущаю пристальный взгляд Фероуза. Признаюсь:

— Надеюсь.

Хотел бы я быть сейчас таким же спокойным, как накануне моих самых грандиозных штурмов, но вынужден признать: никогда в жизни (даже когда трясся под крыльцом, пережидая бурю и соскребая острым камнем рабское клеймо) я не чувствовал себя таким беспомощным и неуверенным. Такое ощущение, что вместе с Мун из меня вытащили какой-то стержень.

Словно у меня забрали моё бесстрашное сердце.

Глупость. Мотнув головой, сосредотачиваюсь на деле.

Судя по тому, как чётко мне удаётся просмотреть конструкцию особняка и защитные чары, магия этого места основывается на магии духов.

Мы останавливаемся в трёхстах метрах от дома.

— Свежие чары. Местные. — Фероуз сплёвывает в пыль. — Ненавижу их.

Кошусь на него: хмурится, нервно подёргивает бороду. Уточняю без особой надежды:

— Сможешь аккуратно от них избавиться?

Он отрицательно качает головой:

— Почти наверняка разрушу дом до основания. Мало песка, даже в глубинных слоях. И слишком много воды. Не удержу.

Стискиваю зубы и острее ощущаю клыки.

— Прикроешь меня, — говорю глухо.

— Надо было взять отряд, — с сожалением отзывается Фероуз.

— А если бы среди них оказались предатели? — Поворачиваю голову к нему, стискиваю поводья. Конь хрипит подо мной, вряд ли он переживёт сегодняшнюю ночь. — Это Ингвар. Человек, которого я принял в свою семью.

Губы Фероуза вздрагивают в полуулыбке:

— Не принял.

— В любом случае его связи с местными могут оказаться шире и прочнее, чем мои. Лучше действовать вдвоём.

— Как в старые добрые времена.

Ухмыляюсь и спрыгиваю на землю. Моего коня шатает. Фероуз спешивается чуть медленнее — возраст — и кладёт ладонь на рукоять висящего на поясе меча. Слова родной речи согревают сердце, Фероуз считает по-нашему:

— Пять, четыре, три, два, один.

Нас окутывает мерцающим песком. Для меня он серый, точно зола. В этом облаке мы шагаем к зачарованным стенам, и спрятанные в них щупальца чар спокойно лежат внутри, не подозревая о приближении врагов.

Высота стены — семь метров, слишком даже для моей ипостаси. Фероузу даже приказа не надо, он сцепляет ладони, я отталкиваюсь и прыгаю наверх.

Вживлённые в верхушку магические щиты не успевают сработать — я ныряю в отверстие сети и приземляюсь на каменную дорожку. В меня летит пламя. Перекатываюсь, срываясь на рык: Борн стоит неподалёку.

Его губа разбита.

Когда? В столице его не били, а рана свежая.

Мун? Она могла. Он что, прикасался к ней?

Ярость охватывает разум алой пеленой, мир оттенков серого окрашивается багрянцем безумия. Мышцы взрываются болью молниеносного увеличения, я скачками несусь на ошалевшего Борна, прыгаю, ломая лезвия боевых заклятий, и мы катимся по траве. Мои когти вспарывают плоть.

Крик.

Мы катимся по земле, мимо просвистывает стрела. Рывком загораживаюсь от лучника Борном, того прошивает сразу двумя стрелами. Два лучника. Всё пульсирует в красном свете гнева. Моя одежда трещит, выпуская изменённый торс.

Снова мчусь — на всех четырёх лапах, запах крови пьянит, клыки жаждут плоти.

Улавливаю запах Мун.

Она здесь.

Её здесь обижали.

С разбега вгрызаюсь в лучника, скачу к следующему.

«Мун-Мун-Мун», — стучит в полузверином мозгу в такт колыханию гривы.

На дорожку выскакивает солдат, замахивается мечом — ныряю под лезвие, кусаю, рву.

Убью. Всех. Всё уничтожу. Запах Мун здесь. Оглашаю окрестности рыком.

Ещё человек.

Ещё враг.

На нём запах Мун.

Ослеплённый, я мечусь между вооружёнными фигурами, между лезвиями защитных чар, между невидимыми простым людям сетями. Чувствую, как соскальзываю в бездну звериного безумия.

Здесь Мун.

Она здесь.

И я должен её защитить.

Мчусь в особняк, сшибая людей, перегрызая глотки, руки, ноги, сшибая, убивая, разрывая. Мокрые лапы скользят по плитам пола, но я бегу дальше — на усиливающийся запах Мун.

Она там.

Иду к ней.

Вокруг всё звенит и кричит. Поднята тревога, обереги тянутся ко мне смертоносными удавками, но среди комнат я уже нахожу ту, где одуряюще пахнет Мун и кровью. Нахожу дверь. Ступени вниз.

Ингвар выскакивает из боковой комнаты, затягивая на ходу шаровары. Мгновение я смотрю на исцарапанное лицо, осознаю — и всё затопляет ярость, я падаю в алые сполохи гнева, я едва слышу мольбу, предсмертные крики, едва ощущаю удары по торсу.

Моя ярость и боль безграничны: он прикасался к Мун.

Тело подо мной обмякает, но я не могу остановиться, мой разум полон ужасных видений, и я терзаю труп. Больше всего мне хочется плакать.

Я её не уберёг.

Не спас Мун.

Это осознание придавливает меня многотонной каменной плитой.

Останавливаюсь.

Я весь в красном и липком. Ингвара никто не сможет опознать. Но что в этом толку, если я не успел защитить Мун?

Лёгкие сковывает стальными обручами. С силой втягиваю воздух. Глаза наполняются слезами, солёная влага срывается с ресниц и устремляется вниз. Сквозь сероватую муть я вижу свои человеческие окровавленные руки.

Обычно мне требовалось несколько часов для возвращения в человеческий облик, но почему-то сейчас это заняло считанные мгновения. Это даже не было больно — всё заполнило чувство вины.

Я не уберёг Мун.

Принял её в семью, а защитить не смог. Не досмотрел. Как я мог?

С трудом поднимаюсь. Дышать тяжело, думать не хочется. Набравшись смелости, заглядываю в комнатку.

Мун сидит в углу, обхватив сея руками, и безмолвно плачет.

Застываю.

Нет сил смотреть ей в глаза. Опускаю взгляд. Мои ноги облеплены чудом удержавшимися на мне шароварами, сменившими цвет с синего на багряный.

— Ты… как? — сипло шепчу я.

И ужасно боюсь услышать ответ, хотя понимаю, что Мун скажет что-нибудь в духе «я в порядке».

Она всхлипывает. А в следующее мгновение поднимается на дрожащих ногах и бросается ко мне.

Мун повисает у меня на шее. У меня — залитого кровью, злого и страшного, и начинает тихонечко плакать. Обнимаю её тонкую талию, глажу дрожащие плечи.

— Всё будет хорошо, — шепчу я, охрипнув от захлестнувших меня чувств. — Всё будет хорошо. Мун…

Она прижимается ко мне, и сердце рвётся из груди. Кажется, я схожу с ума…

— Всё уже хорошо, — шепчет она. — Вы живы, ты жив… они… они хотели…

Она захлёбывается рыданиями.

— Мун. — Больше всего на свете мне хочется забрать её из этого кошмара. Подхватываю её на руки. — Мун, закрой глаза.

Она зажмуривается, и я несу её через останки Ингвара. Он никогда больше не причинит ей боль. Никто не причинит, я не позволю.

ГЛАВА 20. Под крылом Императора

Никогда ещё не дралась так отчаянно, как с Ингваром. А за победу я вознаграждена не только спасением чести, но и появлением Императора, тем, что теперь нахожусь в его надёжных, сильных руках.

Сердце сходит с ума: Император пришёл за мной, он рядом, он выносит меня из ужасного подземелья.

— Только не открывай глаза, — сипло шепчет он.

Подчиняюсь. Что угодно — только бы продолжал нести, только бы ощущать жар его обнажённой кожи, чувствовать под пальцами его застарелые шрамы (как их много, о скольких битвах напоминают они? о скольких победах над смертью?).

Как мне хорошо. После пережитых кошмаров я неприлично счастлива, и голова кружится, и снова в неё накатывает туман, но теперь это приятно. Из-за близости Императора разрастающаяся в голове муть не кажется ужасной.

Сквозь веки просвечивает солнце, на коже чувствую ветер.

— Не открывай глаза, — снова просит Император.

— Не буду, — шепчу я странно заплетающимся языком.

Кажется, я проваливаюсь, но куда? Непонятно, но мне становится всё лучше…

***

«Только бы она дышала, только бы выжила», — лихорадочно бьётся мысль, а пальцы жмутся к груди Мун, пытаясь уловить биение сердца. Моя маленькая девочка прижата ко мне, содрогается от бешеной скачки, и всё, чего я боюсь — просто не успеть. На меня надвигается белый дворец.

— Лекаря! Лекаря! — надрываюсь, взлетая по скальной дороге, пугая всех окровавленным видом.

Конь, отнятый у предателей, хрипит, почти падает.

— Лекаря! — Затормозив перед стражником, на миг выпускаю моё сокровище из рук, передаю молодому воину, чтобы спрыгнуть и тут же снова схватить, прижать безвольное тело.

Взлетаю по крыльцу.

— Ко мне! Лекаря! — Мелькают золото и ажурные украшения, слепят яркие краски и солнечный свет. Гомонят слуги и стража. Кручусь, вглядываясь в калейдоскоп побледневших лиц. — Лекаря! Целителя! Всех!

С измождённым Эгилем сталкиваюсь на своём этаже. Спешит навстречу, придерживаясь за сердце, но я могу думать только о здоровье Мун. Вношу её в свои комнаты, бегом, к кровати, опускаю хрупкое тело на шёлк покрывала. Мун кажется такой бледной и беззащитной, что хочется закрыть её собой от этого безумного мира.

— Что с ней? Что с ней? — исступлённо шепчу, сжимая её тонкие пальчики: слишком холодные, страшно безвольные. — Она просто стала падать, не могу привести её в чувства!

— Отойдите. — Эгиль решительно отстраняет меня и прижимает ладони к вискам Мун.

Я мечусь из стороны в сторону, закусывая кулак. Лицо Мун неподвижно, грудь еле вздымается, а губы Эгиля вздрагивают, будто он читает заклинание.

У меня обрывается сердце.

Отступив, Эгиль дрожащей ладонью стирает со лба испарину:

— Ничего страшного.

— Но…

— Сонное зелье. Доза великовата, но лучшее лекарство в данном случае — отдых. — Он тяжело опускается на край постели.

Стискиваю кулаки. Задаю страшный вопрос:

— Ей что-нибудь сделали?

На миг взгляд Эгиля становится недоуменным, потом целитель осознаёт вопрос и кладёт ладонь на живот Мун.

— Всё в порядке.

Я понимаю, что не дышал. Выдыхаю. Хрипло благодарю:

— Спасибо… Тебе лучше отдохнуть.

— Это уж точно. — Эгиль упирается ладонями в колени и медлит.

— Как Сигвальд?

— Кости собрал, скрепил, а дальше пусть всё идёт естественным путём.

Крякнув, Эгиль приподнимается, его ведёт в сторону. Я успеваю поддержать старика и снова шепчу:

— Спасибо, спасибо тебе за всё. Моя благодарность…

— Это меньшее, что я могу сделать для завоевателя, который удержался от того, чтобы стать деспотом, — бормочет он, напоминая об условиях его службы мне.

Невольно улыбаюсь, похлопываю его по плечу:

— Отдохни хорошенько.

Кивая, он уходит относительно твёрдой походкой. От сердца отлегает. Разворачиваюсь, смотрю на беспомощно приоткрытые губы Мун, на тугие выпуклости грудей, звонкий изгиб талии.

С ней ничего не случилось. Я успел её защитить.

Со стоном выдохнув, обессилено сажусь на край постели. Сжимаю холодную руку Мун.

— Тебе больше не надо бояться, — зачем-то шепчу вслух. — Никому не позволю тебя обидеть, никому, слышишь?

Она, конечно, не слышит. Да и какое ей дело до меня.

Засохшая кровь стягивает кожу, напоминая о моём жутком виде. Вместо одежды — лохмотья, и как же это напоминает молодость, то наивное время, когда я считал, что власть способна защитить.

Но надо признать: хотя полной безопасности я не добился, намного приятнее, справившись с врагами, отдыхать в просторных покоях под охраной стражи, а не носиться по пустыне и степям, выискивая новое убежище.

Ещё раз сжимаю руку Мун, улыбаюсь и поднимаюсь. Нужно привести себя в порядок.

Срываю остатки шаровар. Зову слуг и требую воды. Чужая кровь царапает кожу, шелушится.

В купальне я встаю в широкий таз, и служанки опрокидывают на меня кувшины тёплой воды. Она окрашивается в багряный. Особенно сложно промыть гриву слипшихся волос. И хотя сражение не шло ни в какое сравнение с прежними битвами, я ощущаю себя каким-нибудь богом войны. У всех они разные, но одинаково рады искупаться в крови врагов.

И грустно и смешно: все усилия защитить семью привели к тому, что мне опять пришлось действовать своими когтями и зубами.

***

«Быть полководцем проще, — в который раз ворчит про себя Фероуз, измученный разборками с заговорщиками. Но куда сильнее он злится на своего старого друга. — Император он, как же. Как был слепцом, так им и остался».

У Фероуза после колдовства и бешеной скачки, после всех отданных распоряжений и прослушанных отчётов об арестах и обысках, ужасно болит голова. Но всё же он думает о том, что Мун надо было выдавать не за принца.

Ещё раньше у Фероуза возникло ощущение, будто Император к ней не равнодушен, а теперь он в этом уверен, и ему невыносимо грустно. В отличие от Императора, Фероуз знает, что такое любовь, ценит её и считает, что достиг столь многого благодаря крепкому тылу. Порой он очень сожалел, что у его друга такого тыла нет, но понимал, что разуму чувства не подвластны, и потому ему вдвойне обидно, что когда нашлась девушка, способная растопить лёд в сердце друга, тот отдал её другому.

Фероузу обидно едва ли не до слёз, но: «Переиначивать поздно… Глупец», — вздыхает он и заходит в покои Эгиля из первых рук узнать, что ждёт принца.

Обессиленный лекарь полулежит в кресле, уставившись на стену, где в подробностях нарисовано человеческое тело, кости, органы и кровотоки.

— Как принцесса? — Фероуз присаживается на кушетку, вытягивает ноющие ноги.

— Легко отделалась. Сон, пару чашек восстанавливающих отваров — и всё пройдёт.

— А Сигвальд?

Эгиль тяжко вздыхает:

— Даже в лучшем случае он надолго прикован к постели. Я сделал всё возможное.

— Благодарю. Благодарность Императора…

— …не будет знать границ. — Эгиль слабо взмахивает рукой и смотрит на Фероуза огромными совиными глазами. — Я очень устал и ценнее любого золота для меня сейчас несколько часов сна.

— Да, конечно, — поднимается Фероуз, предчувствуя, что ближайшие несколько недель его старческие колени останутся без магического врачевания.

У двери его останавливает слабый оклик Эгиля:

— Я хотел кое-что обсудить.

— Что? — оборачивается Фероуз.

Но Эгиль склоняет голову, помахивает рукой:

— Нет-нет, ничего серьёзного. Наверное, я ошибся от усталости.

— Ошибся в чём?

— Так, глупость, — отмахивается сухой морщинистой рукой Эгиль.

— Что-нибудь не так с ногой Сигвальда?

— Кроме того, что колено раздроблено? — усмехается Эгиль, и морщины на его измождённом лице углубляются.

Фероуз слишком устал, чтобы выпытывать правду. Он кивает и оставляет старого лекаря в покое, даже не догадываясь, что причина беспокойства Эгиля его бы порадовала: во время магического обследования Мун тому показалось, будто она ещё не принадлежала ни мужу, ни иному мужчине.

Но Эгиль склоняется к мысли, что скорее он ошибся от усталости, чем юный и полный сил принц не воспользовался супружеским правом.

***

Тщательно вымывшись, возвращаюсь в спальню. Мягко ступаю по зебровым шкурам, но сидящий спиной ко мне Фероуз разворачивается в кресле.

— Как Сигвальд? — спрашиваю я, и сердце сжимается: сейчас, когда Мун в безопасности, я острее переживаю за сына.

Не думал, что привязанность к нему после многих потерь сильна.

«Моя плоть и кровь», — понимаю я, вспоминая слабенького малыша, которого взял на руки после смерти его матери. Он выжил. Он тоже нуждается в моей защите.

Губы Фероуза изгибаются в мягкой, совсем не язвительной улыбке. Краем глаза слежу за Мун: она неподвижно лежит на постели, блики свечей мерцают на волосах, превращая их в расплавленное золото. Сердце обмирает от восхищения и нежности. Я читал любимые стихи Сигвальда, испытываемое мной в них называется предчувствием или признаками любви.

«Не может быть», — уверяю себя и невольно усмехаюсь: просто не может быть, чтобы боги, столько лет меня хранившие, поступили так подло.

— Время покажет, — отзывается Фероуз, и я не сразу понимаю, о чём он.

Потом осознаю, киваю. Проводя рукой по влажным прядям, замечаю:

— Как всё это не вовремя.

— К сожалению, предатели не имеют привычки согласовывать свои действия с теми, кого они предают, — разводит руками Фероуз.

Хочется сесть рядом с Мун, но в последний момент сворачиваю и опускаюсь на свободное кресло. Мы с Фероузом смотрим друг другу в глаза.

— По краю прошли, — тихо произносит он.

— По самому краю, — киваю я и, мотнув головой, куда бодрее продолжаю: — Ну, что там с предателями?

Подёргивая бороду, Фероуз отчитывается об арестах и первых показаниях соучастников покушения. В очередной раз убеждаюсь: люди — неблагодарные жадные скоты, и чем выше их положение — тем они неблагодарнее и жаднее. Тошно от осознания лицемерия окружавших меня чиновников и знати.

— Я бы хотел поговорить о сыне Гарда, — мягко начинает Фероуз.

Вскидываю брови:

— Причём здесь сын нашего младшего мага?

— Безалаберный юноша, он ввязался в заговор, но я уверен, что Гард ничего не знал. У него было много проблем с Арном, он отчаялся его воспитать и сослал в провинцию, но тот…

Меня захлёстывает гнев.

— Он покусился на Мун, — выдавливаю цепенеющим голосом. — Это непростительно.

— Но его отец…

— Пусть посидит под арестом, пока подробности участия его сына не выяснятся.

— Мой дорогой друг, — Фероуз подаётся вперёд. — Очень трудно выяснить что-то у трупов.

Нервная усмешка срывается с моих губ, тру лоб:

— Да, я был несдержан.

Фероуз скашивает взгляд в сторону Мун, снова смотрит на меня. Накручивает бороду на палец. В тёмных глазах друга читаю: «Ты потерял контроль из-за неё». Лет двадцать назад я бы поспорил, но сейчас нет ни сил, ни желания отрицать очевидное: я не мог остановиться из-за того, что они причинили вред Мун. Примирительно напоминаю:

— Я устал и ты, думаю, тоже. Давай оставим дела дознавателям и отдохнём, а завтра обсудим всё на свежую голову.

— Хорошо, — не отпуская бороды, кивает Фероуз.

Спальню он покидает очень задумчивым, и я чувствую его желание что-то сказать — это может касаться Мун и моего опрометчивого решения женить её на Сигвальде. И я очень благодарен, что Фероуз уходит молча.

Спальня погружается в тишину. Лёгкое потрескивание свечей разбавляет её тяжесть. Я вдруг остро ощущаю объём просторной спальни, бесчисленные коридоры дворца, скалу, на которой он стоит.

Сефид белой пушистой тенью выскальзывает из пола. Дух барханной кошки, зародившийся в моём доме, отпоенной моей кровью видящего духов, придававшей им невероятную силу, подходит ко мне и точно обычное животное трётся о ногу.

— Всё будет хорошо, — обещает она мурлыкающим вкрадчивым голосом.

— Знаю, — улыбаюсь в ответ. — А теперь иди к Сигвальду. Ты нужна ему больше, чем мне.

Она пристально смотрит мне в лицо. Мы оба знаем, что в доме, где лежит мой сын, ногу которого нельзя тревожить, она быстро ослабеет.

Кивнув, Сефид ныряет в пол.

Итак, я один на один с Мун. Поворачиваюсь к кровати. Нас только двое здесь, никто не посмеет войти… Подхожу к Мун. Она крепко спит, даже скачка на коне не помогла ей очнуться.

Сажусь рядом. Мгновение забытья — и пальцы уже лежат на нежной щеке Мун, касаются её волос, губ, скользят по плечам.

Я так и не приказал раздеть, обмыть и переодеть Мун, и внутри всё трепещет от желание сделать это самому, касаться её, любить… Какой невыносимый соблазн.

ГЛАВА 21. Зов

— Беги, — шепчет рокот в темноте. — Беги от него… Он убийца. На его руках кровь твоей семьи… Беги… Беги…

Голос похож на шум прибоя.

Я во тьме.

Хочу вырваться, но скована невидимыми путами, что-то охватывает меня, тянет во мрак, в воду.

— Беги, — надрывается голос. — Ты должна бежать из белого дворца. Должна спрятаться. Беги… Беги… Убегай от него, он твоя смерть.

Но сбежать хочется только от этого подавляющего голоса, от его требования.

Вырываюсь, дёргаюсь, и надо мной вспыхивает свет. Рвусь к нему. Меня захлёстывает тёмными волнами, шелест воды топит крик:

— Ко мне! Беги ко мне, я защищу, защищу от…

Рывком высвобождаюсь из тьмы.

В комнате сумрак, сквозь решётки в окне пробивается свет, пронизывает багряно-золотую комнату.

Дворец, это дворец!

Воспоминания накатывают удушьем, я приподнимаюсь и тут же валюсь на подушки и шелка.

Я в тонкой сорочке. Смотрю на вздрагивающие руки: под ногтями нет следов крови, которые должны были остаться, если я царапала лицо Ингвара. Значит ли это, что всё страшное привиделось?

Оглядываю комнату… это спальня Императора, и меня обжигает жаром.

Вместо того чтобы выскочить из постели, я глубже зарываюсь под одеяло. Оно пахнет корицей, как Император. Закрыв глаза, представляю, как он лежал тут, спал…

«Стыдно, тебе должно быть стыдно», — укоряю себя, но не могу отказаться от этого странного удовольствия. Только приход обеспокоенных моим здоровьем родителей вырывает меня из постели Императора.

***

Солнце нещадно палит Новый Викар. С трона на высоком помосте смотрю на толпу, жадно растаскивающую одежду, волосы и отрубленные части тел только что казнённых заговорщиков.

— Какая ирония, — горько усмехаюсь я, — эти преступники гордо уверяли, что борются за свободу своего народа, и теперь этот народ растаскивает их на амулеты и обереги.

— И это нас они называют дикарями, — мрачно произносит стоящий рядом Фероуз. — Ни один наш соотечественник не потащит домой мертвечину. Это притягивает злых духов и в целом мерзко.

Пощипывая бороду, он брезгливо кривит губы.

Его слова напоминают о глупой легенде, будто я держу у себя сушёные головы врагов и членов королевской семьи.

Горожане практически втаптывают в мостовую своих неудачливых «спасителей». Вёрткий парнишка бросается прочь с чьей-то головой.

«Может, надеется продать её родственникам убитого?» — надеюсь я.

Ни капли не сочувствую проигравшим, но противно думать, что их головы украсят дома моей столицы.

Лёгким движением руки подзываю стражника, приказываю:

— Проследите, чтобы все головы и туловища вернули семьям.

Тот кивает и уходит, но я успел прочитать на его лице замешательство.

— Задал ты им работёнки, — бормочет Фероуз.

Лишь дёргаю плечом: самому это всё не нравится, но надо показать, что ждёт посягнувших на мою семью.

К помосту подводят последнюю группу пленников — мелкие горожане и жрец воды. Всего лишь исполнители, но и они должны заплатить. Они боятся, только бледный жрец ведёт себя более менее достойно. Когда его голову прижимают к окровавленному пню, он начинает трястись.

Шестеро палачей в забрызганных кровью белых масках синхронно опускают топоры. Толпа счастливо ревёт, первые ряды умываются кровью. И я невольно думаю, как они жалки в своей попытке приобщиться к воинственным богам, ведь им вряд ли доводилось убивать врагов в битве. Они пытаются ощутить то, что по опыту знаю я, Фероуз и многие из моих воинов.

Хочется отвернуться от убогого наслаждения смертью, но смотрю на помост с телами. Выслушиваю последние слова моего главного Голоса, напоминающего, что боги хранят меня и мою семью.

Слуги выносят на площадь корзины с хлебом и вином, в страшной давке раздают угощения.

— За здоровье Императора, принца и принцессы! — кричат со всех сторон.

Мне подносят вино. Золото кубка сверкает на солнце, я жмурюсь, поднимаю его, киваю людям и пью.

Официальная часть наказания закончена, осталось разобраться с младшим магом и несколькими подозреваемыми, но главное — я наконец могу сходить к сыну.

Государственные дела отнимают ужасно много времени.

***

Уже несколько часов Фрида сидит неподвижно рядом со спящим принцем Сигвальдом. Никогда в жизни она не видела таких красивых мужчин, сердце её то бешено стучит, то обмирает.

«Как же Мун повезло, — Фрида прижимает ладонь к груди. — Как хорошо быть принцессой».

Молодые люди, часто посещавшие её дом и ухаживающие за ней, говорили, что Мун выдали за принца, чтобы упрочить его права на престол. Фрида понимает, это правильно, и принцесса достойна принца, она должна оказаться на троне, чтобы после смерти Императора не началась война за власть, но с другой стороны…

С другой стороны Фрида безумно хочет прикасаться к Сигвальду, спать с ним. Она согласна даже на судьбу бесправной наложницы, но предложить не осмеливается, ведь после двух лет разлуки её любимая сестра стала такой далёкой. Все твердят, что Фрида должна её благодарить, что Мун несоизмеримо выше её, и если поначалу Фриде показалось, что Мун не изменилась, то чем дальше, тем тяжелее им общаться: Мун постоянно задумчива, не делится как прежде секретами и, кажется, её что-то тяготит.

Раньше Фрида могла бы попросить взять себя в семью сестры наложницей, то теперь у неё язык не поворачивается об этом заговорить. Да и родители…

Фрида прикрывает глаза и вздыхает: теперь мать с отцом радуются, что она сбежала от прежнего жениха, и хотят выдать её замуж за благородного, вновь присматривают стариков, ибо по их мнению только мужчина в возрасте способен стать подходящим мужем, не развратив и не испортив молодую жену.

Открыв глаза, Фрида вновь обращает всё своё внимание на принца.

Сигвальд вздыхает во сне, ворочается. Она соскальзывает с кресла, перебегает по ковру и склоняется над постелью. Подтягивает откинутое покрывало.

Лицо Сигвальда так близко, что Фрида чувствует его дыхание на своём лице. Закрывает глаза и представляет, что застыла за миг до поцелуя. Наклоняется… чувствует тепло губ Сигвальда, набирается смелости прикоснуться к ним, но они неподвижны, и это её отрезвляет.

Она смотрит на принца.

«Зачем ему я, если у него есть прекрасная принцесса Мун?» — от этих мыслей у неё наворачиваются слёзы.

Она так поглощена переживаниями, что только в последний момент слышит шаги и замечает открывающуюся дверь. Фрида в ужасе отскакивает от постели, представляя, как Мун войдёт, всё поймёт и прогонит её навсегда.

Но заходит Император. Он выглядит усталым. Рассеянно кивает Фриде и подходит к постели сына.

Невольно Фрида сравнивает их: злая красота Императора пугает её, напоминает об ужасных рассказах о жестокости этого человека. И так приятна, так согревает её почти девичья красота Сигвальда, что сердце Фриды снова учащает бег.

— Спасибо, что присматриваешь за ним, — роняет Император.

— Это честь для меня, — шепчет краснеющая Фрида.

Она готова сидеть у постели Сигвальда хоть вечность. Думает: «Как жаль, что скоро Мун оправится и сама станет ухаживать за Сигвальдом, а я стану лишней».

Фрида ниже склоняет голову, чтобы скрыть слёзы.

***

Дорога к дворцу на скале переполнена стражниками. Я неторопливо поднимаюсь, удаляясь от выкаченных людям бочек вина, шальных очередей к дармовой выпивке и криков толпы «За здоровье Императора!»

Мне совершенно не нравится, что Сигвальда придётся оставить в доме внизу на несколько дней, пока достаточно срастутся осколки костей. Не нравится, что по нормам семейного права Мун должна жить рядом с ним. Конечно, если заговорщики ещё остались, их должна охладить публичная казнь, но нельзя гарантировать, что какой-нибудь безумец не покусится на неё.

Мы убрали заговорщиков, но у них остались друзья и родственники, они могут отомстить.

Фероуз опережает меня на полшага:

— Ты так щедр после поимки врагов, что народ может притащить тебе ещё заговорщиков, чтобы хорошенько отпраздновать их поимку.

— Это не смешно, — ворчливо отзываюсь я. — Мне пришлось убить магов, полководца, богатых землевладельцев. Это удар по Империи.

— Кстати о магах. — Фероуз сверлит меня пристальным взглядом. — Что ты решил о нашем младшем, Гарде?

— Не могу оставить его придворным магом. Не сразу. Но если хочешь, снова бери его в помощники.

Он кивает. Моё предложение более чем щедрое. Продолжаю:

— Двух новых придворных магов выбери на своё усмотрение.

— Не будешь их проверять?

— Ты же знаешь, что я тебе доверяю. Не смотря на ошибку с Борном.

Я задумываюсь о безопасности Мун: ей лучше остаться во дворце. Но она должна быть рядом с Сигвальдом, нужно поддерживать их взаимные чувства. Только в городе, где Сефид ослабевает, охранять Мун сложнее… Снова думаю о возможном появлении новых заговорщиков или мстителей, и вдруг понимаю: эти страхи продиктованы желанием оставить Мун рядом с собой.

Будь это другая девушка, даже тысячу раз принцесса, я бы уже разбудил её и отвёл к Сигвальду, потому что жена должна быть рядом с мужем, особенно если от чувств этой жены к мужу зависит моя жизнь.

Воспоминание о проклятии помогает опомниться, откинуть глупые романтические переживания. Ускоряю шаг, чтобы быстрее, пока полон решимости, сделать так, как нужно, а не так, как хочется.

Чувствуя мой настрой, Фероуз отступает. Я проношусь через большой двор, взлетаю на крыльцо. Стремительно миную коридоры и лестницы, распахиваю двери в свою спальню.

Мун стоит в лучах света спиной ко мне. Золотое платье, жёлтые волосы — она будто соткана из золота и солнца.

Поворачивается. Смотрит в глаза, опускает веки, но этот краткий взгляд обжигает меня, и решимость отправить её к Сигвальду уходит водой сквозь пальцы.

Не хочу.

ГЛАВА 22. Разные стороны

— Беги. Ты должна уходить, спрятаться. Трон Викара — не место для чужаков, у них дурная кровь, — шелестит прямо в ухе, зудит, проникает в меня рокочущими волнами. — Император — враг. Беги от него, беги, ты же помнишь тайный ход, убегай!

Меня утягивает во тьму, я дёргаюсь, вскрикиваю и открываю глаза: сумрачная спальня чужого дома. Приходящая за этими мучительными сновидениями тоска льдом вкрадывается в грудь. Как я от них устала.

Тусклый серо-голубой свет проникает между занавесками. Значит, сейчас раннее утро. В доме Октазии я бы уже завтракала перед новым рабочим днём.

Закрываю глаза. То, что меня спасли благодаря бывшей хозяйке, и спустя неделю не укладывается в голове. И невыразимо жаль, что Марсес погиб. Я видела Октазию после этого — резко постаревшую, потухшую. Она приходила извиниться передо мной и Сигвальдом. Он обещал помочь в устройстве браков её дочерей. Октазия благодарила, но вяло, и мне очень хотелось сказать, что ей надо жить ради своих двойняшек. Только в первый момент я на это не осмелилась. Решилась, когда она уже покинула спальню, где Сигвальд принимал гостей.

Я бросилась за ней, догнала в коридоре и порывисто обняла, прошептала:

— Спасибо. У вас остались дочери, будут внуки…

Но Октазия высвободилась из моих объятий и поспешила прочь, шелестя подолом чёрного платья. Я смотрела ей вслед, понимая, что горе потерявшей сына матери слишком необъятно, убийственно и страшно, и никакие благодарности его не уменьшат.

Думать об этом больно, я открываю глаза.

В моём сердце не осталось обид на Октазию. Она могла и, пожалуй, любила унижать, но не продавала нас на потеху мужчинам, а её сын меня защитил, поэтому её расплата за причинённое зло кажется мне чрезмерной. Жалко её.

В надежде избавиться от тоскливых мыслей, поворачиваюсь на бок. Рядом беспробудно спит Сигвальд. Его тоже жалко: он чуть не до слёз огорчился, узнав, что заговор возглавлял его дед. Повреждённая нога лежит в деревянных фиксаторах. Я приподнимаюсь, натягиваю край одеяла на обнажившуюся стопу мужа.

Он причмокивает, пытается перевернуться на живот, но тиски мешают, и он затихает в их непреклонных объятиях. Кости достаточно сцепились для переноса во дворец, и сегодня мы вернёмся под крыло Императора.

Меня будто ударяет, я поднимаюсь. Ноги утопают в мягком ковре, я набрасываю плетёную из белого пуха шаль и прохаживаюсь из стороны в сторону.

Возвращаться страшно, ведь Император злится на меня за этот заговор. Он с таким сердитым выражением лица рассказал о ране Сигвальда и последствиях, был таким мрачным, когда вёл меня сюда. Понимаю, его единственный сын пострадал во время моего похищения, но я в этом не виновата! И так тяжело, что Император, когда навещает сына, меня удостаивает лишь безразличными приветствиями.

Если во дворце Император продолжит вести себя так холодно, я не смогу спокойно жить. Что делать с его неприязнью? Как исправить?

Дверь приоткрывается. Фрида смотрит на постель, тут же шарит взглядом по комнате. Я улыбаюсь бледной, не выспавшейся сестре. Её, похоже, тоже мучают дурные сны. Или она не избавилась от привычки вставать рано.

Подхожу к дверям, шепчу:

— Сходим перекусить?

Фрида кивает. Подхватив её под руку, закрываю за нами дверь. Караульные неподвижно стоят вдоль коридора. В этом доме слишком много охраны, но я начинаю привыкать.

На кухне суетится кухарка и сонм её помощниц. Завидев нас, все склоняются в поклоне. При нас они нормально работать не смогут, и я с сожалением прошу принести нам молоко и что-нибудь сладкое в гостиную.

— Никак не могу привыкнуть есть как хозяйка, — шепчет Фрида.

— Я тоже, — бормочу в ответ, надеясь, что стражники меня не слышат.

В богато обставленной гостиной снова вспоминаю о необходимости вернуться во дворец. Мне страшно, при мысли об Императоре сердце вырывается из груди.

Стискиваю запястье Фриды, не давая ей сесть, прошу:

— Поселись со мной во дворце, мне так одиноко там.

Она странно смотрит на меня, колеблется.

— Пожалуйста, — я жалобно ей улыбаюсь.

— Хорошо, — кивает она.

И я с воодушевлением объясняю, что вдвоём будет веселее и интереснее изучать правила поведения, привыкать к такой жизни, но Фрида, хотя вроде и слушает, но обмякает, взгляд её рассеивается. Она витает в облаках. Я не очень понимаю, что её так воодушевило, но потом догадываюсь: героини сказок часто попадают во дворец, и Фрида, наверное, чувствует себя в сказке.

А мне почему-то грустно.

***

После двух часов тренировки на мечах я смыл с себя пот и оделся в свежую красную с чёрным одежду. Теперь чувствую себя спокойно: злость на себя, страсть — всё угасло под давлением физической усталости.

Я готов к встрече с Мун. И стыд за мимолётную мысль, что лучше бы Сигвальда не стало, тоже отступил.

Поправив алый пояс, отправляюсь в город. Вокруг меня полно стражи, точно на первых порах образования Империи. Надеюсь, это временно.

Стараясь думать о делах, спускаюсь с дворцовой скалы, иду к дому, окружённому тремя кордонами. Двери уже вынуты, стены вокруг проёмов выдолблены так, чтобы прошла кровать: я не хочу рисковать и лишний раз шевелить ногу Сигвальда.

Специальную платформу уже ввозят в дом. Плотники расстарались, создавая тележку с мягким ходом, её закатят под кровать, зафиксируют ту на скобы.

Внимательно оглядываю и платформу, и выемки в стене, но ловлю себя на том, что ищу взглядом Мун.

От золотого узора на моей спине осталась лишь тонкая веточка, я очень близко к спасению и было бы величайшей глупостью вмешиваться в чувства между Мун и Сигвальдом, рисковать жизнью.

Я не самоубийца, поэтому, когда краем глаза замечаю изящную фигуру с золотыми волосами, отворачиваюсь и с притворным любопытством вновь оглядываю платформу. Заговариваю с плотниками, повторно уточняю все важные моменты перевозки Сигвальда.

Мун возвращается к нему. Вместе с сестрой они сопровождают поднятую на платформу кровать. Мун поправляет одеяло, касается плеча Сигвальда, улыбается ему.

Чувствую себя лишним, для меня это совершенно не свойственно. И даже Фероуза нет, чтобы отвлечь разговором. Подумав немного, беру под руку сестру Мун Фриду. Та ощутимо вздрагивает и смотрит на меня затравленным зверем.

— Как жизнь в столице? — вежливо интересуюсь я.

У Фриды дрожат губы, она выдавливает:

— Спасибо, хорошо, ваше… величество.

Так и хочется сказать, что я не кусаю девушек, если они об этом не просят, но предчувствую, что перепугаю эту трепетную лань ещё больше. Чуть наклоняюсь, вызывая у неё приступ бледности, негромко поясняю:

— Я просто интересуюсь жизнью семьи своей невестки, тебе нечего опасаться.

Фрида судорожно кивает. Вздыхаю: похоже, разговора не получится.

Грустно это как-то, раньше я вызывал у молоденьких простолюдинок более тёплые чувства.

В молчании мы поднимаемся в гору и минуем ворота.

Двери во дворце достаточно широкие, чтобы в них пролезла кровать. На ступенях уже стоят приспособы для плавного поднятия постели, но я неожиданно разворачиваюсь:

— Сигвальд, ты, наверное, устал сидеть взаперти. Может, желаешь провести немного времени в саду?

Сигвальд расплывается в улыбке:

— Это было бы чудесно, просто сил нет сидеть в четырёх стенах.

Улыбаюсь в ответ и наконец отпускаю Фриду. Она выдыхает с облегчением. М-да… что же обо мне такое говорят, что я её настолько пугаю?

***

Всю неделю с Сигвальдом мы провели в разговорах о поэзии восточных земель и Викара, и теперь он меня не смущал. Отчасти потому, что травма лишила его возможности прижимать меня к постели, неожиданно целовать.

Но сейчас, рядом с Императором, я снова ощущаю сногсшибательное смущение. Лишь усилием воли остаюсь сидеть на кровати Сигвальда.

Над нами шелестят кроны больших деревьев. Слишком больших, чтобы вырасти здесь со времени постройки дворца, и я спрашиваю:

— Почему деревья в саду такие большие?

Император сидит напротив нас в плетёном кресле. Ажурная тень листвы и солнечные лучики бегают по нему, свет золотом вспыхивает в глазах, обращённых на Фриду, и в груди у меня как-то неприятно. «Это потому, что Император славится любовью к женщинам, — поясняю себе это мрачное чувство. — Как бы он Фриду не соблазнил».

Она так смущена, так усиленно прячет взгляд, что закрадывается подозрение, не предложил ли он ей что-нибудь неприличное, пока они шли сюда? Обязательно надо расспросить сестру!

Но прежде надо выдержать это странное общение с Императором. Тот взмахивает рукой:

— Эти деревья пересадили из садов некоторых знатных господ старого Викара.

Поспешно отвожу от него взгляд. Уголки губ Сигвальда опускаются, он потирает вышивку на покрывале:

— Из садов тех, кто не принял власти отца.

И я понимаю, что он вспоминает о предателе-деде. На нас тяжёлым пологом опускается молчание. Порывисто накрываю руку Сигвальда ладонью, ловлю его унылый взгляд, ободряюще улыбаюсь. И тут же наваливается смущение, я не знаю, куда себя деть под взглядом Императора. Отдёргиваю руку.

Слуги наконец приносят фрукты, сладости, соки и травяные отвары, ставят на столик. Мне приходится пересесть с кровати на плетёное кресло.

Император садиться рядом, напротив Сигвальда. Кресло Фриды ставят напротив моего. Жалобно поднимаю на неё взгляд: она глядит в серебряное чеканное блюдо.

— Угощайтесь. — Император проводит рукой над столом. — Или вы желаете ещё что-нибудь?

Этот голос — как же он не похож на мягкую речь Сигвальда, который даже боевые сцены поэм умудряется читать едва ли не нежно.

— Всё в порядке. — Отрываю гроздь медового винограда.

— Спасибо, — чуть ли не шепчет Фрида.

Император жестом отсылает слуг и наливает себе из серебряного чайника отвар. Краем глаза замечаю движение чего-то белого, поворачиваю голову: в пятнадцати метрах от нас под деревьями крадётся белая кошка с тёмными полосами на хвосте. Морда у неё овальная, необычно сильно раздаётся в стороны. Кошка прижимает большие уши и смотрит вверх. Я невольно прослеживаю её взгляд, хотя и понимаю, что увижу лишь птичку.

Но вместо птицы на дереве сидит мальчишка лет семи, в тёмной одежде. Он очень высоко, метра четыре над землёй. Наши взгляды встречаются, и его лицо испуганно вытягивается. Нога мальчишки соскальзывает с толстой ветви, он накренятся… Крик разрывает мою грудь, время замедляется, я вижу, как детские пальчики цепляются за ветки, срываются. Мальчик камнем падает вниз.

И падает в руки Императора. Запоздало кричит.

— Ну тихо-тихо! — приказывает Император. — Всё хорошо.

Он поворачивается ко мне. Его плетёное кресло лежит на боку. Фрида растерянно хлопает ресницами, и только Сигвальд не кажется слишком удивлённым скоростью реакции отца.

Всхлипнув, мальчишка разражается рыданиями, подвывает. И Император, этот почти всемогущий воин, теряется.

— Тихо-тихо, — менее уверенно просит он.

— Меня батя убьёт, — воет мальчишка.

— Не убьёт. — Император хочет отпустить его на землю, но тут на дорожку выбегает усатый стражник и, опустившись на колено, тараторит:

— Простите его, ваше величество. Жена моя умерла, не с кем было оставить, я его в караульной запер, а он… Простите, больше не повторится.

Мальчишка взвывает громче.

— Ничего страшного, — грустно улыбается Император. — Я не возражаю, если он будет иногда гулять в саду или наведываться к кухаркам. Только пусть на деревья не залезает.

— Не будет, — клянётся стражник.

Император ставит мальчика на землю и легонько подталкивает. Тот, шмыгая носом, осторожно идёт к отцу.

— И не надо его наказывать. — Император оправляет рукав. — Он и так достаточно испугался.

Стражник кивает, и мальчишка бросается к нему, повисает на шее. Император провожает семью задумчивым взглядом. Всё же он добрый. И ценит жизнь. Зря говорят, что он кровожадное чудовище. Сколько же гадостей о нём говорят, а на самом деле он… милый. Непонятный, полный силы, порой опасный, но есть в нём что-то до крайности располагающее. И смущающее тоже…

Император проходит пятнадцать метров, отделяющих его от нашего стола, поднимает кресло и садится. Фрида смотрит на него круглыми от ужаса глазами. Император едва заметно ей улыбается.

А я снова смотрю на дерево. Как Император оказался там столь быстро? Это невозможно…

Изумлённо его оглядываю, но Император наливает себе и принцу травяной отвар, будто нарочно избегая на меня смотреть.

И странной кошки нет, будто её и не было.

Желание Императора пообщаться разбивается о сковывающую нас неловкость. Попив травяного отвара, он ссылается на дела и уходит. Мы с Фридой против воли выдыхаем.

Если Сигвальд и замечает наше состояние, то никак этого не обозначает. Он снова заговаривает о поэзии, о любовной лирике.

«О любви он лучше декламирует», — невольно думаю я, ведь голос и внешность Сигвальда созданы, чтобы говорить о любви.

С полуулыбкой слушаю переливы сладких слов. В саду щебечут птицы. Так спокойно, что на какое-то время забываю о заговорах, о страхе Фриды перед Императором и даже о том, что он оказался под деревом невозможно быстро, хотя, наверное, он просто увидел мальчика раньше и пошёл к дереву, просто я этого не заметила.

Один на один с Фридой мы оказываемся только вечером, когда я провожаю её в приготовленные ей покои напротив наших с Сигвальдом.

Отпустив служанок, усаживаю Фриду на полную подушечек софу, сажусь в кресло напротив и прямо спрашиваю:

— Император делал тебе непристойные предложения?

В ожидании её ответа сердце пропускает удар. Тёмные глаза Фриды широко раскрываются, она мотает головой:

— Нет, конечно, нет.

— Тогда почему ты его так боишься? Почему дрожишь?

Она ещё сильнее округляет глаза и испуганно шепчет:

— Это же сам Император. Он… он… такой страшный, аж мороз по коже.

— Страшный? — Отодвигаюсь от неё. — Разве? Он вроде…

Не договариваю «красивый». Фрида хлопает ресницами, наклоняется ко мне и шепчет:

— А ты не боишься, что он и тебя убьёт, как короля с королевой?

Мотаю головой.

— А я бы боялась, — шепчет Фрида и сжимает мои пальцы. — Особенно теперь.

— Почему?

— Мне кажется… — Воровато оглядевшись, Фрида приникает к моему уху и жарко шепчет. — Я думаю, Император владеет даром магии.

— Что?!

Фрида зажимает мой рот ладонью и снова шепчет:

— Когда он рванул к мальчику, он на несколько мгновений почти растворился в воздухе, а потом оказался под деревом. Обычные люди так не могут.

Сердце холодеет: если Фрида права, то Император скрывает свой дар, и что он сделает с ней если поймёт, что она видела его тайные способности?

— Ты будешь молчать? — Вглядываюсь в её глаза.

— Конечно. Я же не дура.

Крепко накрепко обнимаю её и громко произношу:

— Как хорошо, что ты здесь.

Мы ещё немного болтаем о нарядах, тканях восточных провинций, и я покидаю комнаты Фриды.

Застываю в коридоре между двумя постами стражников, приставленных к спальням моего мужа и сестры.

Император догадался, что она видела его силу? И если да, что сделает?

Я должна защитить сестру, но если он всё же не понял? Не сделаю ли просьбами хуже?

Постояв в нерешительности, я всё же направляюсь в покои Императора. Они так близко, что я не успеваю передумать, прежде чем стучу в золочёные двери и слышу глухое:

— Войдите.

Стражники раскрывают створки, и я шагаю в переполненную запахами благовоний комнату. Сотни свечей стоят на столиках, стекая в полукружья подсвечников ароматным воском. Несмотря на буйство огня, в комнате будто темно, всё в тревожном багрянце.

Император сидит на софе напротив двери. Сидит в одних шароварах, облокотившись на широко расставленные колени. Перед ним стол с огромным золотым кубком и кувшинами. Потемневшие глаза Императора странно мерцают.

— А, это ты, — тянет он и откидывается на спинку софы.

Мускулы перекатываются под испещрённой шрамами кожей. Я должна смутиться, но вспоминаю рассказ о рабском клейме, и меня невыносимо тянет подойти и увидеть его своими глазами.

— Я не помешаю? — тихо произношу я.

Но Император слышит, глухо отзывается:

— Ты мне никогда не мешаешь, Мун. Мы же семья. — В голосе чувствуется насмешка.

Делаю несколько шагов к нему. Улавливаю среди дыма благовоний яркий запах вина. Останавливаюсь.

— Что-нибудь случилось? — продолжаю подходить, выискивая на его плечах подходящий по размеру шрам.

— Нет.

— Когда всё в порядке — не пьют в одиночестве. — Останавливаюсь рядом с софой.

На плече Императора застарелое пятно шрама размером с яйцо. «Значит, не солгал», — думаю со странным, непонятным чувством.

Моё запястье оказывается в тисках сильных пальцев. Рывок — и я уже сижу рядом с Императором.

— Выпей со мной, — глухо просит он.

И его голос утопает в бешеном стуке моего сердца. Кажется, оно выскочит из груди. Глаза Императора слишком близко, в них нет легкомысленной яркой зелени, они тёмно-зелёные, сумрачные, бездонные…

ГЛАВА 23. Испытание стойкости

Мун слишком близко. И это блаженство. Странное блаженство даже не обладать женщиной, а просто находиться рядом, дышать с ней одним воздухом и, сжимая тонкое запястье, чувствовать трепет её пульса.

Моя страсть захлёбывается в нежности. Страх в глазах Мун пристыжает. Отпускаю её руку, прошу:

— Посиди со мной.

— Хорошо, — кивает Мун и смотрит на стол, на кубок. — Что-нибудь случилось?

Пожимаю плечами. Не объяснять же ей, что я, кажется, способен влюбляться, и это безмерно меня огорчает. Хотя, конечно, пью я не поэтому.

— Сегодня день поминовения моих родителей. — Наливаю вина в кубок. — Выпить достаточно по кубку за мать и отца, но я немного увлёкся.

— Они умерли в один день?

— Да. Их убили мои соперники. И братьев, сестёр, бабушку с дедушкой. В общем, всех ближних родственников, которые у меня были.

Прикрываю глаза. В висках стучит мысль: «Из-за меня погибли все её кровные родственники».

Отставив кувшин, обхватываю ножку тяжёлого кубка и протягиваю Мун. Смотрю на тёмную, мерцающую поверхность красного вина.

— Помяни и своих родителей. Они умерли не в этот день, но… — Снова сжимаю её ладонь. Не хватает только смелости посмотреть ей в глаза. — Прости меня. Если бы можно было победить, не тронув твоего отца, я бы так и сделал.

Мун молчит. Её рука в моей ладони сжимается. Другую она стискивает между колен. Ниже склоняет голову.

— Ты меня ненавидишь? — прямо спрашиваю я. Прикрываю глаза и качаю головой. — Не отвечай. Не стоит.

Даже если она скажет «нет», не поверю: у меня такая репутация, что в ненависти признается лишь безумец.

Ладошка Мун выскальзывает из тисков её колен, ложится на моё плечо, скользит.

— А я ведь не до конца поверила про рабство и клеймо.

По коже бегут мурашки. Закрываю глаза. Глубоко вдыхаю, наслаждаясь заполошным сердцебиением, щекотным ощущением внутри и накатившей на меня лёгкостью. Кажется, будто за спиной раскрываются крылья…

Мой порыв обхватить Мун и прижаться к её губам прерывает громкий стук в дверь.

Открываю глаза, и снова наваливается тяжесть обыденной жизни. Отпускаю руку Мун и громко разрешаю:

— Входите!

***

— Беги! Ты должна сбежать из дворца! — Неведомая сила тянет прочь.

Отбиваюсь со звериным упорством, молча. Знаю, если приложить усилия — вынырну из кошмара.

— Не хочу! — вдруг кричу и просыпаюсь во дворце. Оранжевые блики восходящего солнца покрывают стену яркими пятнами.

Хочется вырваться из туго спеленавшего меня одеяла, но я справляюсь с ужасом и высвобождаюсь медленно, стараясь не разбудить посапывающего Сигвальда.

Сажусь. Руки дрожат. С трудом наливаю воду из графина на столике в кубок. Металлическая кромка несколько раз ударяется о зубы, прежде чем начинаю пить.

Этот повторяющийся кошмар сводит с ума.

Это предупреждение из будущего или отголоски прошлого? Возможно, это кричали моей матери-королеве, когда она уносила меня из дворца.

Сглатываю.

От дурных снов надо искать спасения в храмах или у лекарей, но хочется просить о помощи Императора. Стискивая кубок, закрываю глаза. Разговор накануне был странным, и вроде хорошо, что его прервали какие-то известия с границы, но на сердце осталась тяжесть, и кажется, её можно было развеять, если бы мы продолжили беседу.

Встряхиваю головой: негоже думать об Императоре, наша беседа наедине и так неприлична, ещё немного, и по дворцу поползут слухи.

Поставив кубок на столик, ложусь в кровать. Придвигаюсь к Сигвальду. Его кожа пахнет молоком и розами. В красноватом сумраке раннего утра он красивее, резкие тени придают ему мужественности. Но моё сердце бьётся ровно. Не представляю жизни с этим юношей, не представляю его своим мужем.

А пора бы.

Закрываю глаза в надежде уснуть и не слышать больше рокочущего приказа: «Беги!»

Мысли накатывают мягкими волнами, в них кружится образ Сигвальда, его улыбка, глаза — пытаюсь отыскать в них хоть что-нибудь притягательное, но сердце по-прежнему ровно стучит. Только угасающее понимание «У них цвет как у Императора» на миг озаряет моё сознание, согревает, но я уже лечу во тьму сна.

***

Голова раскалывается. Смотрю на роспись на потолке, и кажется, узоры по нему ползают.

Фероуз опускается в кресло напротив моей софы, шелест его тяжёлой одежды оглушителен. Вздыхаю. Устало произношу:

— В следующий раз, если буду делать глупости, тресни меня по голове.

— Это ты о том, что послушал Ингвара и не стал усиливать пограничные войска на северо-западе, а теперь племена варваров настолько обнаглели, что напали на наше поселение?

— Нет, я о том, что в следующий раз, если скажу, что не способен влюбиться, можешь ударить меня по голове.

— Аа, — кивает Фероуз. — Непременно учту твоё пожелание.

Головная боль усиливается, мне так плохо, что хочется забыться, но я говорю, чтобы отвлечься от мечтаний о Мун:

— Как думаешь, если один раз влюбился, второй смогу?

— Конечно.

— А когда?

Сухой смех Фероуза бьёт по больной голове. Отсмеявшись, пофыркивая, он выдавливает:

— А я откуда знаю? К тому же это ты у нас признанный специалист по женщинам.

— Если только по любовным утехам с ними. А с Мун иначе. Мне вроде даже страшно к ней прикасаться — такая она хрупкая и нежная. Хочется её защищать, а не гонять в постели. Чувствую себя каким-то девственником трепетным.

— Это к лучшему, если учесть, что жена она не твоя.

В груди отдаётся болью, вздыхаю:

— Я дурак.

— От ошибок никто не застрахован.

Искоса смотрю на Фероуза: он очень серьёзен.

— Зачем ты пришёл? — Приподнимаюсь на локтях. — Что-нибудь случилось?

— О вас с Мун уже поговаривают.

Вскидываю брови. Фероуз продолжает:

— Это так, к сведению. А пришёл я потому, что нашёл тебе придворных магов. Хотел, чтобы ты решил, принимать их или нет.

Неохотно поднимаюсь с софы и направляюсь в комнаты:

— Сейчас приведу себя в порядок и посмотрю твой выводок.

Оказавшись в комнате для одевания, поворачиваюсь спиной к зеркалу, с замиранием сердца смотрю через плечо. В первый миг кажется, что от печати проклятия не осталось и следа. В груди холодеет, вспыхивает надежда: «А не попытаться ли её соблазнить?»

Но в свете солнца золотом вспыхивает тонкая полоса, последний след стебля.

«Сигвальд дурак! Я бы справился лучше».

И как я додумался поручить соблазнение девушки этому мальчишке?

Не попробовать ли всё переиначить в оставшиеся мне почти три недели?

Но страх смерти крепко сжимает внутренности: если сердце Мун будет разрываться между двумя мужчинами, оно может никому не достаться, и тогда мне конец.

***

«Бедная Фрида», — сокрушаюсь я, но сбегаю из наших с Сигвальдом комнат, оставив её с вежливым интересом слушать его, пока дышу свежим воздухом.

Стражники закрывают за мной двустворчатые двери.

Я сослалась на головокружение и желание пойти в сад, но правда в том, что если я ещё раз услышу поэму о взятии Вегарда, меня стошнит.

Да и любовные оды порядком надоели.

Караульные невидяще смотрят перед собой, но мне неловко стоять под их присмотром.

Подобрав длинный шёлковый подол, направляюсь в сад. Золотая вышивка покалывает ставшие слишком нежными ладони, шею щекочут завитки выпущенных из высокой причёски прядей. На душе муторно: почему я не могу полюбить мужа? Он красив, образован, добр, но чем дальше, тем неприятнее мысль о близости с ним, о совместной жизни.

Нет, я не желаю ему ничего плохого, но как же хорошо, когда его нет рядом.

Иду по коридорам, в которых по-прежнему слишком много стражников. Меня надёжно сторожат — не убежишь, не спрячешься. Всегда у кого-нибудь на виду. И в саду будет то же самое, а так хочется уединиться ненадолго.

И вроде я принцесса, а настоящего спокойствия нет, ведь слуги всегда находятся поблизости, чтобы исполнить любой мой каприз. И это раздражает. Из-за кошмаров последнее время я слишком часто злюсь, это бесконечное требование «Беги!» даёт плоды — я хочу бежать из дворца, меня тянет прочь. Может там, за его пределами, я наконец высплюсь спокойно?

Желание сбежать ослепляет меня, я иду в сад, но почему-то оказываюсь возле библиотеки.

Мне нечего там делать, ведь читать я не научилась. Собираюсь развернуться, но так не хочется выглядеть глупо перед стражниками, сторожащими коридор, и я решаю для вида заглянуть внутрь, может даже прихватить для Сигвальда что-нибудь непоэтическое.

Библиотека пронизана солнечным светом. В запахе книг есть что-то умиротворяющее. Свет золотит вереницу столов вдоль окон. Тихо и никого нет.

Как выбирать что-то, если я не могу читать?

Взять наугад?

Подхожу к полке. Осторожно касаюсь переплётов. Их кожа приятно льнёт к пальцам, я почти сожалею, что неспособна узнать тайны этих кладезей мудрости.

— Ищешь, что почитать? — Властный голос Императора пронизывает меня до мурашек, до дрожи.

Невольно стискиваю корешки. Не оборачиваясь, но чувствуя спиной близость Императора, поспешно мотаю головой, и пряди снова щекочут шею:

— Я… н-не умею.

— Сигвальд разве не учит тебя грамоте?

Сдерживая дрожь, качаю головой. Император вздыхает:

— Да, он довольно нетерпелив и непоследователен во всём, что не касается поэзии… Ладно, садись, будешь учить алфавит.

Резко оборачиваюсь: Император уже отступил в сторону. На этот раз он не в привычных шароварах, а в длинной рубашке с золотой бахромой, через плечо перекинуты складки пёстрой накидки до середины колена, она держится на могучем теле широким поясом с драгоценными камнями. Наверное, Император принимал послов или был в храме. Он указывает на свой стол за стеллажами.

— П-прямо се-сейчас? — Ненавижу себя за этот трепет.

Нужно справиться, справиться с эмоциями. Опускаю взгляд и, сцепив пальцы, произношу:

— Простите, вы сильно меня испугали.

Император молчит. Вздыхает:

— Прости, больше не буду подкрадываться сзади… Хорошо, что под рукой у тебя не было ничего тяжёлого.

Щёки обжигает румянцем:

— Вы долго будете припоминать мне вазу?

— Это были незабываемые впечатления, — насмешливо произносит он своим чарующим сильным голосом. — Идём.

Нет сил противиться, я следую в его укромный закуток. Император указывает на стол рядом со своим:

— Садись.

Усаживаюсь на предложенное место. Одежда Императора шуршит совсем близко. Мне так тревожно, неловко, — «А не выбились ли волосы из причёски? Не помялось ли платье? Идёт ли оно мне?» — странно, что не могу повернуть голову, просто смотрю на столешницу. На неё ложится лист с тремя буквами, разобранными на чёрточки по очерёдности их написания и картинками под ними. Листок придавливают пальцы Императора — ухоженные, а на тыльной стороне ладони — едва заметная полоска шрама.

Неожиданно для себя касаюсь этого слабого следа и шепчу:

— А это откуда?

Помедлив, Император отвечает:

— Не помню, если честно.

Он очень близко ко мне, я чувствую плечом жар его тела, запах корицы и пробивающееся через него отголоски винных паров. Воспоминание о том, как мы сидели на одной софе, и я касалась его горячей кожи и следа клейма, вырывают меня из реальности. Мы были так близко…

— Начни с этих трёх букв, — будто издалека доносится голос Императора. Его рука высвобождается из-под моей, на столе появляются листы бумаги, письменные принадлежности. — Попробуй их писать. Пару страниц — и научишься.

— Это очень дорого, бумага… — бормочу я, чтобы как-то усмирить чувства и мысли, сосредоточиться на делах.

— Ты принцесса, тебе можно. Это «Ала» «Бэр» «Вей», пиши их и повторяй названия. Читаются в текстах они по первым звукам названия. Дерзай, я в тебя верю.

Его горячая ладонь скользит по моему плечу, и Император отступает. Садится за свой стол рядом с моим.

Сглотнув, беру перо дрожащей рукой и пытаюсь сосредоточиться на деле. Буквы скачут перед глазами, но я делаю усилие, и начинаю повторять письменные упражнения.

***

В который раз я поражаюсь многообразию чувств, ранее мне неизвестных или просто забытых. Казалось бы — я взрослый мужчина, мои отношения с женщинами должны носить определённый интимный характер, а я наслаждаюсь возможностью просто находиться рядом.

Удовольствие отрываться от бумаг и видеть Мун, старательно выводящую буквы, беззвучно шепчущую их названия, оказывается слаще наслаждений, которые дарят искусные наложницы.

Кстати, я их давненько не навещал. Кажется, с нашего памятного знакомства с Мун. Может, поэтому её близость действует так сильно?

Время идёт уже за полдень. В очередной раз поднимаю взгляд, чтобы полюбоваться Мун: высокая причёска делает её старше, но выпущенные пряди добавляют образу лёгкости. Белоснежное с золотой вышивкой платье подчёркивает высокую грудь… Мун уже несколько часов сидит рядом, пора отпустить её к Сигвальду, но вместо этого я спрашиваю:

— Отобедаешь со мной?

Мун приподнимает голову. Закусывает соблазнительную губу.

— В саду, — поясняю я. Неохотно добавляю: — Если хочешь, можем вынести Сигвальда. Свежий воздух пойдёт ему на пользу.

— Не хотелось бы его тревожить. Вдруг что-нибудь сместится…

Его кости уже достаточно срослись, чтобы не слишком этого опасаться, но я сам не хочу видеть рядом с нами Сигвальда, поэтому киваю:

— Ты права, Мун… Ты хорошая жена.

Она шире раскрывает глаза. Неужели уловила невольно прозвучавшую в последних словах горечь? Непривычный стыд захлёстывает меня, говорю:

— Если не хочешь…

— Для меня будет честью отобедать с вами, — церемонно соглашается Мун.

Протягиваю ей руку. Сердце трепещет, прикосновение маленьких пальчиков, испачканных чернилами, ускоряет его стук. А я счастлив, по-глупому счастлив просто потому, что ещё на какое-то время Мун будет принадлежать мне, будет сиять для меня.

***

Чувствую себя пьяной, хотя не пила ни капли вина. Хмель странного восторга гуляет в крови, и я почти бегу по коридорам. Хочется кружиться, и я кружусь, тяжёлый подол взвивается, локоны выпадают из причёски, щекочут лицо. Я отдохнула от любимых поэм Сигвальда, и рассказ Императора о взятии Вегарда в сотни раз интереснее песни об этом.

Медово-ореховый вкус сладостей ещё живёт на языке, внутри всё трепещет, а в голове плещутся невероятные истории Императора. У него была просто волшебная жизнь, а Фероуз… даже не думала, что старый маг такой весельчак и язва, и ни за что бы не поверила, что однажды он, изображая безумца, вошёл в город голым, облепленным дёгтем и перьями — только чтобы обмануть бдительность врагов и потом снести ворота.

Слушала бы и слушала об их приключениях, но Императора с обеда в саду увёл казначей, а я… я…

Чем ближе к своим комнатам, тем меньше становится в груди лёгкого счастья: в покоях красиво, я рада обществу Фриды, слуги готовы исполнить любой мой каприз, но… мысли о Сигвальде вызывают тошноту.

Останавливаюсь перед дверями и приглаживаю волосы, одёргиваю подол, поправляю сбившийся поясок под грудью.

Караульные бесшумно открывают передо мной створки, я вхожу в богато украшенную комнату, ступаю по мягким коврам. В спальне раздаются тихие голоса. Похоже, Фрида ещё не ушла. И хорошо — может, Сигвальд не заметил моего долгого отсутствия.

Подхожу совсем близко.

— Вот видишь, я же говорил, что ничего страшного в этом нет, — говорит Сигвальд.

В первое мгновение я не вполне понимаю, что вижу, потом осознаю: он лежит на Фриде, между её обнажённых ног. Сам обнажённый.

ГЛАВА 24. Наложницы

Свободное лёгкое платье Фриды белым пятном лежит на полу, серебряный узор на нём кажется тёмным. Сигвальд приподнимается на руках и, глядя ей в лицо, спрашивает:

— Ну что, продолжим?

Он делает осторожное движение бёдрами, и я гляжу на его неудобно вытянутую ногу в лубках и фиксаторах.

«Хромать ведь будет…»

— Да, — выдыхает Фрида и тянется к его лицу дрожащими пальцами.

Осознание происходящего наконец охватывает меня изумлением: как легко моя боящаяся близости сестра легла под мужчину. Ошарашенная, стою, а они продолжают. Сигвальду очень неудобно с его ногой, он смешно краснеет, пыхтит, и мне приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться. -К-н-и-г-о-л-ю-б-.-н-е-т-

Зажав рот ладонью, отступаю в сторону, тихонько возвращаюсь в комнату для приёма гостей. Здесь удобные кресла, софа, мягкие подушки. В блюде виноград, персики, абрикосы и яблоки.

После обеда я сыта, поэтому равнодушно прохожу мимо угощений, которые раньше заставили бы исходить слюной, и сажусь в кресло.

Из спальни то и дело доносятся сопения, стоны, охи.

— Проклятая нога, — сердито бормочет Сигвальд, и я едва сдерживаю смешок.

Родители меня убьют за то, что не уследила за Фридой… Это ведь я виновата: распаляла мужа, но не давала ему удовлетвориться, и теперь моя сестра обесчещена.

Наверное, надо вмешаться, но что толку, если дело уже сделано?

Вздыхаю.

Жду.

Жаль, здесь нет бумаги и пера с чернилами, я бы потренировалась писать. Правда, руку и так ломит от усталости, но надо же скоротать время.

Сигвальд начинает очень шумно охать и сопеть. К щекам приливает кровь, мне жарко, неуютно. Вдруг понимаю, насколько неправильно подслушивать их сейчас.

Удовлетворённый вскрик Сигвальда — и тишина. И снова:

— Проклятая нога.

— Не болит? — едва слышен голос Фриды.

— Болит, — рычит Сигвальд.

Щёлкает деревяшка. Наверное, он укладывает ногу в специальную подставку.

Кажется, мне можно заходить.

Или нет?

Как говорить с Фридой? Как её судить, если я ничего в этом не понимаю?

Вдруг становится страшно, я боюсь её слёз, не хочу объяснений. И повинуясь слабости, бросаюсь к дверям. Они тихо пропускают меня в коридор.

Я смущена и растеряна. Не знаю, как к происходящему относиться, как спасти Фриду от позора и стоит ли вмешиваться?

Заламывая руки, направляюсь к Императору. Он взрослый, опытный мужчина. И он единственный, с кем могу случившееся обсудить, ведь родители… ох, я не могу выдать им Фриду: её положение и так шаткое, ещё и они накинутся с упрёками. Я слишком встревожена, я всё острее понимаю, что это попустительство страсти может разрушить жизнь Фриды. А если у неё будет ребёнок? Ох, ох и ох.

Казначей не знает, где Император. Нет Императора и в библиотеке. С каждой секундой держать всё в себе становится труднее: мне нужно-нужно поговорить, понять, что делать с Фридой.

Сгорая от волнения, иду к покоям Императора.

— Император здесь? — резко спрашиваю караульного у дверей, меня начинает лихорадить, срочно надо поговорить, облегчить душу.

— Да, но… принцесса, — окликает караульный.

Толкаю створки и решительно пересекаю гостиную. Я столько раз здесь была, что без малейших сомнений направляюсь в спальню.

На огромной кровати — тела. Император лежит сразу с тремя полуголыми девушками. Они целуют его, гладят его обнажённую грудь, касаются разметавшихся на подушках кудрей.

Меня будто ударяет в живот. Пошатнувшись, отступаю, и всё заволакивает пеленой слёз. В груди горит. Не могу вдохнуть.

Император поворачивает голову, приподнимается на локте.

— П-простите, что помешала, — выдавливаю я и, развернувшись, бросаюсь прочь, нелепо надеясь, что он оставит своих женщин и догонит меня, что начатое в его спальне не продолжится.

Но я бегу, а Император за мной не следует, и от этого в груди жжёт сильней.

***

Первый порыв — отшвырнуть наложниц и броситься за Мун, но меня останавливает нелепость ситуации: мне не в чем себя упрекнуть, не за что оправдываться, и нет смысла объяснять смущённой молодой женщине, зачем мне сразу три не смущённые.

Но и желания предаваться любовным утехам больше нет. Мун была так взволнована…

— Уходите, — приказываю сердито.

Три пары рук последний раз скользят ко мне. Девушки послушно отступают, накидывают лёгкие покрывала и уходят через запасные двери в дальнюю часть дворца.

Не в добрый час я решил расслабиться. И зачем всё это затеял, ведь не больно то и хотелось? Всё это так пресно…

Поднимаюсь с кровати и набрасываю рубашку. Наложницы оставили после себя запахи цветов, и сейчас это раздражает.

Может, всё же найти Мун?

Но что ей скажу? Она должна понимать, что для физического удовлетворения у меня есть женщины, это естественно.

Меня охватывает раздражение, причины которого я не вполне понимаю. Наверное, виной всему затянувшееся воздержание, но, вспоминая наложниц, понимаю, что ни одну из них не хочу.

Заправив рубашку за пояс, отправляюсь к Фероузу, надо попросить его подобрать мне новых искусниц.

Стараюсь не думать о Мун. Не нравится мне, что она видела меня с женщинами, аж мороз по коже, как это не по душе.

И её слёзы, её внезапное появление. Не случилось ли чего?

Провожу по растрепавшимся волосам, вздыхаю и иду искать Мун. Останавливаюсь, зову:

— Сефид, где Мун?

Дух в виде белой барханной кошки на миг появляется из пола и ныряет в стену.

***

Ноги отказывают в саду. Опускаюсь на ажурную скамейку. Солнце печёт, но мне всё равно. Пение птиц, удивительный покой сада не пересиливают охватившей меня тоски.

Не знаю, что делать. Запуталась. Мне больно. Страшно.

Из кустов выглядывает давешняя белая кошка с непривычно вытянутой в ширину мордой и снова исчезает в кустах. Закрываю лицо руками и облокачиваюсь на колени.

Слёзы сочатся сквозь пальцы, щекотно ползут по тыльным сторонам ладоней.

На самом деле мне не о чем плакать, я принцесса, я нужна для подтверждения права на престол, и потому могу рассчитывать на сытую жизнь и преклонение некоторых подданных, а мои дети будут обеспечены. Но почему мне так плохо? Какая разница, с кем спит Император? Разве жалко мне Сигвальда для Фриды, вроде так даже лучше — не буду чувствовать себя виноватой за постоянные отказы.

— Что случилось?

Я едва узнаю голос Императора — столько в нём тревоги. Сильная рука охватывает мои плечи, ладонь прижимает мою голову к груди Императора.

— Мун, что произошло?

Всхлипнув, обхватываю его под мышками. Дрожу в его руках. Бормочу:

— Нога… Нога…

— Что? У тебя болит нога? Я отнесу тебя к Эги…

Рыдания душат меня, оглушают. Я не понимаю, что несу, зачем говорю это, но вдруг меня до истерики огорчает, что Сигвальд, этот почти мальчишка, может остаться хромым из-за своей невоздержанности. И что как женщина я теперь не нужна даже ему.

— Сиг-Сигвальдь, — рыдаю я.

— Что с ним?! — резко выпрямляется Император, но не выпускает меня из своих рук, жар его тела чувствуется через тёмный шёлк.

— Он ногу, ногу не бережёт, — всхлипываю я.

— Сейчас по ушам ему дам, будет беречь, — грозно обещает Император.

Крепче стискиваю его и шепчу:

— Стой… Не надо… не сейчас…

Пытаюсь услышать стук его сердца и наконец улавливаю. От этого становится легче дышать. Император гладит меня по волосам. По коже разбегаются мурашки, и я безмерно рада, что он сейчас здесь, со мной, а не с теми женщинами.

Мне стоило огромного труда уговорить Императора не ругать Сигвальда за небрежное отношение к здоровью. Прежде я должна поговорить с Фридой, понять, насколько у неё с принцем серьёзно.

С неохотой покидаю сильные объятия и иду во дворец, то и дело оглядываясь. А Император — такой большой, вызывающе красивый и притягательный — сидит на скамейке и задумчиво смотрит мне вслед. Белая кошка выходит из кустов и трётся о его ноги. Император слегка касается её макушки, что-то произносит.

Отворачиваюсь. Стискиваю руки. Я будто между двух огней: между постыдным для замужней девушки желанием снова оказаться в объятиях Императора и необходимостью говорить с обесчещенной сестрой.

Что я ей скажу? Как?

Эти вопросы мучают меня весь путь до её комнаты. Во дворце прохладно, но от них мне жарко.

На моё счастье Фрида у себя, иначе не знаю, смогла бы начать этот разговор при Сигвальде или дождаться её ухода.

По домашней привычке Фрида сама вытирает себе волосы. Увидев меня, бледнеет и опускает взгляд. Она никогда не умела скрывать, что виновата.

Фрида садится на кушетку и прячет лицо за полотенцем. Делает вид, что вытирает волосы, но её то и дело сотрясает дрожь. Выглядывающие из-под подола пальцы поджаты.

Сажусь рядом.

Мы молчим. Фрида неистово трёт волосы.

— Ты же боялась близости, — произношу я.

Она вздрагивает всем телом. Застывает. Поникает. Полотенце выскальзывает из её ослабевших рук. Бледные губы едва слышно произносят:

— С тем, кого любишь, не страшно.

Мы снова молчим. Через невыносимо долгий промежуток Фрида поворачивается ко мне. Её глаза полны слёз, губы трясутся, она хватает меня за руку и молит:

— Пожалуйста, не прогоняй меня. Я люблю его, я жить без него не смогу. Я готова быть служанкой, наложницей, ты меня даже не увидишь, только позволь хоть иногда видеть его, быть с ним.

Отодвигаюсь от неё, оглядываю. Зло произношу:

— Как тебе могло в голову придти, что я позволю тебе стать наложницей? А если ты понесёшь, но надоешь Сигвальду, он сможет забрать твоего ребёнка, а тебя выгнать!

Её трясёт сильнее:

— Он так не сделает. — Она обхватывает себя руками, мотает головой, и капли срываются с растрёпанных волос, падают на её и мой подол. — Нет, он так не поступит, он… он…

Она закусывает губу и снова мотает головой. В её глазах — ужас.

— Подожди. — Сжав её плечо, поднимаюсь и решительно направляюсь к себе.

Влетаю в спальню. Сигвальд сидит на постели в одной рубашке. Он не кажется виноватым, лишь с болезненной гримасой растирает закованную в лубок ногу. Не мог потерпеть до тех пор, пока не поправится!

— Ты должен жениться на Фриде.

У Сигвальда округляются глаза. Складываю руки на груди:

— Ты её обесчестил, теперь должен взять в младшие жёны.

Поморгав, Сигвальд осторожно уточняет:

— И ты не против?

— Я против того, чтобы моя сестра спала с чужим ей мужчиной. К тому же сестёр часто берут младшими жёнами.

— Но Фрида тебе не сестра…

Стискиваю зубы до скрипа. «Надеюсь, он не заупрямиться только потому, что Фрида дочь земледельцев». Вкрадчиво поясняю:

— Сестра, пусть и не по крови. И я не позволю её позорить. Вызывай жреца и исправляй то, что натворил. — Киваю на кровать, хотя простыни там уже сменены и крови нет.

— Х-хорошо… — бормочет Сигвальд.

Несколько секунд он мрачен, и в душу закрадывается подозрение, что он просто воспользовался неопытной девушкой и теперь откажется жениться, но Сигвальд неожиданно лучезарно улыбается:

— Спасибо. Я с радостью возьму Фриду младшей женой.

Выдыхаю. Рада, что он лучше, чем я только что о нём подумала. Мягко улыбаюсь ему:

— Пойду её обрадую. Но чтобы больше такого не повторялось, ты можешь взять только одну младшую жену.

— Не повторится, — серьёзно поясняет Сигвальд. — Я не отец, мне двух достаточно.

Сердце пронзает иглой. Пытаюсь выбросить из головы облепивших Императора женщин, но не могу, не могу, и от этого тошно.

***

Я часто сижу на балконе, скрестив руки на перилах и опустив на них подбородок. В такие минуты меня одолевают печальные мысли, это способ побыть с ними наедине, разобраться и победить. Но сегодня я бессилен справиться с тоской.

Смотрю, как сменяются караульные, как переползают по плиткам во дворе тени.

«Наверное, мне тоже надо жениться. Обзавестись женщиной, которая внесёт в мою жизнь разнообразие, которая будет…»

Как-то я уже забыл, что там должны делать в жизни мужчин жёны. Надо жениться на вдове. Вдова должна знать свои обязанности.

Глупые какие-то мысли, сам себе удивляюсь. Поднявшись, потягиваюсь.

Лучше пойти мечом помахать, а то напридумываю какого-нибудь бреда, потом расхлёбывать. Не создан я для созерцательной жизни.

На мгновение хочется пойти в башню, рисовать, но понимаю — там, под прицелом жёлтых нарисованных глаз, снова буду думать о Мун.

Ступаю в тень внутренних комнат.

Двери распахиваются, влетает бледный Фероуз с округлившимися глазами.

«Война?» — думаю я.

— Сигвальд взял младшую жену, эту девчонку Фриду, — выпаливает он.

Первый порыв — ринутся к сыну за объяснениями. Меня накрывает воспоминание о слезах Мун. Не из-за женитьбы ли Сигвальда она плакала? Если он её обидел, если разрушил её чувства, если он её не любит…

— Надо было сказать ему правду, — Фероуз склоняет голову. — Прости, что настоял на его неведении о проклятии. Но я считал, обязанность полюбить помешает его чувствам.

Судорожно стаскиваю с себя рубаху и несусь в комнату с зеркалом.

ГЛАВА 25. Истинное имя Императора

— Пожалуй, стоит порадоваться, что Мун не из ревнивых, — кивает Фероуз.

В зеркале вижу отражение его задумчивых глаз. У меня на спине только несколько золотых росчерков, совсем мизерных. Такое чувство, что брак Сигвальда с Фридой не ослабил, а усилил чувства между ним и Мун.

— Они сёстры, — напоминает Фероуз, будто прочитав мои недоуменные мысли. — Порой сёстры мечтают войти в одну семью, чтобы не расставаться.

— Сигвальд только женился, — зло цежу я.

Гнев прожигает внутренности: мне нужна Мун, а он… он.

Мотнув головой, надеваю рубашку.

Если Мун устраивает вторая жена Сигвальда, не мне им мешать. Но не понимаю, совершенно не понимаю, зачем он это сделал. Я же приказал ему сделать всё, чтобы их брачная жизнь с Мун была скреплена любовью.

Тщательно заправляю рубашку, перевязываю широкий красный пояс.

Стоит пойти и выплеснуть негодование в долгой тренировке, но я расчёсываю упрямые волосы.

Накручивая прядь бороды на палец, Фероуз пристально за мной следит.

— Жалко смотреть, как ты мучаешься, — вздыхает он.

— Это так заметно?

— Когда тебя знаешь — да.

— Жаль. — Передёргиваю плечами. Устало смотрю на него. — Подыщи мне наложниц. Бодреньких, весёлых, красивых.

— Светловолосых? — Вздёргивает бровь Фероуз.

— Нет, — мотаю головой. — Жгучих брюнеток. Не хочу напоминаний.

— Хорошо, — кивает Фероуз. Я направляюсь к дверям. Он идёт следом. — Кстати, если ты помнишь, муж может потребовать развода. Сигвальд тебя слишком уважает и любит, чтобы отказать, если пожелаешь от него такого шага.

Останавливаюсь. Нельзя сказать, что я об этом не мечтал, но…

— Думаешь, я стану разлучать любящих друг друга людей? Особенно если один из них — мой сын.

— Не думаю. Но ещё хочу напомнить, что ты можешь принимать чужой облик. Сигвальда в том числе.

— Не напоминай! — отмахиваюсь я и быстро ухожу из комнаты, радуясь, что Фероуз не идёт за мной.

Как ему в голову пришло, что я не задумывался о такой возможности? Но это нечестно по отношению к Мун, Сигвальду. Просто подло. Но так соблазнительно…

«Если бы только один поцелуй. Всего один поцелуй», — невольно прошу я у судьбы.

***

— Беги!

Резко открываю глаза.

Серый утренний сумрак окутывает спальню. Бурно отмечавший скромную свадьбу Сигвальд похрапывает.

Переворачиваюсь на бок и пытаюсь уснуть, но рулады благородного мужа вгрызаются в уши.

Толкнуть его, что ли?.. Жалко.

Накрываю голову подушкой. Так немного лучше. Лежу.

«Спи-спи-спи», — уговариваю себя, и кажется, слышу лёгкий шелест волн.

Мысли скользят по волнам, из них выплывает Император, образ из вчерашнего вечера: он стоит рядом, окутывая своей силой, его ладонь сжимает моё плечо. «Мун, ты уверена, что брак Сигвальда с Фридой тебя устраивает?» — спрашивает он. А я думаю только о том, что у него безумно красивые глаза. Сожалею, что Сигвальд так мало на него похож. Задаюсь вопросом: «Зачем он отдал меня сыну, ведь ему самому не помешала бы жена из королевской семьи». Но позже, уже в постели, понимаю: он не хочет ещё наследников престола, чтобы обезопасить Сигвальда. Это так разумно, но и очень, невыносимо грустно.

Храп и плеск волн сливаются, желание спать берёт своё, я проваливаюсь в дрёму и вижу перед собой Императора. Он наклоняется ко мне, губы касаются моих…

— Беги!

Крик звучит так близко, что я вздрагиваю. С лихорадочно колотящимся сердцем выбираюсь из-под подушки.

Сигвальд всё сопит-храпит. Больше никого нет.

Падаю на спину.

Что за голос мучает меня? Он вроде похож на тот, что я слышала в Старом Викаре, но разве такое возможно?

И кто тогда направлял меня? Я так и не узнала, что это был за дух или бог, к добру или ко злу он помогал.

Сажусь на кровати. Ноги утопают в мягком ковре. Мне нравится это ощущение. Такие ковры я видела только в доме Октазии, и наступать на них конечно не могла без вреда для здоровья. А теперь сижу, скольжу стопами по сокровищу, которое стоит больше, чем я прежде могла бы заработать за всю жизнь.

Вспоминаю предложение Императора о надзоре за долговым рабством. Хочу этим заниматься, действительно хочу.

Смотрю на окно, на тусклое небо в ажуре решёток. Император уже встал?

Сердце учащённо колотится в груди, накрываю его ладонью.

Рассеянно бреду в комнату, где хранится одежда. Молоденькая служанка дремлет на сундуке. Стараясь не шуметь, забираю с вешалки небесно-голубое платье и золотой пояс. Крадусь в комнату, где принимают гостей.

Дворец тих и спокоен, хотя, уверена, на нижних этажах уже кипит жизнь.

Шёлк наряда холодной волной укрывает моё тело, бегут мурашки. Пальцы дрожат, когда я застёгиваю под грудью пояс. Смотрю на себя в зеркало, приглаживаю золотистые пряди. Я выгляжу хорошо, даже красиво, но сердце щемит: ни благородное происхождение, ни брак с принцем не принесли мне счастья.

Только сейчас, на утро, понимаю весь тихий ужас своего положения: я ещё не принадлежала мужу. Моя сестра может родить от него ребёнка раньше, чем я. А я и не хочу. Не хочу, чтобы Сигвальд прикасался ко мне, но придётся лечь под него, чтобы родить наследника престола. Только вот если Сигвальд больше будет любить детей от Фриды, не станет ли он действовать в ущерб моему ребёнку?

Прикрываю глаза. Я будто в ловушке. И кажется, стоит услышать знакомое «Беги» — побегу.

Но во дворце тихо.

Осторожно открываю двери и выскальзываю в коридор. Караульные безмолвно смотрят перед собой, почтительно меня не замечают.

Обхватив себя руками, бреду куда глаза глядят. Прекрасный холодный дворец окружает со всех сторон золотом и резьбой. Сейчас я так ясно вижу, что он похож на Императора: та же смесь всего со всем, красота и величие.

Император может быть добрым: бросился на помощь незнакомому ребёнку, не обидел Фриду. Но от врагов избавляется с завидным хладнокровием. Он заботится обо мне. Но не спрашивая выдал за сына, чтобы упрочить право потомков на престол.

Движение чего-то белого отвлекает от мрачных дум. Белая кошка с чем-то тёмным в зубах пробегает едва ли не под моими ногами, ныряет в тёмный проём. Тот начинает закрываться — тайный ход, какими пользуются слуги.

В животе звонко урчит. Конечно, я могу позвать слуг, и завтрак принесут, но решаю сама дойти до кухни. Ныряю на тёмную площадку. Дверь закрывается, погружая всё в сумрак. Только сверху льётся неожиданно яркий свет.

А хода вниз нет.

И рычагов, чтобы открыть дверь в коридор, я тоже не нахожу.

Куда я попала?

Схватив подол, осторожно поднимаюсь по каменным ступеням. Немного тревожно, но понимаю, если пропаду — дворец по камушкам разберут, а меня отыщут.

Вверху свет слишком яркий, будто там сияет солнце… Может, попаду к Фероузу? Он маг, возможно, в его власти создать солнечный свет.

Поднимаюсь всё выше. Наконец выглядываю в просторную комнату. Её потолок сияет, заливает сундуки, стеллажи, рамы и подрамники, мольберты и сидящего боком ко мне Императора солнечным светом.

Покусывая кисточку, Император задумчиво смотрит на закреплённый на мольберте холст.

Вздрогнув, поворачивается ко мне, и зелёные глаза забавно округляются. Не могу сдержать улыбки:

— Прости, что побеспокоила.

Император судорожно оглядывается на обращённые лицом к стенам картины. Выдохнув, снова смотрит на меня.

— Попозируй мне, — неожиданно просит он.

Подол выскальзывает из пальцев, шепчу:

— Зачем?

— Ты красивая.

Жгучий румянец заливает щёки, я опускаю взгляд.

— Пожалуйста, — мягкой силе голоса Императора невозможно противостоять.

Киваю. Прядь волос соскальзывает на лицо, я встревожено бормочу:

— Причёска не сделана.

— Это не имеет значения.

Он вскакивает, и его низкий стул падает. Усмехнувшись, Император торопливо передвигает один из сундуков, кладёт на него две испачканные красками подушки.

— У меня не очень удобно, — лихорадочно произносит он и задевает один из холстов, торопливо приставляет к стенке. — Я не вожу сюда гостей…

— Почему? — Странно видеть его таким встревоженным, неловким.

— Я воин. Император. — Он машет на отмокающие кисти. — Живопись — это так несерьёзно.

— А можно посмотреть?

— Мм…

Могу поклясться, Император немного покраснел. И это очаровательно. А я чувствую себя увереннее теперь, когда знаю его тайну, когда вижу таким… живым.

Покусав губу, Император начинает заглядывать на приставленные к стенкам холсты, тщательно оберегая их от моего взгляда. Вытаскивает натюрморт из морских ракушек и цветов. Несколько пейзажей. Я не разбираюсь в живописи, но эти картины нравятся: яркие, полные красивых изгибов. Они не похожи на росписи на стенах дворца, в них что-то чужеродное, но притягательное. Как и он.

Император показывает портрет Фероуза. Старый маг, точно мальчишка, накручивает бороду на палец и улыбается хитро. Показывает Император и развалившуюся на подушках белую кошку с необычной вытянутой мордой.

Поставив эти картины на место, Император снова оглядывает свои повёрнутые к стенам творения и, кивнув, подняв стул, садится за мольберт.

Мне снова неловко:

— Как лучше сесть?

— Как тебе удобно.

— Меня никогда не рисовали.

Мгновение кажется, Император хочет что-то сказать, но переводит взгляд на холст, берёт чёрную палочку грифеля.

— Просто расслабься. — Слабо улыбается. — Считай, что я похитил тебя на несколько часов.

Ответить бы, что меня вовсе не надо похищать: я сама пришла и пришла бы вновь. Но это слишком близко к рвущемуся с языка «Хоть на всю жизнь».

***

Я правлю половиной цивилизованного мира, по моему велению меняются судьбы сотен тысяч людей, и так смешно, что, имея всю эту власть, я не смел пригласить Мун позировать.

Но вот она здесь, в моём тайном убежище. Я рад и смущён. Даже если бы она застала меня нагим, я бы не испытал такой неловкости, как сейчас.

Пальцы слишком напряжены, угольный стержень отказывается воплощать задумку.

Рисовать Мун по памяти проще, чем когда она сидит напротив меня и не сводит своих золотых глаз.

Какой же я идиот, что отдал это сокровище Сигвальду. Где были мои глаза? Почему молчало сердце? Что делал разум?

Мун так близко. По скованности её позы чувствую, что ей столь же неловко, как и мне, но не могу отказать себе в удовольствии побыть с ней наедине.

Требуется время, чтобы сердце чуть успокоилось.

В животе Мун урчит. Я хватаю мешочек, в котором Сефид, эта хвостатая проказница, принесла хлеб с сыром. Роняю приставленный к стенке холст — и слава богам, что это не один из портретов Мун, иначе чувство неловкости стало бы запредельным.

Поначалу Мун отказывается, потом ест с опаской. Еда — хорошее успокоительное, и минут через десять Мун почти весело жуёт бутерброд. А я понимаю, что рисовать её надо так. Оцепенение сходит. Быстро набрасываю линии, берусь за краски.

То, что я рисую, никогда не сравнится с оригиналом, но результат радует. Увлёкшись, я окончательно сбрасывая оковы неловкости.

— Почему ты никому не говоришь своё имя? — неожиданно спрашивает Мун.

Кисточка с жёлтой краской застывает над её нарисованными волосами. Провожу линию полутени.

— Потому что в имени заключена большая сила.

— Ты мог бы назваться ненастоящим именем.

— Если бы все мои подданные считали его моим, оно бы тоже на меня влияло. Проклятия имени очень опасны, они могут…

«…отдать меня во власть духов мест», — едва не произношу я, но вовремя осекаюсь: по легенде я не называю имени, чтобы в будущем упоминание титула стало упоминанием и меня. Но сейчас мне совсем не хочется лгать. И я заканчиваю:

— …навредить.

Снова касаюсь красок, поднимаю взгляд на Мун.

Освещение Сефид хорошо тем, что оно не меняется. Но сама Мун движется, и не так просто уловить её прелестные черты. Я вдруг осознаю, что все прежние портреты просто неживые в сравнении с тем, что создаётся сейчас.

— Чем они могут повредить? — уточняет Мун.

— Подчинить волю, ослабить, обездвижить.

— Разве тебя не защищают маги?

— Фероуз не всесилен. И не вечен. Лучше обезопаситься заранее.

— Понимаю, — вздыхает Мун и опускает взгляд.

По выражению её хорошенького личика, трепету ресниц и пальцев вижу, как терзает её любопытство. Но Мун не спрашивает. Это неожиданно трогательно, ведь женщины очень любопытны.

— Меня зовут Хоршед, — неожиданно признаюсь я. Мун изумлённо смотрит на меня, мне нравятся золотые искорки в её ясных глазах. — Только никому не говори.

— Нет, конечно, нет, — уверяет Мун и, запоминая, беззвучно шепчет моё имя. Это так соблазнительно, я желаю услышать его, и она произносит: — Хоршед… что оно значит?

Не могу удержать улыбку:

— Солнце. Оно значит «солнце», моя луна.

Слишком дерзко! Щёки Мун заливает румянец, она опускает взгляд. Ёрзает на сундуке и роняет подушечку. Торопливо поднимает, отряхивает её:

— Прости.

— Ничего страшного. — Мысленно ругаю себя за несдержанность языка.

Пускаться в объяснения, что я подразумевал её принадлежность своей семье, чересчур глупо, и я делаю вид, что ничего такого не говорил.

Добавляю на палитру красок. Мун о чём-то думает. Дёргает головой и, глядя в сторону, спрашивает:

— Почему ты Сигвальда назвал именем рода его матери? Принято же брать имя от народа отца.

— Чтобы Сигвальд не казался здешним людям чужаком. Его имя значит «Власть победы». Я считал, что это будет символично.

— А я думала, это просьба его матери.

— Она не успела ни о чём попросить. Умерла, не приходя в сознание.

Мун задумывается. Вместо того чтобы рисовать, любуюсь трепетом её ресниц и их теней на нежной коже. Не могу и не хочу шевелиться — так прекрасно это мгновение. Мун проводит кончиками пальцев по коленям. Я почти не дышу, созерцая её…

— А правда, — понизившимся голосом спрашивает она, — что ты хранишь высушенные головы врагов? И моей семьи тоже.

Покачав головой, снова обмакиваю кисть в краску, но не делаю мазка, опускаю её на палитру.

— Хранить части тел убитых врагов — прямой путь к получению проклятия и вечным несчастьям. Некоторые народы так делают, но не мой. Из твоей настоящей семьи мёртвым я видел только короля. Я не мог похоронить его со всеми почестями, чтобы не делать из его могилы места поклонения, но похоронен он достойно, могила освящена жрецами.

— Где? — Мун опять поднимает на меня взгляд, но я не вижу в нём ненависти.

Надеюсь, что не вижу, а не обманываю себя. И всё же когда начинаю говорить, голос вздрагивает:

— На городском кладбище в Старом Викаре. Под чужим именем, конечно… Туда перенесены все останки из фамильного склепа.

— Так ты их не уничтожил?

Останки прежних королей были пунктом торговли между мной и Викаром, так что уничтожать их было глупо, но я обозначаю вторую причину их сохранения:

— У меня не было личных счётов с твоей семьёй, лишь необходимость стереть их из людской памяти, чтобы жаждущие проливать кровь не водрузили на знамёна их мощи и не устроили резню. А это можно было сделать, не навлекая гнев мёртвых.

Прикусив губу, Мун разглядывает свои колени и тонкие пальчики, рисующие на подоле узоры.

— Хочешь там побывать? — неохотно уточняю я: мне не хочется снова цапаться с Викаром, хотя он может и пропустить принцессу к могилам предков.

— Не знаю. — Мун пожимает плечом, осторожно смотрит на меня из-под ресниц. — Подношение к могилам предков помогает заручиться их помощью, но… я вошла в твою семью, не будет ли это… оскорблением.

— Меня это точно не оскорбит, — усмехаюсь я. — Чего не могу сказать о твоих благородных предках. Может, они против браков со всякими там завоевателями пустынного рода-племени.

Робкая улыбка освещает лицо Мун. Улыбаюсь в ответ:

— Вот так, сиди так, попробую передать момент.

Я торопливо исправляю прежние мазки, пытаясь уловить эту чудесную улыбку.

***

Тело невесомо, в груди всё трепещет и поёт. Я улыбаюсь, и солнце, пронизывающее коридоры дворца, улыбается в ответ.

Как же хорошо! Чуть не пританцовываю. Я слишком-слишком счастлива. Даже вымуштрованные ничего не замечать стражники украдкой бросают на меня изумлённые взгляды.

«Успокойся, успокойся», — прошу себя.

Подхожу к затянутому ажурной решёткой окну. Глубоко вдыхаю.

Сад залит солнечным светом, вдали видна тренировочная площадка, на которой машут деревянными мечами стражники.

«Порой Император… Хоршед присоединяется к ним», — думаю я и рассеянно касаюсь губ. Шепчу:

— Хоршед… Солнце.

Как подходит ему это имя, и как жаль, что его нельзя произносить. А сердце пуще солнца греет его доверие. Из-за совета с казначеем и военными Хоршед отложил рисование до завтра, а я мыслями уже там, в завтрашнем дне, снова в тайном убежище.

Мы ведь о стольком можем говорить, Хоршед столько всего может рассказать: о своей родине, входящих в Империю народах, забавных и страшных случаях своей жизни.

В глубине души зарождается тревога, что моя радость не от этого: просто нравится быть рядом с ним, нравится ощущать на себе его пристальный взгляд, видеть, как он творит. И если бы Хоршед снова обнял меня и поцеловал…

Закусываю губу, стараясь изгнать из тела опаливший меня жар, страшную мысль, что я могла бы быть с Хоршедом. Пусть не как жена, но ведь стоит лишиться невинности, и Сигвальд не узнает о моей близости с его отцом, а если понесу, это не страшно, ведь мой ребёнок будет их крови.

Прижимаю ладонь к груди. Сердце почти выпрыгивает.

«Я не должна так думать», — одёргиваю себя, но воображение рисует меня в объятиях императора Хоршеда, и ноги подгибаются.

И я больше не боюсь близости с Сигвальдом, ведь тогда можно будет…

Закрываю лицо руками и мотаю головой.

— Нет-нет, я не должна так поступать.

Но ведь мне пора исполнить супружеский долг. И я направляюсь в свои покои. Стараюсь думать о своих обязанностях перед Сигвальдом, о том, что я должна быть верной женой, но в эти мысли вкрапляются обрывочные видения: Хоршед встаёт из-за мольберта, подходит ко мне и сжимает мои руки. Целует меня. Его пальцы скользят по платью, поднимают его, и вот я уже лежу под сильным телом.

Мне жарко и нечем дышать. Вхожу в свои покои и устремляюсь в спальню. Но там уже слышны стоны и охи.

Останавливаюсь. Пячусь. Снова сажусь в кресло.

Стоны Фриды перемежаются шёпотом. Моё растревоженное воображение ещё ярче рисует меня в объятиях Хоршеда, я почти чувствую прикосновения к коже. Это невыносимо.

Подскочив, ухожу из покоев.

Совсем не хочется оказаться на месте Фриды, но надо. Обязательно надо. Может, нынешней ночью?

Представляю, что я так же лежу на кровати с раздвинутыми ногами, а Сигвальд корячится на мне со своим фиксированным коленом, и к горлу подступает тошнота. Смогу ли я это вытерпеть?

ГЛАВА 26. Власть имени и крови

«Пора», — в очередной раз напоминаю себе, но продолжаю смотреть в потолок.

Сигвальд лежит рядом, стоит только протянуть руку, но я этого не делаю.

Предложение исполнить супружеский долг застряло в горле.

Не хочу. Совсем не хочу. Я осторожно выспросила Фриду, и она сказала, что было вовсе не страшно, но я не хочу.

И я лежу, жду, что Сигвальд сам предложит. Он дышит ровно. С Фридой они провели почти целый день, и может у него на меня просто не осталось сил.

Всё же поворачиваюсь на бок. Смотрю на белеющее в полумраке лицо Сигвальда. Он красивый, но ни капли не привлекает. Даже не понимаю, почему глаза Фриды сияют от счастья, почему она в таком слепом восторге, а от Хоршеда едва ли не шарахается.

«И хорошо, что она его боится», — решаю я. Не уверена, что смогла бы спокойно перенести их близость.

Вздохнув, наконец решаюсь и протягиваю руку. Пальцы застывают над плечом Сигвальда, дрожат.

Представляю, как он ложится на меня, и отвращение накатывает удушливой волной.

Притягиваю руку назад к себе и сворачиваюсь калачиком. Всю трясёт от страха перед обуревающими меня чувствами. Я не должна испытывать отвращение к мужу и желать объятий его отца, но я испытываю и желаю, и не знаю, что с этим делать.

Зажмуриваюсь.

Может, сон унесёт часть проблем? Может, с утра мир предстанет в новом свете?

Не слишком в это верю, но я устала думать о глупых чувствах и пытаюсь уснуть. Лучше кошмары, чем эта сердечная мука.

***

На дворец опускается ночная тьма. Уже несколько часов как я покончил с делами, а меня всё тревожит ситуация с Мун, Сигвальдом и Фридой. Даже вино не избавляет от сомнений.

С одной стороны это не моё дело. С другой — от взаимных чувств Мун и Сигвальда зависит моя жизнь. С третей — я просто оскорблён за Мун: как Сигвальд при такой жене посмел сразу взять младшую? Мне бы другой и не надо было, а он…

Раздражённо отставляю кубок.

Хочется потребовать сюда Сигвальда и хорошенько тряхнуть, но, учитывая состояние его ноги, это мне надо идти к нему, а там Мун…

Откидываюсь на спинку софы и смотрю в потолок. Даже в узорах потолка вижу отголоски её образа. Просидев так несколько минут, поднимаюсь и иду к зеркалу.

Разжигаю больше свечей и разворачиваюсь спиной.

Смотрю, смотрю… высматриваю, но на спине только старые шрамы.

Ни единого золотого проблеска, а значит, я не вправе вмешиваться в семейную жизнь Сигвальда. Он сделал то, что должен.

Только почему-то я не рад. Я страшно зол на всех и вся.

Ухожу в спальню и падаю на шёлковое покрывало. Утыкаюсь лицом в подушки. Думаю-думаю-думаю о Мун.

Всегда смеялся над мужчинами, одержимыми страстью к женщинам, а сейчас сам — один из таких невыносимых болванов.

Переворачиваюсь на спину и горько смеюсь над собой.

***

— Беги! Беги! — шелестит страшный голос.

Тёмные волны захлёстывают меня, тянут в глубину.

— Ты должна бежать! — требует голос.

Но я не хочу. Вырываюсь. А меня всё захлёстывает и захлёстывает. Но я хочу остаться во дворце. Цепляюсь за счастье быть здесь, и темноту кошмара озаряет фигура Императора. Я стремлюсь к нему, тяну руки из тьмы.

— Беги от него! — взбешённым морем ревёт голос.

И меня швыряет прочь от света.

— Хоршед! — кричу я, и мой зов раскалывает темноту.

На миг я снова вижу спальню, озарённую светом ночников. В уши ударяет раскатистый смех, и меня снова накрывает тьмой.

***

Уснуть так и не удаётся. Встаю с огромной постели и иду одеваться. Сниму с постов несколько караульных, разомнусь хорошенько. Ничто так не успокаивает разгулявшиеся страсти, как боль в натруженных мышцах.

Натягиваю шаровары, завязываю шнурок. Снова смотрю на спину. В свете единственной свечи рельефнее проступают мышцы, и на коже ни единого золотого всполоха. Я вроде как действительно свободен.

Из стены белой молнией выскакивает Сефид: шерсть дыбом, голубые глаза едва не выпрыгивают из орбит.

— Викар! — шипит она, дёргает хвостом. — Викар был здесь!

— Как?

— Через кровь, через кровь принцессы, — взывает Сефид и припадает на узорные плитки пола. — Она такая же, как ты, её род связан с ним кровью, и он ушёл с ней! А меня оглушил! Я слишком слаба, прости! Он может её касаться даже здесь!

Теперь понятна привязанность Викара к королевской семье.

Сефид жмётся к моим ногам. А я до боли стискиваю кулаки, и в ладони впиваются звериные когти. В глазах темнеет от гнева.

Старый Викар хочет войны — он её получит!

***

Темнота стекает с меня призрачной волной, и я охаю от изумления: я на ночной площади, одна, в сорочке. Дома высятся ломаными зубами огромной пасти. В тусклом свете звёзд слабо виднеются очертания проломов и обломки камней.

Ощущаю за спиной движение, давящее присутствие кого-то огромного.

— Здравствуй, Мун, — шелестит знакомый голос.

Покрываюсь мурашками. Колени подгибаются, но я нахожу силы стоять.

Медленно оборачиваюсь.

Надо мной возвышается тёмное существо с пульсирующими голубыми кольцами по телу размером с дом. Они пульсируют, тело движется. Крик колом торчит в горле, я едва дышу. Это существо — осьминог. Просто нереально огромный, как чудовище из кошмаров.

Щупальца перекатываются, в лунном свете кажется, что некоторые из них обрублены.

Огромные глаза твари парализуют волю.

— Мун, — шепчет-рокочет осьминог. — Я дух Викара, дух твоей кровной семьи. Я защищу тебя от горячих песков и крови пустыни.

Беззвучно открываю и закрываю рот.

Осьминог-Викар растекается по земле, гигантские глаза застывают напротив моего лица. Плеч касаются удивительно лёгкие, почти нежные щупальца. Меня трясёт так, что клацают зубы.

— Не бойся, Мун, — шелестит дух и гладит по волосам. — Я не причиню тебе зла. Пусть у меня было мало сил, но я защищал тебя. С тех пор, как ты ступила в столицу, я следил за тобой. Хитростью и сговором с другими духами уберегал от страсти бесчестных мужчин, желавших поймать прекрасную долговую рабыню и запереть в своих гаремах. Я не дал зарезать тебя в доме Октазии, не дал удержать тебя здесь. Так что видишь — я друг. Единственное, от чего я не уберёг тебя — от жара сына пустыни, но и это поправимо.

Нежное щупальце касается щеки. Зубы клацают, по вискам струится пот.

— Не бойся, светило моего чёрного неба, теперь я могу победить мерзкого захватчика. Он уже идёт, чтобы сразиться со мной в последний раз.

Захватчик… сын пустыни. Меня обжигает догадкой: он об Императоре, о Хоршеде.

— Не смей прикасаться к нему! — Отталкиваю щупальце и отступаю на дрожащих ногах. — Не смей его трогать!

Из груди существа вырывается клокочущий рёв:

— Не позволю мешать кровь дитя моря с кровью сына огня и песка! — Щупальца охватывают меня, стискивают до боли, до треска в костях. Голос прошибает злой вибрацией. — И когда твоё глупое девичье сердце остынет, ты будешь благодарна за свою свободу.

— Нет, — выдыхаю я, меня давит в тисках. — Нет, не надо.

Глаза Викара закрывают всё. Руку обжигает нестерпимой болью. Я вскрикиваю. Руку до локтя засасывает в щупальце.

— Ч-что?.. — лепечу я.

— Мне нужна твоя кровь, — рокочет Викар. — Она даёт мне силу.

— Нет-нет, — мотаю головой. — Не надо, пожалуйста, прошу.

Слёзы застилают глаза. В сердце вспыхивает надежда, что тогда, в саду, мне не померещилось, и Хоршед обладает магией, иначе это гигантское существо его убьёт. И как только раньше не убило? Или… или… Вспоминаю нашу встречу здесь.

Хоршед знает о Викаре!

Но почему Викар прежде не нападал? Неужели дело в моей крови? Или в чём-то ещё? Почему Викар нападает именно сейчас? Как я оказалась здесь, ведь я была во дворце?

— Как я попала сюда? — шепчу я.

— Сама приехала верхом.

— Не помню…

Кольцо его щупалец ослабевает. Снова мягкое, нежное прикосновение к щеке и шелест волн:

— Пришлось тебя зачаровать. Твоё сердце слишком занято им.

— Почему сейчас? — спрашиваю в надежде, что знания помогут Хоршеду.

— Потому что теперь я знаю его имя, а знание имени — власть.

Сердце стынет. И в рокоте Викара немыслимым образом слышится улыбка:

— Да, я не мог справиться с ним без этого, но благодаря тебе, моя луна…

Грохот разрывает воздух. Вздрагивает земля.

— Идёт, — шипит-шелестит Викар.

Снова грохочет.

Изо всех сил изгибаюсь, проворачиваюсь в щупальцах. Над домами разливается золотое зарево. Словно к нам движется солнце. С грохотом валятся здания, сотрясается земля. Викар рычит штормовым морем:

— Убью, убью, убью…

Камни вздымаются и падают. Дома тянутся к источнику света и рушатся, но не могут его заглушить.

Свет выходит на широкую улицу, упиравшуюся в площадь, где засел Викар.

К нам идёт огромный сияющий золотой лев. В его глазах пылает зелёное пламя. На его гриве, выгнув спину, сидит готовая к прыжку белая кошка с голубыми глазами.

Исходящий от них золотой с белыми вкраплениями свет срывается в небо струями дыма.

У меня перехватывает дыхание.

Золотой лев скалит клыки. Цвет его глаз точь-в-точь как у Хоршеда. И хотя это невероятно, мне кажется — передо мной именно он, пусть и в облике гигантского зверя.

Пасть льва не двигается, но воздух сотрясает громоподобный глас Хоршеда:

— Отдай её!

Из озарённой золотым светом мостовой вырываются фиолетовые щупальца в голубых кольцах. Лев отскакивает, кошка на его загривке шипит, сбивает лапой ринувшийся из-за дома щупалец.

— Хоршед! — ревёт Викар. В золотом сиянии льва прорываются фиолетовые языки пламени. Тот ревёт. Мостовая вздымается, точно волны. Качается. Камни растекаются, и земля впрямь обращается в жижу, захлёстывает золотые лапы. Лев взвивается в воздух, с грохотом расплющивает дом. Тот утопает в ожившей земле, тянет льва вниз. Лев извивается, силясь сбросить рвущие его языки.

— Викар!

И осьминога прорезают золотые искры.

Щупальца сдавливают меня. Накатывает слабость, ноги и руки холодеют. Викар качает кровь из моей руки — и растёт, растёт. Мы поднимаемся над старым городом. Мы горим в золотом костре, как лев горит в фиолетовом.

Белая кошка подскакивает. Викар вскидывает голову. Белый сгусток света, соединённый со львом сияющей нитью, летит на нас. Лев вдруг оказывается рядом.

Сверкают когти. Щупальца встают щитом, брызжет чёрная кровь.

Вой духа оглушает. Меня топит в тёмном душном теле.

— Отдай её! — гремит рык.

В темноте мерцают золотые вспышки. Это когти разрывают поглотившую меня плоть Викара.

Бело-золотые вспышки учащаются. Вдруг треск — и я вдыхаю пахнущий морем воздух.

Совсем рядом — пылающий зелёный глаз. Он размером с моё лицо. Отдаляется, и я вижу всю морду, заляпанную чёрным с чем-то дёргающимся фиолетовым во рту. Лев рычит, обнажая клыки.

Жижа вокруг меня пульсирует. Дико орёт Викар, вой взвивается на оглушительную высоту. Пытаюсь закрыть уши, но руки скованы.

Проносится белая молния. Рычит лев, и всё утопает в звоне крика. Меня швыряет вверх и вниз, накрывает мертвящим холодом. Всё объято белым и золотым светом, перемешанным с чёрными потоками, и это всё кружится, складывается в воронку.

Меня накрывает белым мехом. Кошка рычит. Что-то отдирает от меня зубами.

Боль захлёстывает руку, словно её раздробили. Боль и крик Викара переполняют меня, душат. Я захлёбываюсь криком и срываюсь в пустоту небытия. Вслед летит крик:

— Отдай Мун!

ГЛАВА 27. Одарённые

— Хоршед, Хоршед, — шепчет Сефид.

Её зов помогает очнуться. Я дышу. Я вижу лапы, уменьшающиеся и становящиеся моими руками.

Тонкая бело-золотая нить тянется к Сефид, позволяя ей жить вне своего места.

На губах вкус крови и какой-то жгучей дряни.

— Мун? — вскидываю голову, ожидая увидеть Викара, но на искорёженной мостовой только бледная Мун с окровавленной рукой и сидящая рядом с ней блеклая Сефид.

Бросаюсь к Мун, сжимаю её тонкие запястья. Этот ублюдок Викар сосал из неё кровь, чтобы усилиться. Под пальцами ощущаю слабое биение пульса.

Боя с Викаром я почти не помню. Только сейчас осознаю, что сам будто превратился в духа. Я ведь стал не просто животным, я был размером с дом.

Но сейчас не до странностей.

Поднимаюсь, беру на руки Мун.

«Она сказала ему моё имя», — колет страшная мысль, но я выбрасываю её из головы и направляюсь домой.

Уменьшившись до котёнка, Сефид вскакивает мне на плечо. Она очень слаба. Но она без колебаний пошла за мной на бой с Викаром, хотя знала, если я не верну её во дворец — ей не жить.

От сердца старого города почти ничего не осталось, я переступаю обломки и волной застывшие участки мостовой.

«Мун сказала ему моё имя, — терзает меня страх. Но я гоню его. — Даже если так, в первую очередь надо о ней позаботиться, а потом разбираться».

Бреду по руинам старого Викара, а их заливает свет восходящего солнца, слепит меня, смеётся над моими тревогами.

***

«Хоршед, Хоршед, я должна ему помочь!»

Резко просыпаюсь, судорожно дышу, не понимая, где я и что случилось. Руку тянет повязка. Свечи озаряют золотые узоры стен.

Я во дворце.

Одна в постели.

Сигвальда нет.

И только повязка на руке доказывает, что дух Викара и золотой лев — не сон.

Снова оглядываюсь.

Из одеяла поднимается белая кошачья морда.

— Где Хоршед? — сбивчиво шепчу я. — Он в порядке?

— Мурр, да. — Кошка щурит голубые глаза. Вдруг нависает над моим лицом, оскаливает зубы. — Зачем ты назвала Викару его имя?

— Это случайность, — торопливо шепчу я. — Я позвала Хоршеда в кошмаре, и вдруг… вдруг…

Сдавливаю виски ладонями. Глаза жжёт от слёз. Кошка отскакивает и выгибает спину. А у меня сердце разрывается от ужаса: Хоршед мог умереть, мог погибнуть из-за меня!

— Что всё это значит? — бормочу я. — Что произошло?

Облизнувшись, кошка садится. Пристально смотрит на меня. Я утираю слёзы.

— Мы духи мест, — тихо мурлыкает она. — Я, Викар и многие другие вроде нас. Кто-то сильный, кто-то не очень. Мы способны управлять местом, в котором возникли. Твой род и род Императора владеет даром видеть нас, приносить нам питательные жертвы, усиливать своей кровью. Твоя семья была связана с Викаром. Кто-то из ваших предков кормил его кровью, так между вами возникла связь.

Она охватывает лапы хвостом, смотрит на складки покрывала и снова поднимает взгляд на моё лицо, щурится:

— С помощью духов Император захватывал города. Но Викара покорить не смог, поэтому запретил селиться в старом городе, чтобы живущие там люди не питали его силой. Естественно Викар за это возненавидел Императора ещё больше.

— Он называл его сыном… огня и песка.

Кошка закрывает и открывает глаза:

— Викар связан с морем, твои предки по отцу жили на берегах моря, его стихия — вода. Стихия Императора — огонь, солнце. Понятно нежелание Викара отдавать тебя в нашу семью: кровь общих потомков могла стать для него непригодной или недостаточно питательной.

— А теперь Викар…

— Кажется, он уничтожен. Впрочем, о духах трудно сказать такое наверняка.

— Хоршед…

— Лучше называть его Императором, безопаснее.

— Что это за власть имени? Почему она так опасна?

— Потому что вложив силу в чужое имя, можно коснуться магии его обладателя. Ты же видела, как Императора поразила магия Викара. И как Викар поджарился на солнечном огне, — кошка улыбается и издаёт довольное мурлыканье.

Я переползаю по подушкам выше, тяну покрывало на грудь, слишком заметную под тонкой сорочкой.

— А почему Император не убил Викара раньше?

Кошка дёргает хвостом:

— Это трудно. Мы и подумать не могли, что Император способен перейти в состояние духа. К тому же Император вовсе не кровожадное чудовище, он не убивает без необходимости.

Прикрываю глаза. Мне жгуче, до крика стыдно, что из-за меня Хоршед оказался в опасности.

— Где он? — глухо повторяю я.

— В своих покоях. — Кошка вытягивается на кровати.

Под пристальным взглядом небесно-голубых глаз я накидываю халат. Белый дух меня не останавливает.

***

Вот и третий день беспробудного сна Мун прошёл, а я так и не знаю, проснётся она или подонок Викар утянул её за собой.

Наливаю из кувшина в кубок ещё вина. Пряный запах ударяет в ноздри.

И того, почему Мун сказала ему моё имя, я тоже могу не узнать.

Обхватываю золотую ножку кубка. Драгоценные камни упираются в ладонь. Я поднимаю кубок и пью в надежде изгнать мрачные тошнотворные мысли.

Допиваю до дна. Заглядываю в золотую полость.

Поднимаю взгляд, и сердце пропускает удар.

Мун стоит напротив. Шепчет бледными губами:

— Прости. Это вышло случайно. Я ни за что не сказала бы твоё имя, я просто позвала тебя во сне.

Кому другому я бы не поверил, но ей верю безоговорочно. Потому что хочу, чтобы это было правдой. Потому что иначе будет слишком больно.

Она бледна, и я прошу:

— Садись.

Из всех кресел Мун выбирает софу, на которой сижу я. Какая опасная близость.

С тоской думаю о том, что Сигвальд не казался слишком уж обеспокоенным состоянием Мун, и я не понимаю такой холодной любви, ведь во мне всё кипит и пылает.

— Почему ты пьёшь? — тихо спрашивает Мун.

Пряное вино обволакивает рот терпким вкусом, мутит ум, но не освобождает от мыслей о том, что Мун — вот она, рядом, стоит лишь протянуть руку.

— Я несчастен, — шепчу я.

— Разве ты можешь быть несчастен? Ты имеешь всё, что пожелаешь, и владеешь огромной страной …

Но не тобой!

— Иногда этого недостаточно, — невыносимо тянет к ней.

Так не может и не должно тянуть к женщине. Все мысли заняты ей, она вся передо мной. Смотрю и вижу не только красивую девушку. Совсем не вижу в ней жену сына. Я вижу Мун во все моменты наших встреч реальных и вымышленных мною в часы одуряющей тоски по ней.

Вижу лишь желанную женщину, и это невыносимо, страшно.

— Мун… — рука сама тянется к ней. Позволяю пальцам коснуться её губ, очертить.

Зрачки жёлтых глаз расширяются, её дыхание сбивается. Нутром чую — стоит поцеловать эти губы, обнять тонкий стан — и никаких возражений не будет.

С невыносимой ясностью чувствую, что она тоже хочет меня.

Не верю, но знаю.

— Мун, — зажмуриваюсь, чтобы не видеть её, чтобы бороться… с чем и зачем?

— Хоршед…

Её голос — сладкий мёд и хмельное вино, она…

Моя воля разбивается вдребезги. Открываю глаза и хватаю Мун, притискиваю к себе и целую, целую…

***

Не могу сопротивляться охватившему меня волнению и жару. Не хочу. Плавлюсь в сильных и нежных руках, скользящих по моим бёдрам. Тёплые зелёные глаза неотрывно следят за мной, поглощают.

Не хочу думать.

Не хочу бояться, что он оттолкнёт.

Обнимаю плечи Хоршеда и запрокидываюсь, обхватывая его коленями. Запах пряных трав, вина, корицы, тяжесть его тела разливают во мне пламя немыслимого желания.

Фрида права — с любимым не страшно.

Поцелуй за поцелуем. Теперь я жадна до них, дышу ими. Опираясь на локоть, свободной рукой Хоршед скользит по моей груди, судорожно тянет ткань, точно не может терпеть или боится, что нам помешают.

Прижимается лбом к моему лбу. Дыхание обжигает моё лицо:

— Я хочу тебя больше жизни.

Поцелуй мешает ответить. Но я тоже хочу и немеющими пальцами распутываю золотой шнур пояса, чтобы обнажиться перед Хоршедом. Плевать на всё. Распахиваю халат, подтягиваю тонкий подол сорочки.

— Возьми меня, — не узнаю свой сиплый, томный голос.

Хоршед садится на колени и яростно срывает с себя рубаху и дорогой пояс. Я любуюсь мощными мышцами и ужасаюсь боли, с которой он получил столько шрамов. Его высвобождённая плоть больше не пугает.

Сглотнув, окинув меня болезненно-нежным взглядом, Хоршед склоняется. Стальные мышцы прижимают мои груди. Я растворяюсь в поцелуе и ощущениях. Желание слишком велико, от прикосновения между ног я судорожно всхлипываю и подаюсь навстречу.

Он очень горячий, первое мгновение его движения безумно приятно, и вдруг, точно лопается струна, меня пронзает боль. Хоршед застывает. В его ярких глазах — вопрос. Тяжело дышу. Боль медленно отступает, но немного страшно. Потянувшись, Хоршед целует меня в лоб. Утыкается своим лбом возле моего виска. Тяжёлое дыхание над ухом, я дышу в унисон. Тепло возвращается в меня, жар, желание. Словно чувствуя это, Хоршед продвигается дальше так мягко и плавно, что огонь разливается по всему телу. Запускаю пальцы в чёрные кудри, дышу им. Чувствую каждый изгиб сильного тела, каждый вздох. Пальцы Хоршеда оказываются в моих волосах.

— Хоршед…

Слитые в одно целое, дыша в такт, мы лежим, пока боль не отступает окончательно. Упёршись локтями над моими плечами, сложив ладони на моей макушке, целуя в губы, Хоршед начинает двигаться. То плавно, то чуть резче, мелкими уверенными толчками, и я утопаю в сумеречном жару. От низа живота раскатываются волны жара и сладких судорог, каждый толчок — вспышка удовольствия. Хоршед больше не целует, позволяя хватать ртом воздух, стонать, задыхаться.

Я больше не могу гореть от удовольствия, но хочу продолжать. Толчки всё увереннее, резче, и вдруг меня окатывает удовольствием, волна жара прокатывается долго и протяжно, выгибая меня. Вскрикиваю от страха перед этим ослепительным ощущением, невыносимо сильным от того, что Хоршед продолжает двигаться. Судорога катится по телу, сжимая, и когда она отступает, становится спокойно и хорошо.

Слишком хорошо. Цепляясь за Хоршеда, чувствую, как он наполняет меня текучим теплом, и замирает, хрипло дыша. Обмякает, но не настолько, чтобы больно придавить. Охватившая меня истома очень приятна, но куда приятнее ощущать на себе и в себе Хоршеда, слышать стук его сердца, его дыхание. Обнимаю широкие, стальные плечи — только бы не уходил.

— Если останусь на тебе, — шепчет Хоршед, — захочу продолжения, а тебе надо отдохнуть… привыкнуть.

Киваю, хотя соображаю плохо. Выскользнув из тисков моих коленей, Хоршед вытягивается на краю софы. Сдвигаюсь к стенке, и он придвигается плотнее. Его пальцы скользят по моей груди. Даже лёгкое прикосновение невыносимо приятно.

Заставляю себя сосредоточиться и посмотреть в зелёные глаза. Я должна попросить не прогонять меня, не винить за страсть, оставить рядом с собой, но язык тяжёлый, как и мысли. А мне ведь столько надо сказать.

И страшно тоже.

Хоршед обнимает крепко-крепко, шепчет:

— Не хочу тебя отпускать, не хочу никому отдавать. Ты моя.

— Не отпускай, не отдавай. — Вдыхаю горячий запах его кожи и произношу, вся трепеща от этого блаженства. — Я твоя.

***

Солнце восходит, а я всё смотрю на спящую на моём плече Мун, слежу за движением света и теней на её лице, за блеском золотых волос. Слушаю ровное дыхание.

Думаю о том, какой я дурак, что не сообразил, почему с меня сходила печать проклятия. Радуюсь, что сын оказался таким… слабохарактерным и её не тронул.

Наверное, я даже Викару благодарен, ведь он ускорил то, против чего так боролся.

Закрыв глаза, прижимаюсь лбом к виску Мун. С ней спокойно и хорошо. Я лежу долго-долго, и в мыслях витают немного глупые, но очень приятные идеи.

Чувствую, как просыпается дворец.

После превращения в солнечного льва мои способности усилились. Переживания их обострили или повлиял дар Мун — не знаю, но постараюсь лучше узнать свои возможности, чтобы больше никто не смог украсть её у меня.

Мне достаточно желания, чтобы узнать, когда просыпается Фероуз.

Осторожно высвобождаю плечо из-под Мун. Она крепко спит, но я не боюсь оставить её одну: её сторожит Сефид, её будет сторожить моё нечеловеческое чутьё.

Одевшись, прохожу по тихому, сумрачному дворцу, то и дело возвращаясь мыслями к Мун, убеждаясь, что она спит в моей постели.

Стучу к Фероузу.

Он ещё в халате, завтракает любимыми сладостями. Смотрит на меня исподлобья. Наверное знает, что Мун ночевала у меня.

Придвигаю кресло и сажусь напротив. Фероуз жестом отправляет слуг прочь. Едва они исчезают, я распоряжаюсь:

— Переговори со жрецами, пусть расторгнут брак Мун и Сигвальда. Организуй нашу с ней свадьбу. С чувством, с толком, с расстановкой, чтобы всё как подобает.

Жду, что он напомнит о возможных проблемах с наследованием, но Фероуз улыбается:

— Казначей нас убьёт.

И я смеюсь, потому что на сердце легко.

***

Снова ночёвка в столичном доме, на этот раз в по-настоящему родительском. Снова суета, шум на улицах Нового Викара, радостные крики. Снова трепет, но не страха, а предвкушения, хотя и первая, и вторая, и далее по списку брачные ночи у меня длились уже две недели. И всё же особая радость — войти в дом любимого мужчины женой и полноправной хозяйкой.

Мама пускает слезу, Фрида сияет от счастья. Мне немного жаль, что её свадьба была скромной, спрятанной за белыми стенами дворца, но эта мысль исчезает, едва на улице усиливается шум.

Подхватив тяжёлый подол золотого платья, бросаюсь к окну, высматриваю Хоршеда среди гостей. Его статная фигура и сверкающий на чёрных кудрях золотой венец с рубинами притягивают взгляд.

На меня надевают диадему, и она разливает волшебный свет, рубиново-бриллиантовый узор на моём платье ослепительно сверкает.

Сердце обмирает.

Мы расстались с Хоршедом вчера вечером, а я уже до безумия соскучилась. Так хочется оказаться в его руках.

От нетерпения чуть не бросаюсь к дверям, но вовремя останавливаюсь.

Створки распахиваются, и всё затмевают зелёные, светящиеся счастьем и любовью глаза.

Не слышу ничего. Весь мир сосредоточился на Хоршеде. Я вся трепещу. Он берёт меня за руку.

Сбоку мелькает факел — это мама собирается нести церемониальный огонь. Я смотрю в глаза Хоршеда, и он смотрит на меня. Мы улыбаемся друг другу и едва не врезаемся в дверь. Нас направляет Фероуз, что-то ворчит. Гости смеются. Но нам с Хоршедом всё равно.

Мы проходим через украшенные цветами комнаты под фонтаны цветов и риса, мы встаём на повозку, и Хоршед везёт меня в наш дом на вершине горы.

Обнимая меня за талию, он склоняется и щекотно говорит в ухо:

— Я так соскучился по тебе за эту ночь.

Смеюсь. Ловлю его взгляд. Одними губами отвечаю:

— Я тоже. Безумно.

С колесницы, остановки которой мы не заметили, нас сводит едва сдерживающий смех Сигвальд.

Наши с Хоршедом руки связывает тот же священник, что заключал мой предыдущий брак и брак Фриды, но только теперь эти связывающие судьбы ленточки на руках действительно меня трогают, кажутся чем-то незыблемым, важным. Нужным.

И даже без них мы с Хоршедом держимся за руки.

В пиршественном зале я недоуменно останавливаюсь: женские и мужские столы стоят вместе.

Хоршед наклоняется, его чёрные кудри ложатся на моё плечо.

— Знаешь, в чём прелесть императорства?

Осторожно качаю головой, боясь уронить сияющий венец.

— Можно менять правила, — улыбается Хоршед и ведёт меня во главу стола. — Не хочу с тобой расставаться.

Если гости и недовольны, то молчат.

Ослепительный венец на моей голове сменяется золотой короной с рубинами.

Столы ломятся от угощений. Музыка заглушает радостные возгласы пирующего за воротами народа, которому выкатили бочки с вином.

Нас с Хоршедом поздравляют и поздравляют, славят наш союз, желают плодовитости, даже не подозревая, что этот пункт мы уже начали выполнять и, похоже, с той самой первой ночи.

Рассеянно улыбаюсь гостям, под столом то сжимая руку Хоршеда, то позволяя рисовать на моей ладони невидимые узоры.

За нас поднимают тосты, но разнузданные пожелания гостей больше не смущают меня, я готова хоть сейчас сбежать с Хоршедом в наши комнаты, упасть в его объятия и выполнить всё, что нам насоветовали.

Только осознание, что скоро окажемся вместе, помогает удержаться среди пьянеющих гостей.

— Это твоя последняя свадьба, Мун, — шепчет на ухо Хоршед. — Наслаждайся.

Понимаю, что он прав. Поднимаю золотой кубок, салютую гостям и наслаждаюсь, ведь мой любимый муж рядом и нам некуда торопиться.

ЭПИЛОГ. Десять лет спустя

Такого переполоха белый дворец не знал давно. Бегают слуги, таскают мебель. Смеются и прячутся среди тюков дети. Из окна третьего этажа я не всегда могу разобрать, какие из этих проказников наши, какие — Фриды и Сигвальда. Зато когда обегают Сефид, сразу ясно, что наши.

Вышедший из дворца Фероуз пытается усмирить стайку ребятишек, в числе которых и его внуки, но дети лишь смеются над старым магом. Он грозится выстегать их зачарованными хлыстами, но Фероузу доступны только масштабные действия, тонко работать он не может. Бывало даже песчаными бурями мимо ворот промахивался, и многие его деяния, в том числе и зачарованные хлысты, якобы оставлявшие незаживающие раны — только легенды.

Но дети об этом не знают, смирнеют. Носильщики быстрее переносят вещи.

Тихий шорох одежды за моей спиной, тёплое прикосновение к бёдрам, и Хоршед целует в шею. Обнимает меня и тяжко вздыхает.

— Не переживай за Сигвальда, — прошу я, поглаживая обнимающую меня сильную руку, потирая почти незаметный шрамик на тыльной стороне его ладони.

— Да какой из него король, — вздыхает Хоршед и качает головой.

Завитки его волос щекочут мою шею.

— Он вырос и возмужал, — напоминаю я. — И в его голове теперь не только поэзия.

Продолжаю гладить его по руке. Мне тоже жаль расставаться с Сигвальдом, а особенно с Фридой, но у нас пятеро детей, и у них четверо — слишком много наследников для одного дворца. Да и Фриде тоже, наверное, хочется почувствовать себя хозяйкой в своём доме, так что выделить им часть завоёванных у северян пять лет назад земель — хорошая идея. Там есть куда вложить проснувшуюся жажду деятельности Сигвальда.

— Мы будем их навещать, а они нас… — продолжаю увещевать себя и его. — Да и не такая у нас скучная жизнь, чтобы нуждаться в компании.

Крепче обнимая, Хоршед усмехается мне в затылок. А я млею от его близости, как и десять лет назад.

Дети всё же опрокидывают тюк с вещами. Фероуз трясёт руками, слышится:

— …позор на мои седины… изверги… никакого порядка…

— К тому же сейчас только вещи увозят, — шепчу я. — У нас есть время попрощаться.

Наша младшенькая — златовласая Лиона — подбегает к Фероузу и обхватывает его за ноги. Он ещё ворчит, но без прежнего воодушевления.

— Вот женский угодник. — Хоршед цокает языком. — Чем старше, тем более падок на хорошеньких девушек. Ещё пару лет, и Лиона совсем сядет ему на шею.

В ворота входит чиновник по долговым обязательствам и двое писцов с бумагами, а значит, мне пора заняться своими обязанностями императрицы.

— Надеюсь, ты недолго, — шепчет на ухо Хоршед и прикусывает мочку.

И хотя объём документов в руках писцов обещает много работы, я улыбаюсь и отвечаю:

— Ну разве могу я надолго задерживаться, когда ты меня ждёшь?

— На моё счастье — нет. — Хоршед разворачивает меня к себе и целует в губы.

Его поцелуй трепетно сладкий и горячий, светлый и согревающий, как солнце.

КОНЕЦ

Больше книг на сайте - Knigolub.net